а может быть пройдет (не похоже)

— Вам нужно отметиться в столовой. Гостей ожидают только завтра, если вы не скажете сестрам, что уже заселились, вы останетесь без обеда, — он улыбается. — Спросите меня, как я об этом узнал. Это не самый красивый мужчина, какого Альдо встречал в своей жизни, в этом он уверен. Он преподает в университете, он ходит в театры и картинные галлереи, он видит красивых мужчин каждый божий день, он просто не может вспомнить примеры прямо сейчас, оглушенный картинкой, с которой не ожидал столкнуться. Да, сестры предупредили, что он будет делить номер с другим кардиналом — да, они хихикали, когда выдавали ему ключи, — но он ожидал... Он не знает, чего ожидал. Точно не диснеевского принца на соседней со своей постелью. Пронзительные голубые глаза, правильные черты лица, тонкие губы, высокий лоб. Незнакомец выглядит интеллигентным — и вежливым: в выражении его лица, в том, как он садится, подобрав под себя ноги, есть что-то такое почти виноватое, как будто он хочет убедиться, что не занимает слишком много места (на своей кровати), не помешал ему своим обращением. Но взгляд у него прямой и открытый, без угрозы и без страха; Альдо, обычно подозрительный к новым контактам, особенно когда их инициирует не он, почему-то сразу думает, что вот ему бы он доверил все — свои секреты, стакан в баре, ключи от дома, управлять церковью. У него обнаженные узкие, белые, с нежно-розовой пяткой ступни, и это больше живого человеческого тела, чем Альдо видел с семинарии. У него почти идет кругом голова. Альдо ставит сумку на кровать. Альдо протягивает руку. — Альдо Беллини. Самый молодой кардинал колледжа на данный момент. — Томас Лоуренс, — его руку крепко сжимает чужая: сухая, теплая ладонь, красивые длинные пальцы. У Альдо подгибаются колени, и даже мысли не возникает посоревноваться в том, чье рукопожатие крепче. — Предыдущий самый молодой кардинал. Заставить себя говорить, когда язык занимает весь рот и поверх скапливается слюна — непросто, но Альдо делает над собой усилие. Улыбается (во всяком случае, чувствует, как растягиваются мышцы лица). — Каково там, за чертой старости? — Начинайте инвестировать в ортопедическую обувь уже сейчас. Они размыкают руки (рука Альдо его не слушается, безвольная, пальцы цепляются за чужие дольше чем прилично). Они смеются. Альдо нравится с ним смеяться. Томас уже сутки здесь — приехал одним из первых, провел эту ночь один в пустом крыле Каса Санта Марты («встретили привидений?» — «только какого-то монаха, который сказал, что живет тут уже триста лет и ни одного не видел»), пропустил обед и ужин из-за накладок с регистрацией и был слишком по-британски вежлив, чтобы поругаться на этот счет с сестрами. Он рад соседу; он совсем не расстроен, что больше не «самый молодой» из кардиналов (Альдо верит), и будет очень рад показать Альдо красоты Ватикана, если он захочет (Альдо хочет). Он отпускает Альдо в их общую ванную, чтобы он мог переодеться в приватности (они продолжают переговариваться через дверь, и дважды Альдо, забывшись, выглядывает в комнату, чтобы показать жестами размеры сэндвичей в самолете и другие важные, никак не терпящие отлагательств вещи); на раковине в ванной стоит зубная паста, лежит вскрытая одноразовая бритва, и Альдо делает все, чтобы не думать о том, что Томас был в этой ванной этим утром, был прошлой ночью, в состоянии разной степени раздетости, один. Это ход мысли, недостойный не только служителя церкви, но и просто нормального человека. Зеркало безжалостно показывает лихорадочно блестящие глаза и розовые кончики ушей. Альдо репетирует отговорку про акклиматизацию и сезонную аллергию. Большинство кардиналов приедет только завтра, к самому началу конклава, но Ватикан уже закрыт для туристов, и если держаться в стороне от Сикстинской капеллы, которую сейчас оборудуют под нужды голосования, можно представить, что во всем этом городе они одни. Они все равно держатся до странного близко друг к другу. Томас складывает руки за спиной, Альдо позволяет своим болтаться вдоль тела; его пальцы иногда задевают край одежды Томаса. Их плечи порой сталкиваются. Томас рассказывает про историю Ватикана. Про Рим. Про климатическую и культурную разницу между Италией и Великобританией, и про то, что он так и не научился ценить кофе, но скучает по хорошему чаю. Альдо рассказывает про Америку и про дальних родственников на севере Италии. Про то, что ему нравится Милан и совершенно не понравилась Венеция (мокро и серо — Томас улыбается и говорит, что ему должно быть в самый раз). Что он страшно любит итальянский кофе, но рсикнет его выпить только наутро. Хочет спросить, какого Томас мнения о некоторых животрепещущих для церкви (и для Альдо) вопросах, но не может набраться смелости. Спрашивает вместо этого: — Уже думали, за кого будете голосовать? Они почти не говорили про сам конклав до этого, как будто приехали не принимать участие в событии, которое определит судьбу церкви на следующие несколько десятков лет, а на обычную теологическую конференцию, и могут себе позволить праздную болтовню ни о чем. Томас затихает, и Альдо клянет себя, думает, что испортил момент, спугнул настроение; добавляет быстро и виновато: — Я знаю, что сговоры противоречат духу конклава, я не это имел в виду, дело просто в том, что я мало кого из наших дорогих коллег знаю, я сам меньше года как кардинал... — Нет-нет, я понимаю, — заверяет Томас, — я просто задумался. Признаться честно, я ведь тоже кардинал без недели два года... Они молчат какое-то время. Альдо с коротким циничным смешком выдыхает себе под нос: — Боже, нас вообще не должно тут быть, — и тут же поправляется: — Я не ставлю под сомнение выборы, сделанные папой, земля ему пухом... — но не успевает закончить, потому что Томас снова смеется, и тревога не просто проходит — на сердце становится легко, как не бывает даже после исповеди. — Я думал об этом же всю дорогу сюда! Как мы можем участвовать в конклаве, да мы едва закончили семинарию! — он впервые за всю их встречу эмоционально всплескивает руками. В свои сорок пять Альдо не чувствовал себя вчерашним семинаристом уже больше десятка лет, но прямо сейчас это чувство возвращается к нему, наполняет совершенно детской шаловливостью; он толкает Томаса локтем в бок, усмехается заговорщицки: — Я никому не скажу, если вы не скажете… оставим это между Господом — и нами. Когда веселье стихает немного, Томас продолжает серьезнее — и у него такой голос, что его действительно хочется слушать (и слушаться): — Каждый из наших коллег может быть достоин голоса... все же я, пожалуй, буду голосовать за кардинала N. — я много общался с ним, когда работал над своей докторской. Он не тот человек, который будет искать власти ради власти, и у него есть очень четкие планы на то, что он хотел бы изменить в церкви. Это больше, чем можно сказать о многих претендентах. Альдо закусывает щеку. Старается выглядеть в меру заинтересованным. Будущий папа не только должен быть хорошим человеком и католиком. Важно знать его мнение о многих вещах. Нищета. Климатические изменения. Войны. Аборты. Что твой избранный кардинал думает о геях? — Что он думает насчет разводов? — Разведенные люди все еще заслуживает причастия. Что может быть хуже, чем отвернуть людей от церкви, когда она им нужнее всего, — немедленно отвечает Томас. Альдо кивает. Томас не выглядит жестким консерватором, но никогда нельзя быть уверенным. А геи? Геи заслуживают причастия? — А что насчет возврата к службам на латыни? Томас фыркает, качает головой. — О, с этим к кардиналу Тедеско… — Альдо приподнимает бровь, Томас отмахивается: — Еще познакомитесь. Но, нет, что бы кто из нас ни думал на этот счет, это просто невозможно. Мир шагнул далеко вперед. — Разумно, — Альдо снова кивает. Пытается убедить зачастившее сердце, что ничего страшного не происходит, что в худшем случае Томас скажет, что геи должны гореть в аду, и им придется не согласиться во взгляде на этот вопрос. Не в первый раз. — И как насчет толерантности... к другим религиям? Как насчет толерантности к д р у г и м? Альдо жует щеку до металлического привкуса в слюне. Вопрос вертится на языке, и его обязательно надо задать, но каждый следующий момент кажется все более неподходящим. Томас так сильно ему нравится. Он не хочет разочароваться. — Мы много об этом говорили, — отвечает Томас с некоторой гордостью, как ребенок, довольный, что раньше других в классе понял смысл библейской притчи и получит от учителя золотую звездочку. — Время крестовых походов прошло. Мир — превыше всего. — Кажется, он имеет шансы мне понравиться, — Альдо улыбается, дернув уголками губ. — Я вас представлю, когда он приедет, — оживляется Томас. — Вы тоже должны ему понравиться (Альдо сдерживает недоверчивый смешок). Дело даже не в голосовании — если быть честным, я не думаю, что у него есть шансы на победу, даже если мы оба отдадим ему свои голоса; но просто как собеседники... Бесконечной мудрости человек. Без его поддержки я бы еще правил и правил свой тезис! — В будущем, если нужда будет помощь, можете обратиться ко мне, — говорит Альдо, глядя на фигурные кусты вдоль дорожек с повышенным интересом. — Я все-таки занимаюсь этим профессионально. Томасу требуется едва ли доля мгновения, чтобы соединить, и он приподнимает брови. — Вы преподаете? — Уже почти семь лет, — кивает Альдо, — с тех пор, как защитил свою докторскую. Он добивается своего — Томас ахает, останавливается и хватает его под локоть, всего на мгновение, просто чтобы заставить обернуться к себе (Альдо все равно смотрит мимо него, щурится через очки на статуи вдоль стен, любуется красотами). — Семь лет? Мой дорогой, вы защитили докторскую, когда вам было... боюсь даже считать! — Альдо уже чувствует, как жар с ушей переползает на скулы, и молится, чтобы это было не так очевидно со стороны. — Вы не иначе как какого-то рода гений? — Мне об этом говорили, — соглашается Альдо. — Я предпочитаю считать, что это просто трудолюбие. — И скромный, — Томас улыбается так светло, что Альдо приходится часто заморгать, как от прямого луча солнца в глаза. — Может быть, мне стоит голосовать за вас? — Прошу вас, нет, — ужасается Альдо, сам впиваясь в его предплечье обеими руками; сердце подскакивает до горла и бьется там, как птичка о прутья клетки, и не понятно, от чего больше, от искреннего страха перед малейшей перспективой проснуться завтра новым папой или от такого комплимента, от высшей степени признания. Томас по-доброму хлопает его по побелевшим пальцам, и Альдо, смутившись, быстро его отпускает. Томас ему нравится. Что важнее: он нравится Томасу. Он не может заставить себя спросить. И не спрашивает. Они заканчивают прогулку, когда становится слишком зябко; они идут в столовую, и Томас лично проверяет, чтобы Альдо получил свою порцию ужина. В зале всего несколько кардиналов, приехавших тоже немного заранее, они обмениваются с ними короткими кивками, но садятся отдельно, и Альдо преследует булькающее, пузырящееся чувство, что он снова в старшей школе, и самый красивый мальчик его курса попросил позаниматься с ним латынью. Томас рассказывает ему все, что знает о других кардиналах, имеющих шансы стать новым папой, хотя мог бы рассказывать о правилах игры в крикет, Альдо бы слушал так же внимательно. Расслабленный вечерний свет золотит его русые волосы, подсвечивает пушок на щеках и розовую каемку ушей. Сестры смотрят на них странно, и слишком часто проходят мимо их столика, и Альдо немного панически пытается стереть со своего лица идиотски-влюбленное выражение, но потом Томас наклоняется к его уху и шепчет: «они не часто видят здесь горячих молодых людей», и желудок Альдо делает сальто. Томас, совершенно не замечая оказанного эффекта, подталкивает его локтем в бок и кивает в сторону одной из сестер, которая быстро отворачивается, как только Альдо поднимает взгляд. Томас совершенно уверен, что она смотрела на него. Альдо не говорит ему, что за последние тридцать лет его жизни ни одна встреченная им женщина не распознала в нем потенциального партнера — если Господь не дал британцам гей-радар, значит, так было нужно; Альдо прекрасно понимает, что сестры засматриваются на Томаса, и он не имеет права беситься, но бесится и втайне желчно радуется, когда ужин подходит к концу и он может, наконец, увести Томаса подальше от жадных глаз. В приватности личного номера не становится лучше, мучения Альдо просто принимают новую форму. Томас идет в душ первым. После него остаются клубы пара в воздухе и полностью запотевшее зеркало — он виновато улыбается, завернутый в махровый халат поверх пижамы. Замерз. Альдо, напротив, стоит под холодным душем, пока не перестает чувствовать плечи, и потом безжалостно растирает ледяную кожу колючим полотенцем. В темной комнате его встречает оранжевый огонек лампы — Томас читает книжку в мягкой обложке, название Альдо не может разобрать без очков, но точно интересная, потому что на звук открывшейся и закрывшейся двери Томас даже не поднимает взгляд. Его пижамная рубашка застегнута по самое горло, длинные рукава закрывают руки по запястья; Альдо в обычной майке чувствует себя неодетым и каким-то неподготовленным, как будто для кардинальских ночевок существует дресс-код, о котором его не предупредили. Перебарывая желание надеть второй слой ткани, он встает на колени для молитвы. Всемогущий Боже, Владыка неба и земли... Он привычно возносит хвалу за Божьи благодеяния, просит прощения за совершенные прегрешения. Коротко молится за душу почившего папы. Осторожно подбирая слова, просит послать ему мудрость и стойкость, чтобы сделать правильные выборы на конклаве. Отдельно благодарит за саму возможность принять участие в голосовании, за этот визит в Ватикан, за его красоту, за внимательного и щедрого гида в лице Томаса. Потом становится невозможно избежать этого направления мысли, и Альдо смутно жалеет, что в своих мыслях нельзя прокашляться, замяться и вспомнить про забытый утюг. О чем успел помолиться Томас? Альдо знает его всего сутки, но почти уверен, что его молитвы лишены всякого налета вины, что в них одна сплошная хвала за все хорошее; Альдо даже не завидует, ему хватает смирения признать, что таким ему попросту не быть. Но он всегда может пытаться. Господи, просит он, не столько словами, сколько направленным горячим чувством; Господи, уж не знаю, зачем Ты в Своей милости послал мне его — так Ты испытываешь меня перед конклавом? В любом случае, Господи, не уверен, что Ты рассчитал правильно. Эта ноша мне не по плечу; если уж Ты мне ее отмерил, то хотя бы не оставь и поддержи. Господи, мы оба знаем, что я грешен, и это — худшая из моих слабостей; Ты же не будешь жесток, Господи? Молиться дальше — только ходить кругами. Покой и просветление не снисходят, и если ответ и предполагался, Альдо не может его услышать. Он открывает глаза неохотно; Томас, приподнявшись на локте, смотрит прямо на него, и Альдо беспомощно щурится, но без очков разбирает только бледный овал его лица и короткую полуулыбку. В следующий момент Томас щелкает выключателем маленькой прикроватной лампы, окончательно погружая комнату в темноту. — Извините, я что-то затянул, — говорит Альдо в темноту в его направлении. — За разговор с Господом не извиняются, — отвечает Томас тепло. — Значит, так было нужно. Было-то было. Если б еще помогло. Коротко и тепло они желают друг другу доброй ночи и выспаться как следует к утренней службе. Шелестят простынями и одеялами. Темнота не абсолютная. На окнах пока еще не заперты ставни, луна и фонари за стеной подсвечивают контуры мебели и силуэт Томаса в постели; он ложится на спину, скрещивает руки на груди, переплетая пальцы с цепочкой розария. Одеяло — ровно до середины груди. Альдо знает эту позу хорошо. Все семинаристы знают. И он машинально копирует Томаса, изображая правильного католика, но он знает, что не сможет так уснуть, никогда не мог — в этой позе есть что-то слишком неестественное и сковывающее, мальчиком ему казалось, что он может прямо так и окаменеть (кто знает, откуда на кладбищах берутся эти красивые надгробия со статуями); приходится терпеть долго, даже когда затекают руки и ноги, даже когда начинает ныть от напряжения, с которым он держаит ее ровно, а мышцы лица кажутся натянутыми от того, как плотно он жмурит глаза и поджимает губы, изображая расслабленность. Его дыхание слишком неглубокое и торопливое, не насыщает его кислородом и кажется оглушительно громким в тишине спальни; через шум крови в ушах он еле слышит дыхание Томаса — напротив, ровное и глубокое. Час или больше спустя он доверяет этому дыханию достаточно, чтобы приоткрыть один глаз; и, убедившись, что Томас, кажется, действительно спит сном невинного младенца, позволяет себе перевернуться на бок. Это не происходит быстро — каждый раз, как он чуть-чуть сдвигает тело, шелестя простынями, он замирает и ждет, пока не перестанет бешено колотиться сердце, ждет, пока не убедится, что его бессовестная возня не разбудила Томаса, и потом еще немного, и только потом сдвигается еще немного. Когда он заканчивает этот титанический процесс, от напряжения и усталости ноет все тело; требуется еще несколько минут, чтобы вспомнить расслабить мышцы челюсти. Оставаясь хорошим католиком, насколько это возможно, обе ладони он складывает под подушку, надежно придавливая своим весом. Еще медленнее, еще осторожнее он открывает глаза — не до конца, только до середины, прикрываясь ресницами на случай, если будет замечен. Это не первый раз, когда он лежит на расстоянии вытянутой руки от другого скованного обетами мужчины. Он знает, что делать (и чего не). Томас спит спокойно. Его ресницы не дрожат, губы едва приоткрыты, грудь равномерно поднимается и опускается вместе со сложенными крест-накрест руками — картинка пасторально-чистая, хоть сейчас срисовывай в детский молитвенник. Может быть, он был послан Альдо не для того, чтобы испытать его волю, а чтобы быть напоминанием о том, к чему он должен стремиться, что так отходит ко сну и спит ночами человек, которому не о чем каяться перед Господом. Альдо грешен. Томас красив. Влечение нет смысла даже отрицать, да Альдо и не двадцать и он прекрасно знает, что отрицание делает только хуже и облегчает демонам работу. Он принимает свое желание со всей полагающейся ответственностью; что удивляет его сильнее, так это совершенно не сексуальное желание оказаться ближе. В смутной фантазии, которую диктует его грешная плоть, он подсаживается на край постели Томаса, нависает над ним, скрюченный и неподвижный, как горгулья, и просто смотрит, склоняясь так близко, как это возможно, нос к носу, смешиваясь своим дыханием и его; смотрит, пока не пересчитает все ресницы и мелкие морщинки на красивом аристократичном лице, трещинки на губах и редкие бледные веснушки, едва заметно проступившую щетину. Смотрит и если касается, то едва-едва, чтобы убрать со лба упавшую прядь или почувствовать кончиками пальцев тепло разгоряченной со сна щеки. Нельзя сказать, что он не хочет поцеловать эти тонкие губы, провести языком по шее от челюсти до воротничка, прикусить мочку уха, и если развить эту фантазию, он захочет сдернуть одеяло, запустить ладонь под резинку пижамных штанов и заставить его говорить «Господи, Господи» чаще, чем во время пасхальной службы; но он также хочет тереться щекой о его пальцы, даже если бусины розария будут неудобно вжиматься в кожу, и хочет тронуть арочный подъем стопы, чтобы он подогнул беззащитные пальцы на ногах и рассмеялся сквозь сон. Он хочет его изучить, и запомнить, и спрятать в потайной карман, чтобы вынести с собой после конклава, как бумажку с результатами голосования. Может быть, так выглядит влечение, когда тебе сорок и ты уже слишком стар для мгновенной эрекции от одного вида красивого мужского профиля. Или дело в Томасе. В конце концов, может быть, он просто одержим, и тайный орден ватиканских экзорцистов в любой момент ворвется в эту спальню, чтобы прочитать над ним священные тексты. Господи, как хотелось бы; но Альдо остается со своими демонами наедине до рассвета, смотрит и смотрит на острый профиль перед собой, даже когда глаза кажутся уже совершенно высохшими и раздраженными от редкого моргания, смотрит, пока не замечает совсем короткое шевеление, еле слышный выдох, и в этот момент нужно вспомнить все, чему он учился эти годы, и быстро закрыть глаза, но он медленный и сонный, веки тяжелые от усталости, и раньше, чем он успевает — Томас поворачивает к нему лицо, встречает его взгляд своими голубыми, совершенно трезвыми и ясными, будто и не со сна, глазами, и улыбается с такой нежностью, как будто проснулись они в одной кровати, на соседних подушках, и Альдо имел полное право на него пялиться. Альдо часто моргает, стряхивая наваждение, и снова открывает глаза, чтобы увидеть залитый утренним светом номер и пустую, идеально заправленную постель. Все силы уходят на то, чтобы повернуться на спину и поморгать в потолок. Потом сесть, помогая себе затекшими за ночь руками. Рывком пересечь номер. Томас не мог уйти давно: в ванной все еще мокро и жарко, как в парилке, настолько, что наступать на дно душа голыми пятками больно. Великой силы духа человек, думает Альдо мрачно, и плещет в лицо холодной водой, и радуется, что в запотевшем зеркале не видит свое лицо. На тумбочке, между очочником и библией, его ждет закрытый пластиковой крышечкой стаканчик с кофе и блюдце с какой-то булочкой, накрытой салфеткой. Под блюдцем — бумажка с запиской; Альдо протирает глаза дважды, чтобы удостовериться, что это не продолжение сна, надевает очки, читает аккуратный ровный почерк: «Не стал будить вас на завтрак — похоже, что выспаться вам нужнее. Увидимся на утренней службе. Томас». Он смотрит на записку долго, дольше, чем принимал душ, так долго, что от стаканчика с кофе перестает подниматься пар. Начинается первый день конклава. Сколько дней еще впереди; сколько ночей. Господи, помоги.