distraction

Тедеско говорит руками, и на руки эти Винсент засматривается бездумно, просто потому что на что-то нужно смотреть, и если он смотрит людям в глаза, как его научили, прямо и не моргая, это их «смущает» и «сбивает с мысли». Руки у Тедеско красивые. Широкие ладони, крупные пальцы, блестящий перстень. Мохнатая поросль с проседью, начинающаяся почти у самых костяшек и спускающаяся до запястий, чтобы там нырнуть под манжет. Запястья. Вот что особенно его смущает. Пальцы крупные, а запястья — неожиданно узкие, с выступающей косточкой. Заставляют болезненно задуматься, а какой Тедеско без слоев своего кардинальского облачения, без плаща с высоким воротом и широкими плечами, без фашьи, опоясывающей поперек живота. Вдруг под всем этим он будет тонкий и беззащитный, с трогательно впалым животом, мерзнущий по ночам? Винсент мог бы его обнять и согреть. Или же он будет таким же и даже внушительнее, без наносной шелухи цивилизованности — мохнатый по-варварски, с нависающей над пахом складкой живота. Винсент принимает людей такими, какие они есть, но это не значит, что у него не может быть предпочтений. Массивного Тедеско ему нравится представлять все-таки чуточку больше. Однако же: эти запястья. Он бы их взял в свои руки. Он бы их крепко сжал. Тедеско останавливает свою речь на середине. Пыхает недовольно электронной сигаретой. — Если вам так не интересно, святой отец, я могу не тратить свое и ваше время, — говорит с глухим рыком из самой грудной клетки. Винсент встряхивается, садится прямее. — Простите. Отвлекся, — говорит ему искренне виновато. — Прошу вас, продолжайте, кардинал. Ночью он смело, как шагающий в темную комнату ребенок, представляет Тедеско — массивного, тяжелого и горячего, — на себе. Он редко так думает про мужчин, и особенно про мужчин, сложенных крупнее, чем он — у него с этим мало приятных ассоциаций и много неприятных, про отчаянную борьбу и беспомощность и невозможность это остановить. Но Тедеско, он в этом почти уверен, будет не такой. Тедеско, не считая той их единственной словесной схватки во время конклава, ведет себя как-то даже подчеркнуто вежливо, словно хочет показать всей курии, что с правильным папой он может быть цивилизованным, и дело никогда не было в нём. Кардинала Беллини это сводит с ума, Винсент знает, но любой прогресс есть прогресс, и потом, Беллини тоже нужно держать в тонусе. Пусть. Так что он представляет — жар и тяжесть, сопоставимую с бетонной плитой, прикосновения горячих шершавых рук, и свое игривое «стой», на которое Тедеско отвечает мгновенно, как хорошо дрессированный пес. Разгоняя фантазию до запредельной скорости, закусывая губу — по привычке, чтобы не разбудить спящих рядом, — Винсент думает, что это даже могло бы стать своего рода игрой. Сейчас стой, а сейчас снова трогай, а теперь опять стоп. На сколько хватило бы кардинальской выдержки, что победило бы, преданность папскому престолу или голый инстинкт? На следующей встрече Тедеско не машет руками, но почти непрерывно дымит, и это как будто бы даже хуже. Винсент старается смотреть в глаза, но где глаза, там и губы, и его взгляд нет-нет да сползает туда — каждый раз, как Тедеско подносит электронную сигарету для новой затяжки. Он обхватывает ее кончик губами и втягивает, и Винсент думает — не то чтобы осознанно, это просто само крутится в голове, — что та часть его тела, которую он по-прежнему называет пенисом, что бы ни было написано в медицинской карте, эта часть толщиной будет примерно как эта сигарета, и у Тедеско богатый опыт в том, чтобы такого размера объекты сосать, Господи, прости, это даже не шутка. В какой-то момент Висент понимает с огромным стыдом три вещи: что он давно уже смотрит Тедеско только на губы, что Тедеско не донес сигарету к губам и вопросительно поднял бровь, и что у него горячо пульсирует в паху. Он поджимает губы и пытается понять, что будет хуже, сжать бедра крепче или немного развести колени, и переводит взгляд на безобидный цветок в горшке. От греха подальше. — Прошу прощения, — просит со всей вежливостью. — Не могли бы вы перестать курить, пока мы беседуем? Это отвлекает. — Я не курю, — отвечает Тедеско, и зачем-то вертит своей сигаретой у его лица. — Это вейп. Я парю. А курить я бросил. Тем не менее, он не затягивается ни разу до конца их встречи. Как только Винсент остается наедине с собой, мысли снова возвращаются к тому, как пухлые губы Тедеско сжимаются вокруг небольших продолговатых предметов, и на этот раз у него нет причин останавливаться. Взвесив «за» и «против» и коротко помолившись, он снимает большую часть своего «домашнего» папского облачения, оставшись в носках и футболке, забирается под одеяло и так, под скромным прикрытием от всевидящего глаза Божьего, бережно сжимает пенис в подушечках двух пальцев. Католицизм не одобряет мастурбацию, даже если любой толковый теолог может объяснить, что виной Онана, за которую он и получил кару Божью, была не «бесполезная трата семени». У Винсента никогда не было проблем с воздержанием; впервые он обратился к самоудовлетворению не от любопытства и несдержанности, а в качестве терапии. После аварии, после новостей, изменивших все, после посланного Господом прозрения и отказа от операция он неожиданно осознал, что его отношения с телом испорчены, как с нелюбимым младшим братом, которого он с малолетства игнорировал и винил во всех своих проблемах. Пришлось знакомиться с самим собой заново, через неловкость и смущение глядя на себя в большое зеркало, трогая ладонями грудь, живот, подмышки, кончиками пальцев — родинки и шрамы, выступающие косточки и линию пульса; с трудом находя в этом отражении себя. И если в какой-то момент знакомство достигло той логичной точки, где пальцы ощупали места, которые кроме как в целях базовой гигиены не знали никакой больше ласки, то к этому моменту Винсент уже был уверен, что Господь дал ему это тело, чтобы он пользовался им по своему усмотрению, и не постеснялся продолжать. Он мастурбирует редко, и обычно не представляет реальных людей. Достаточно размытого ощущения чужих ладоней, теплого тела рядом; на худой конец, есть актеры из популярных блокбастеров, безопасно отделенные от его повседневности киноэкраном. Не… знакомые люди, с которыми ему предстоит работать на следующий день, делая вид, что ночью он не использовал их образ в грешных целях. Он бы не стал представлять так Томаса, кардинала Беллини или монсеньора О’Майли; но он договаривается с собой, указывая, что кардинал Тедеско большую часть времени проводит в Венеции, и это достаточно далеко, чтобы не считалось. Винсент щедро смачивает два пальца слюной, проводит с силой по всей длине, теребит головку, представляя вместо пальцев горячий влажный язык, и его прошибает вспышкой удовольствия такой силы, что он нечаянно стряхивает с себя одеяло, беспорядочно пиная ногами воздух. Ему приходится поговорить об этом с Томасом. Не в деталях, конечно; но Томас, бедный, преданный Томас, застрял в роли его исповедника до конца своих дней — или пока Винсент не откроет свои секреты кому-то еще. Винсент не говорит с ним про мастурбацию, потому что он в ней не раскаивается, но во время исповеди речь заходит о мыслях, отвлекающих его от служения церкви, и он называет некоторые, и Томас сдавленно переспрашивает: что? — Похоть, — повторяет Винсент, сплетая пальцы в замок и поигрывая большими друг с другом. — Что странно, если быть честным. Во-первых, я уже не так молод, чтобы это было такой острой проблемой. Во-вторых, я не привык к похоти настолько… личного свойства. Обычно это просто телесные позывы, и я не понимаю, почему здесь и сейчас все мои мысли и фантазии направлены на одного конкретного человека. Может быть, Господь что-то пытается мне сказать? На той стороне кабинки для исповедей царит подозрительная тишина. — Томас, — говорит Винсент мягко, — прошу вас, дышите. Это не кто-то из Ватикана. — О, слава Господу, — вырывается у Томаса. Винсент беззвучно смеется. Может быть, Господь имеет в виду, что на Тедеско, как на блудного сына, должна быть направлена вся его любовь. Движимый этой мыслью, Винсент не сокращает число встреч с Тедеско — напротив, находит повод для пары новых. Бороться с похотью на этих встречах получается с переменным успехом. Тедеско больше не курит при нем, что Винсента приятно удивляет; он развлекает себя фантазией о том, что сладкий вишневый запах однажды выветрится с его одежды достаточно для того, чтобы Винсент мог ненавязчиво принюхаться и узнать, как патриарх пахнет под ним: телесно, мускусно, с извечной ноткой ладана, въевшейся еще глубже, чем вишневый дым, в самые поры. Отсюда недалеко до мыслей о том, какой Тедеско на вкус: его кожа, его пот, его слюна. Он думает про пухлые губы, влажно блестящие от того, как часто Тедеско их облизывает, про поцелуи, про ожоги от бороды на нежной коже щек, когда Тедеско громко, яростно прокашливается. — Нет, ну это просто невозможно! Святой отец! — кажется, еще немного, и он пощелкает пальцами перед лицом Винсента, и Винсенту остается только сгорать со стыда, потому что это целиком и полностью его вина. Его искренние извинения Тедеско пропускает мимо ушей; смотрит прямо, простреливая насквозь своими черными глазами, сводит к переносице густые брови (Винсент гипнотизирует складку между ними). Спрашивает резко: — Что вы скрываете? — Простите, что? — Винсента ошпаривает, как хлесткой пощечиной. Тедеско хмурится сильнее, резко всплескивает руками, вскакивает с места, принимаясь вышагивать по небольшому кабинету (Винсенту не нравится «официальный» папский, в нем он принимает только прессу и заграничных политиков). — Что у вас происходит? Очередной скандал в курии? Заговор? Кто-то болен? Престол получает угрозы от террористов? — чем дальше, тем сильнее Тедеско ажитирован, и тем выше Винсент поднимает брови. — Если церковь под угрозой, и вы умалчиваете об этом, только потому что вам не нравится мой взгляд на Тридентскую мессу… это inaccettabile! Это раскол! Я не потерплю… — Патриарх, прошу вас! Кардинал! Гоффредо! — Винсент с трудом, но добивается того, чтобы разошедшийся Тедеско снова посмотрел на него, и снова тяжело опустился в кресло для посетителей. Винсент складывает ладони у лица в молитвенном жесте, демонстрируя абсолютную чистоту помыслов. — Нет никакого заговора, никто ничего от вас не скрывает. Я просто… Он не хочет врать, но он, очевидно, не может сказать и правду. Помимо того, что это испортит их и без того шаткие отношения, и вообще граничит с харрасментом на рабочем месте, нужно еще учитывать, что Тедеско человек немолодой, и Винсент не хочет нести ответственность за его смерть от остановки сердца. — Я просто человек, — говорит он, и Тедеско не реагирует на это никак: ни словом, ни жестом, ни даже выдохом. Он просто смотрит, не моргая. Винсент первым смущенно отводит взгляд. — Иногда я… отвлекаюсь. И, я полагаю, рядом с вами… так получается, что я расслабляюсь и отвлекаюсь чаще обычного. Прошу, не рассматривайте это как неуважение к вам — это исключительно мое собственное несовершенство. Тедеско молчит еще как-то время и громко фыркает. — Вам нужно больше отдыхать, святой отец, — это звучит почти миролюбиво, даже если Тедеско это не столько говорит, сколько ворчит, как недовольная собака. — Вы же знаете, патриарх. Отдохнем на том свете, — слабо смеется Винсент. — Не хотелось бы, чтобы вы туда торопились, — ворчит Тедеско еще более недовольно. — Вам нужно приехать в Венецию. Тут вас окружают сплошные кровопийцы, которым всё что-то от вас надо — не удивительно, что вы мыслями не здесь. — Я с удовольствием, дорогой патриарх, но организация папского визита потребует времени, — Винсент улыбается виновато, даже не пытаясь указать, что сам по себе такой визит ничуть не похож на отдых, напротив, потребует от него бесконечных публичных выступлений. — Ха. Вам не нужен папский визит, — Тедеско сверлит его взглядом еще пару мгновений, и потом переводит взгляд на фикус в углу. — Я мог бы вас украсть. Он мог бы, это очевидно, Винсент не слишком высокий и для своего роста легкий, а у Тедеско мощные руки и достаточно наглости. По телу пробегает волна мурашек. — Простите? — переспрашивает Винсент севшим голосом. Тедеско дергает плечами, выражая неясную эмоцию. — Поздка в Венецию одним днем. Никаких служб, никаких встреч с паствой. Вообще не выходить из покоев. Скажите, что Тедеско закатил истерику, — он ухмыляется половинкой рта. — Нашел неуважение в том, что он-де таскается на встречи в Ватикан, а папа к нему — нет. Ушел, хлопнув дверью. Опять угрожает расколом и гневными интервью для всех газет, которые согласятся слушать. Что проще дать, чем объяснить, почему нет. Что потратить сутки на то, чтоб его — меня, — успокоить, будет менее затратно, чем потом публиковать опровержения. И приезжайте. Он уходит драматично: громко топоча, ругаясь на итальянском и распихивая локтями всех, кто попадается ему на пути, и красный плащ летит за ним, трепеща на ветру, и еще быстрее летит шепоток — патриарх Венеции не в духе. После этой встречи, но до встречи с деканом и секретарем, Винсент закрывается в кабинете, закрывает глаза и думает про сильные руки, широкие плечи, хриплое «украду» и полузабытую, из детства родом легкость в теле, когда кто-то подхватывает и держит на весу. Кардинал Беллини, ожидаемо, возмущен и требует не раскармливать и без того огромное эго патриарха. Томас не вмешивается, но Винсент видит, как дергается каждый нерв его лица каждый раз, когда кто-то из них говорит «скандал». Решающее слово, в любом случае, за Винсентом. Он просит расчистить ему расписание от встреч на один день и чувствует себя школьником, сбегающим с уроков. Патриарх Венеции встречает его у дворца; обнимает, приподняв немного над землей, улыбается на камеры по-крокодильи хищно, громко заявляет, что им много что нужно обсудить. Во дворце театральность убавляется, расстояние между ними увеличивается. Тедеско вежливо предлагает переодеться в «домашнее», если он так хочет: — Официальная часть закончилась. Чувствуйте себя как дома, святой отец. Винсент развлекает себя, представляя, как послушался бы этих слов, вышел к Тедеско босой в трусах и крестике, собрав волосы с лица проволочным ободком. В реальности, конечно, он не будет так шокировать уважаемого патриарха. Он остается в белом папском. Тедеско снимает один только плащ. Экскурсия по дворцу короткая, и, что удивительно, на глаза не попадается ни человека, словно Тедеско заранее выгнал всех. Зато попадается она. — Ах! Gato! — вскрикивает Винсент нелепо, на мгновение переполненный восторгом и любовью ко всему живому. Успевает смутиться, но Тедеско, крякнув, приседает на корточки, манит кошку к себе, и встает, держа ее на руках как младенчика. Кошка царственно щурит на Винсента глаза: то, что он папа римский, ничего не значит в пределах ее владений. Винсент невыносимо жалеет, что ему нечем отдать ей дань, но он дает обнюхать руку, и она трогает его костяшки прохладным носом. — Это Анна Мария Лючия, — представляет Тедеско. — Ее отец не пошевелится ради гостей, а ее отпрысков мы раздали в прошлом месяце. Анна Мария, скажите папе «привет»… Кошка роскошного серебристо-серого цвета, и Винсента прошивает осознанием: почти такого же цвета кудри Тедеско, блестящие на свету перламутрово-белыми нитями. От желания прикоснуться и узнать, будут ли они такими же мягкими, как кошачья шерсть, пальцы сводит судорогой. Винсент сглатывает. — Можно? — Да, конечно, — Тедеско подставляет кошку, лениво перевернутую пушистым пузом вверх, его рукам. Он сам почесывает ее, видимо, для пущего кошачьего спокойствия; Винсент медлит, но после думает, а какого, собственно, черта, и запускает свою руку в шерсть рядом с его. Он гладит и чешет, наслаждаясь вибрацией мурлыкающего кошачьего тела, и еще больше наслаждаясь возможностью бесстыже соприкасаться пальцами с пальцами Тедеско. Он чувствует, как эти пальцы замирают после первого прикосновения; как после второго Тедеско поднимает на него взгляд. Винсент не реагирует, не смотрит в ответ, даже не краснеет, он продолжает ласкать кошечку. Никаких двойных мотивов. В конце концов! Они всего лишь католики! Церковь не запрещает соприкасаться кончиками пальцев! Даже если от этого мурашки по всему телу. Пальцы потом еще долго покалывает фантомным ощущением тепла. Винсент, забывшись, касается каемки одежды Тедеско, и между ними с щелчком проскакивает взаправдашняя искра, от чего они оба смеются — Винсент еле слышно, Тедеско громко, лающе и как будто удивленно. Они ужинают в покоях Тедеско, на фоне камина с настоящим пламенем, тени от которого атмосферно пляшут на стенах. Тедеско много говорит, и при этом умудряется так же много есть. Он размахивает столовыми приборами; набивает рот на середине фразы и продолжает, не дожевав. Накладывает вторую и потом третью порцию себе, и вторую Винсенту, не слушая возражений. Винсент давно не видел человека, который бы так искренне получал удовольствие от такого простого процесса. Католическая церковь… не очень к этому располагает. Тедеско не курит — говорит: не хочу вас отвлекать, когда Винсент указывает, что он тут в гостях и ради него не нужно себе ни в чем отказывать. Говорит: если мы будем так часто встречаться, мне будет проще бросить совсем. Говорит: видите, как хорошо вы на меня влияете. Винсент предлагает заменить электронные сигареты на сосательные конфеты. К счастью, завуалированная пошлость комментария остается незамеченной. Тедеско подливает вина — в основном себе; Винсент растягивает один бокал весь вечер, но то ли оно крепче, чем он думал, то ли влияет накопившаяся усталость и убаюкивающее тепло камина, и ему становится все жарче, и он смеется над грубыми шутками на итальянском слишком громко, и рассеянно покусывает прядь волос, пока Тедеско расказывает запутанную историю о политических деятелях Венеции, которых он не будет называть по именам, но мы с вами все понимаем, святой отец (Винсент не имеет ни малейшего понятия, о ком он и почему это должно быть ему интересно). Не то чтобы у него было мало достойных собеседников в Ватикане, честно говоря, в худшие из дней только ежевечерние встречи с Томасом удерживают его от того, чтобы дать деру из Ватикана и уведомить об отставке письмом без обратного адреса; но. Он не столько разговаривает с Тедеско, не столько даже его слушает, сколько наблюдает за ним, как за лениво прогуливающимся по джунглям тигром. Есть ли в природе хищники, которые выслеживают других хищников, но с чисто эстетическими целями? Или это делает его человеком в этой метафоре? Первобытным охотником, первым из тех, кого заворожила дикая кошка достаточно для того, чтобы приманить ее к своей пещере? Снять бы с этого зверя шкуру. Неужели он не переодевается в домашнее даже в своих покоях… Тедеско косит темными глазами из-под ресниц, и Винсент с трудом заставляет себя собраться. Господи, ну вот опять. О чем они говорили? Он почти уже извиняется, когда Тедеско негромко хмыкает. — Засыпаете, святой отец? — и он не кажется оскорбленным, напротив, как будто бы даже довольным собой. — Ммм. Нет. — Я все вижу, — Тедеско решительно встает, протягивает Винсенту две раскрытые ладони, и на долю секунды он думает, что его действительно собираются отнести в спальню на руках, но потом вкладывает в эти ладони свои руки, и Тедеско тянет его на себя, помогая встать, как будто он ребенок или дряхлый старик. Ненадолго они оказываются очень близко, грудь к груди, Винсент — совсем немного выше. Он портит интимность момента, с хрустом зевнув. Тедеско — смеется. — Идемте, я вас провожу. Винсент действительно не хочет спать. Он открывает в спальне окно, впуская влажный венецианский воздух, снимает с себя все лишнее, умывает разгоряченное лицо прохладной водой, выходит из ванной полуодетый, с большим банным полотенцем в руках и сосущим чувством-предвкушением в животе. Господь чудом останавливает от того, чтобы упасть на кровать плашмя: Винсент сдергивает плюшевое покрывало и обнаруживает под ним сонную, недовольную его появлением царственную личность. — Ваше высочество! Не знаю, как вас по имени, — обращается Винсент со всей вежливостью, и аккуратно чешет седую шерсть на костлявой старческой шейке. Моральный конфликт (выгонять жалко, оставить — не позволяет чувство стыда) решается сам: растревоженный кот мнется на краю постели, не столько спрыгивает, сколько сползает по краю покрывала на пол, плетется к двери и от нее басовито мяучит, требуя свободы. Винсент машет ему вслед. На четвереньках заползает на середину огромной кровати, устраивается на подушках. Просит Господа отвернуться ненадолго. Спальня максимально не похожа на его скромные папские апартаменты, и от того только легче представить, что он здесь не один. Что Тедеско не проводил его до порога и ушел в свои покои, через несколько поворотов коридора и больших мебелированных залов от него, а зашел и прикрыл дверь за собой. Что на стуле у кровати сложена не только его одежда. Что матрас на кровати проседает под весом двух тел, когда Тедеско забирается рядом, встает коленями между его разведенных бедер. Винсент крепко жмурится, проводя по телу раскрытой ладонью. Пытается представить себя — чужими глазами. В реальности, он знает, это потребовало бы долгих предварительных разговоров, и вряд ли закончилось хорошо: в лучшем случае грубостью, в худшем — церковным расколом и выборами нового папы. Но это его фантазия, и в ней Тедеско смотрит ему между ног с той же жадностью, с которой смотрел на последний морской гребешок на своей тарелке; так же облизывает губы. Он может представить, что пальцы, сдвигающие кожицу, чтобы обнажить головку, принадлежат не ему; что волоски встают дыбом и поджимаются пальцы на ногах от горячего выдоха на влажную кожу, а не от прохладного сквозняка. Это знакомая фантазия, отработанные движения, и хватает всего пары минут, чтобы жар стянуло к паху, скрутило судорогой тело, сорвало дыхание. Дрожащими пальцами он продолжает массировать чувствительное место, пока это не становится скорее больно, чем приятно; проводит подушечками пальцев ниже, по выпуклой части, которую несведущий взгляд примет за небольшую и странно приподнятую мошонку. Кожа тут нежная настолько, что мурашками разбирает от легчайшего прикосновения. И влажная. Здесь есть отверстие, Винсент знает, когда-то давно, когда он был моложе и плохо понимал, что происходит с его телом, оно даже кровоточило. Сейчас — сочится смазкой. Оно совсем небольшое, Винсент едва может нащупать его кончиком пальца, но это его фантазия и он может представить — очень смело, — член Тедеско, толстый и тоже сочащийся смазкой на конце. Представлять, что Тедеско мог бы взять его так — странно, дико, Винсент смотрит вниз, на живот с длинным белым шрамом и легкой припухлостью пониже пупка, пытается представить, как здесь двигается что-то чужеродное, проникая до самой (это фантазия) матки; он не может понять, внутренности скручивает отвращением или возбуждением, но второй рукой наглаживает пенис, и новый оргазм происходит внезапно, неудовлетворительно быстро и коротко, оставив его с сорванным дыханием и трясущимися коленями. Он планировал не так. И он не дает себе слишком расслабиться — переваливается на бок, потом поднимается на четвереньки, хотя конечности словно бы сделаны из желе и почти не поддерживают его вес. У него с собой — контрабанда, милостью Божьей не замеченная многочисленной охраной на выходе из Ватикана и на входе в венецианский дворец: хрустящий маленький пакетик-саше с пробником смазки. Если Винсент позволит себе задуматься о том, что такая простая вещь, как покупка любриканта своими руками на собственные средства, с сохранением приличествующей моменту анонимности, ему более не доступна, он потеряет настрой, и этого он допустить не может, поэтому он гонит эту мысль и возносит Господу хвалу за маленькие радости. Надрывает пакетик. Размазывает бесцветный гель по двум пальцам; а пальцы дрожат, как будто он правда делает это под чужим пристальным взглядом. Можно представить, что он сказал Тедеско: я все сделаю сам, я знаю как. Ты — смотри. Воображаемый Тедеско смотрит, пока Винсент растягивает себя двумя пальцами. Когда добавляет третий — представляет, что это уже не его пальцы; что Тедеско не выдержал, что его горячее тело сейчас навалится сверху, его голос зашепчет на ухо итальянские пошлости. Смазка своя и искусственная щекотно подтекает по внутренней стороне бедра. Когда колени разъезжаются, он позволяет им, распластывается по матрасу, бессильно трется пахом о грубоватую ткань полотенца — пенис слишком чувствительный, это уже неприятно, но между этими рваными движениями и напряжением в мышцах, когда костяшки пальцев входят и выходят, его распирает — не оргазм, еще нет, более тупое, приглушенное чувство, пробирающее до самых костей; Винсент прячет лицо в сгибе локтя, кусает подушку, потом свое предплечье. Глухо стонет — или даже ноет, на одной ноте, плаксиво и жалостно, он и не знал, что его горло может издавать такие звуки. Бормочет «ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, пожалуйста, дай мне…» в пустоту, как будто процесс действительно контролирует кто-то другой. Тедеско из фантазий хрипит, что так у них ничего не получится, дергает его за бедра, заставляя приподняться и прогнуться в пояснице; Винсент ввинчивает пальцы внутрь с такой силой, что проезжается щекой по матрасу, и трогает себя второй, представляя, что это тоже чужая — неуклюжая с непривычки грубая ладонь патриарха, он не знает, как его держать и как гладить, поэтому Винсент просто трется так быстро, как может, пока его не срывает за грань. Тедеско из фантазий продолжает его дотрахивать, пока запястье не начинает сводить судорогой. Он валится на живот, совершенно опустошенный. Неудобно придавливает руку и заставляет себя перевалиться на бок. Подтягивает колени к животу. Пытается отдышаться, и сглатывает сухо несколько раз, жалея, что не догадался поставить у кровати стакан с водой. Если бы Тедеско, заботливый хозяин, был бы сейчас с ним, он мог бы послать за водой его — эта мысль всплывает в сознании как большой неповоротливый кит, и уходит на дно снова раньше, чем Винсент успевает расстроиться. Лениво, не открывая глаз, он обтирает пальцы о полотенце, потом загибает угол, чтобы вытереть между ног. Припухший, горячий пенис обтирает с особой осторожностью. Задерживает на нем пальцы, чувствует пульсацию и жар — и, не удержавшись, проводит еще несколько раз по всей длине, присоединяя к третьему оргазму четвертый, расслабленный, похожий не столько на взрыв, сколько на чих в ладошку, выкручивающий его изнутри, как умелые руки прачки выкручивают до последней капельки мокрое белье. Зажатое между ног полотенце трется о бедра, как чья-то колючая борода. Винсент просыпается резко, с сильно колотящимся сердцем — внутренние часы говорят, что он должен вести утреннюю службу прямо сейчас, и в минутной панике спросонья он не понимает, где находится и как сюда попал. Служба его сегодня не ждет; целое свободное утро, какая дикая вольность. Прошлой ночью он уснул, не помолившись, впервые за много месяцев. Он исправляет это первым делом, молится долго, за ночь и за утро. Вторым — снимает с кровати постельное белье и складывает в корзину для грязного белья. Туда же прячет, свернув в несколько раз, грязное полотенце. Инкриминирующую обертку от смазки пристыженно пускает по ветру из окна. Тедеско интересуется: хорошо спалось? — и улыбается так, словно это его личная заслуга. Вашими молитвами, отвечает Винсент, не глядя ему в глаза. Тедеско фыркает: не только молитвами, святой отец! Матрасы с подушками, знаете ли, тоже не сами себя выбирали! После завтрака приходит время прощаться. Тедеско ворчит, что поезд можно было выбрать более поздний, что папа еще не посмотрел сад; вдруг приседает с неожиданной ловкостью, чтобы подняться и продемонстрировать Винсенту добычу — недовольного таким обращением кота. Винсент послушно целует живот и розовые подушечки на лапах… Тедеско целует тоже: прикасаясь губами к теплой щеке, сначала к одной, потом к другой, как требует итальянская традиция (он прекрасно знает, что по-итальянски было бы чмокнуть воздух рядом с лицом, но он иностранец и ему простительно ошибаться). Борода под его губами совсем мягкая и неуловимо пахнет сандалом и еще чем-то острым — гель после бритья или даже какой-то модный стайлинг, Винсент бы не удивился. Вишневым дымом не пахнет совсем. Тедеско целует его перстень, долго прижимаясь губами к прохладному металлу, потом обнимает; шепчет на ухо — готов повторить в любое время, только скажите, обеспечу истерику по звонку. Винсент — смеется, стараясь не краснеть: хотелось бы, дорогой патриарх, жаль, не могу себе этого позволить, но спасибо вам, правда, спасибо; этого опыта мне хватит надолго. Следующей ночью кончает дважды, представляя свои пальцы у него во рту, снятый зубами перстень, послушно подставленный под прикосновение плоский язык и ниточку слюны, потерявшуюся в бороде.