Far away, long ago...

Far away, long ago

Glowing dim as an ember

Things my heart used to know

Things it yearns to remember...

             Ночь. Золотистый свет фонарей, лившийся из трех окон, полосками пересекал паркет просторной комнаты. Подрагивало пламя двух свечей на письменном столе у стены, напротив двери. Висела спокойная, странная тишина. Всё как будто молчало, тая секрет, и комод у входа, и белая сложенная на нем скатерть, и письменный стол, и тяжелые красные шторы, временами трепетавшие от сквозившей в оконной раме струйки ветра. Звезды заглядывали в комнату и позвякивали. Вдруг скрипнула половица. В застывшую комнату вошел Джеймс Бонд, живой походкой подошел к столу, скрипя ботинками, схватил серебрянный подсвечник, так что пламя накренилось и затрепетало, и зашагал к выходу. Вдруг холодный ветерок затеребил его волосы. Бонд остановился в полоске теплого света фонаря, глянул в окно: звезды мерцают себе, подмигивают. Бонд вздохнул. Сердце отчего-то сжалось. Все волнения и вся боль этих тяжелых, долгих трех лет, все пережитое им вдруг всколыхнулось разом, одновременно. Он вспомнил и оставленную сцену, и секретные документы, и Шерлока, и Уильяма, и Морана, и схватки, в которые они поподали, и последнее дело. А потом... потом три года неизвестности, сомнений, угрызений совести. А сейчас и Моран, и Уильям, и Шерлок дома, все мертвецы воскресли, а ему отчего-то все равно больно, так, что петь хочеться. Все мертвецы воскресли, а она? Звезды мерцали в его глазах. Мерцали, позвякивая, как колокольчики. Мигали с серебрянным звоном. Ему вспомнилась песня, которую он пел ещё на сцене, в белом платье и с жемчугом в волосах. Не помня себя, он стал напевать её. Тихо, неспешно, вспоминая давно забытый мотив, ловя ухом звон звезд-колокольчиков. Он поставил подсвечник на подоконник и глянул в бархатное ночное небо. Песня наростала, и все более глубокие и сильные ноты раздавались в комнате, разносились эхом. Вдруг Бонд шагнул одной ногой назад и выставил руку. Он вспоминал танец, который сопровождал эту песню. Тогда, на сцене, в белом платье. Сам того не заметив, он начал танцевать. Руки и ноги, не слушаясь разума, самовольно делали гибкие и точные движения, собирая на сером костюме рябь глубоких складок. Песня гулко раздавалась, он танцевал, и в порыве кружения стянул с комада белую скатерть, накинул ее на плечи. В теплом свете уличных фонарей он пел, танцуя что-то, похожее на вальс, но вальс одного.       - Ну где этот Бонд,- пробормотал Моран, подходя к приоткрытой двери,- Что он там разголосился? Просили же принести две несчастные свечки...- причитания оборвались, стоило заглянул в щелку. Бонд танцевал! Что это на него нашло?       Да, она вспомнила себя! На одной строчке обвила снежную скатерть вокруг шеи и талии, как греческая статуя, прихватила ее одной рукой, как прихватывают бальное платье при реверансе, прокружилась в снежных складках в вальсе и плавно вернула скатерть на плечи. Бонд замерла, тянув звучную ноту и протягивая руку к звездам, встав одной ногой на цыпочки, так что серые брюки стянулись складками и открыли лакированые ботинки. Вот она запела новую строфу, сложив на груди руки и наклонив копну золотистых волос, затем вдруг вскинула голову, распахнула голубые глаза, в который блеснуло отражение звезд, шагнула назад, растянув на плечах и раскинутых руках серебрящуюся скатерь, и вновь закружилась по комнате в выверенном танце. Музыкой служил ей собственный звонкий голос и эхо. Она забылась, утонула в воспоминаниях. Ну душе становилось легче. Она раздовала любовь и боль звездам, что с любопытством на неё смотрели, позвякивая и подмигивая.              В какой-то миг Ирен привиделась она сама в белом платье, с жемчугом в волосах. Ослепило видение театра с сверкающими свечами и золотом. Она одна напротив тысячи с восхищением прикованных к ней глаз. Пела она, Бонд в сером пиджаке, и пело видение в воздушном белом платье, и в её голове их пение слилось в одну сильную, глубокую ноту. Таких нот она никогда в своей жизни ещё не пела.              Вот белое платье и ослепительный театр рассеялись, и появились другие видения, незнакомые ей лица, пятна бала, золото эполет, послышался смех и звон бокалов, и она кружилась среди аристократической толпы, среди забытых лиц, никем не замечаемая, она, Бонд в сером костюме, и она, Ирен в белом платье, с жемчугом в волосах. Вот в темной комнате из фонарного света воплотились неясные видения Шерлока, Уильяма, Альберта, Морана, и её, Ирен Бонд, в сером костюме и с родинкой под глазом. Песня кончалась, и она пела последние, глубокие, полные боли и любви строчки. Любви и боли к кому? Не знала, она не знала, она просто пела, и все её чувства, все привязанности и вся боль жизни её слилась в этой песне, в этих глубоких и томных нотах. Кто она, мертвая Ирен Адлер или живой Джеймс Бонд? Это всё, всё она, всё вместе, сейчас так чувствовало ее сердце. И не хотелось больше называться мёртвой.       Моран замер, не смея шелохнуться. Сердце его стучало быстрее от этой песни, от того, как Ирен пела, обликая всю жизнь, чувства, боль и мысли в глубокие ноты. Он не разбирал слова, голова его поехала кругом, но он слышал, и эта песня, и голос Бонда, и ее танец, свет её глаз ударили ему в виски. Он вдруг увидел перед собой её душу, глубокую, раненою и прекрасную, как теплый свет уличных фонарей, освещающих ночной город, приветливый и утонченный свет.       Она вновь протянула руку к звездам, и голос ее замер. Эхо ещё дрожало под потолком. Пламя свечек трепетало. Повисла тишина. Звезды мерцали, подмигивали, позвякивали. Ирен забралась руками в золотые нити волос, закрыла большие голубые глаза и усмехнулась. Схватила подсвечник, дунула, и пламя погасло. В темной комнате она стояла, в полоске фонарного теплого света, и струйки серебрянного, как ее костюм, дыма вились вверх и рассеивались. Теперь все дома. Дома Морон, Уильям и Шерлок. Дома Ирен Адлер.       "Ребята заждались меня,- подумала она, улыбаясь,- Эх ты, Моран! Как хорошо, что все вы вернулись!.."       Бонд зашагала к двери, паркет заскрипел. Скинула с плеч скатерь на комод и вышла. Моран прислонился к стене, за дверью, и в темноте Бонд его не заметила.       " Прости меня, Ирен, Бонд, кто бы ты ни был,- подумал он,- Чтоб мне провалиться! Больше я тебя не оставлю, никогда! Никогда!"