Последний курс: ставки сделаны

Всё началось с эссе. Беллатрикс Блэк потребовала переписать работу после занятий — якобы за «недостаточную глубину анализа Тёмных искусств». Гермиона знала, что это ложь. Профессор просто хотела её унизить. Когда она вернулась с исправленным пергаментом, кабинет был пуст. Но из соседней комнаты доносились голоса — низкий, хриплый смех Беллатрикс, игривые нотки Нарциссы, томное бормотание Андромеды. Дверь приоткрылась на щель, и Гермиона замерла. — ...а если она узнает, что ты сама подкладываешь ей в сумку эти похабные свитки? — Пусть узнает. Пусть краснеет. — О, Бэлла, ты так предсказуема... А если она начнёт отвечать? Тогда она не поняла, о чём они. Но её тело поняло раньше разума — между бёдер вспыхнуло тепло, а пальцы непроизвольно сжали пергамент, оставив на нём влажные отпечатки. Она вернулась на следующий день — уже под мантией-невидимкой. Сестры пили вино. Алый свет камина лизал их обнажённые плечи, а слова текли, как мёд, густые и сладкие. — Представь, как она дрожит, когда я наклоняюсь над её партой... — пальцы Беллатрикс обвивали горлышко бокала. — Она пахнет чернилами и... чем-то ещё. Чистым. Оскорбительно чистым. — Нарцисса прикрыла глаза, вдыхая аромат вина. — Я сделаю её грязной. — Андромеда улыбнулась, как кошка перед прыжком. Гермиона не помнила, как добралась до своей кровати. Помнила только, как её рука скользнула под одеяло, а в ушах звучал хриплый шёпот Беллатрикс: — Ты действительно думаешь, что контролируешь ситуацию, грязнокровка? Но теперь она знала — они не контролировали её. Конечно, сестры Блэк не были глупы. Их комната была защищена — заклятиями от ушей, завесами от посторонних глаз. Но Гермиона нашла трещины в их броне. Они теряли бдительность, когда оставались одни. В присутствии других они были холодны. Наедине — развязны. Слишком. Они хотели, чтобы их подслушали. Их разговоры были полны намёков, будто игра на невидимую публику. Гермиона использовала их же оружие. Самопишущий пергамент, замаскированный под пылинку у светильника. Расписание их встреч — всегда после занятий, когда коридоры пустели. Моменты, когда их магия слабела... вместе с их рассудком. *** Три сестры, развалившись в креслах у пылающего камина, допивали третью бутылку запретного эльфийского вина с добавлением возбуждающего зелья. Алый свет пламени играл на их полуобнажённых телах, подсвечивая влажный блеск между расставленных бёдер. Беллатрикс, расстегнув корсет до пупка, провела лезвием кинжала по своему декольте: ― Эта маленькая шлюха сегодня специально задержалась… ― её голос стал хриплым, когда холодный металл коснулся соска, ― притворялась, что не понимает заклинаний, а сама… ― лезвие скользнуло ниже, под юбку, ― вся дрожала, как в лихорадке. Я видела, как её трусики промокли, когда я читала отрывки из «Тёмных ритуалов». Нарцисса, томно облизывая край бокала, расстегнула чулки: ― Вчера в библиотеке… ― её пальцы скользнули под шёлковую юбку, ― она «случайно» задела меня ногой. Чувствовала, как дрожит её бедро… ― её дыхание участилось, ― а потом нашла её лифчик в женском туалете. Он был мокрый насквозь и пах… о боги… пах её возбуждением. Андромеда, развалившись шире, играла спелым персиком: ― Сегодня утром она пришла с вопросом о спаривании гиппогрифов… ― фрукт сочным хлюпом вошёл ей в рот, ― и «случайно» провела рукой по моей промежности. Когда она ушла… ― её пальцы потянули корочку персика, обнажая сочную мякоть, ― я нашла лужу на своём стуле. Эта маленькая потаскушка кончила, просто прикасаясь ко мне. В воздухе повис густой аромат ― смесь дорогих духов, женского возбуждения и алкоголя. Беллатрикс резко встала, её грудь тяжело вздымалась, когда она вонзила кинжал между ног прямо в стол: ― Пари! ― сталь дрожала от её дрожащих бёдер. ― Кто первым засунет в неё три пальца и… ― её язык медленно облизнул лезвие, ― и язык одновременно, получит право использовать её как личную игрушку. А проигравшие… ― её свободная рука сжала собственную грудь, ― будут вылизывать её сок с тела победительницы. Нарцисса, сбрасывая с плеч последние лоскуты шёлка, подошла к витрине: ― Если я выиграю… ― её пальцы обхватили массивный хрустальный фаллос, который тут же засветился розовым светом, ― я привяжу вас в позе пентаграммы. Этот артефакт… ― вибрация заставила её содрогнуться, ― войдёт в каждую по очереди, пока ваши матки не сольются в одном крике. Андромеда, разрывая персик ногтями, показала, как густой сок стекает по её запястьям: ― А я заставлю вас… ― её язык слизал каплю с локтя, ― вылизывать месячные друг у друга. Потом вставлю эти персики вам в анусы… ― её пальцы шлёпнули по сочной мякоти, ― и буду высасывать сок через ваши киски. Три бокала ударились друг о друга, расплёскивая рубиновую жидкость по обнажённой коже. За дверью, прижавшись лбом к холодному камню, стояла Гермиона. Она не просто слушала. Она запоминала. Каждый стон, каждый шёпот, каждый звук поцелуя кожи о сталь кинжала — всё это отпечатывалось в её сознании, как заклинание, готовое к произнесению. Её пальцы яростно работали — два в тугой попке, три в киске, смазанных её собственными соками. Но это была не просто мастурбация. Это была репетиция... Она кусала кулак, подавляя стоны, представляя: ― Беллатрикс, рыча от унижения, на коленях вылизывает её сок с пальцев Нарциссы… ― Андромеда, краснея до кончиков ушей, дрожит, когда та вводит в неё зачарованный персик… ― Нарцисса, сжав зубы, целует её ступни, пока Гермиона насмехается над её дрожащими бёдрами… Её оргазм накрыл волной, заставляя содрогаться всё тело. Капли пота и возбуждения смешались на каменном полу. ― Бойтесь, сёстры… ― её глаза сверкнули в темноте. ― Я сделаю так, что вы сами не поймёте, кто из вас выиграл… а кто проиграл. Она отошла от двери, пряча в складках мантии маленький хрустальный флакон. В нём плескалась густая жидкость — смесь их голосов, их желаний, их слабостей. Завтра она добавит в него последний ингредиент. И тогда настоящая игра начнётся. *** Темные воды озера лениво лизали заброшенный берег, где среди смятых шелковых покрывал, брошенных впопыхах, переплелись два обнаженных тела. Полная луна выхватывала из темноты бледную кожу Гермионы, покрытую каплями воды и тонкими царапинами, оставленными Джинни. — Когда ты последний раз трогала себя? — Губы скользнули в ложбинку между грудями. — После того как Беллатрикс провела мелом по твоей щеке? Или когда Нарцисса "уронила" перо рядом с твоей ногой? Язык Джинни выписывал круги вокруг соска, прежде чем взять его в рот — сначала нежно, затем с лёгким укусом, заставившим Гермиону выгнуться. — А может... — горячее дыхание обожгло живот, когда губы опускались ниже. — ...когда Андромеда попросила тебя поправить ей ожерелье... и её пальцы коснулись твоей шеи вот так? Губы Джинни скользнули от уголка рта Гермионы вниз, оставляя влажный след, который тут же остывал на ночном воздухе. Ее пальцы, теплые и уверенные, начали медленный путь от висков — по щеке, обводя контур губ, прежде чем опуститься к шее, где пульс Гермионы участился под прикосновениями. — Т-ты слышишь? — прерывисто прошептала Гермиона, когда порыв ветра разнес по воде шепот камышей. Джинни ответила укусом в чувственное место между шеей и плечом, одновременно сжимая запястье Гермионы одной рукой, а другой — безжалостно работая между ее дрожащих бедер. — Только... только совы... — выдохнула рыжая, ощущая, как под пальцами тело подруги становится все горячее. Но Гермиона не осталась пассивной — ее пальцы впились в рыжие волосы Джинни, притягивая ее лицо к своей груди. Ее собственные губы нашли ухо подруги, и кончик языка выписал влажный узор на мочке, прежде чем зубы мягко впились в нежную кожу. — Джин... — ее голос дрожал, когда пальцы скользнули по спине подруги, чувствуя каждый мускул, каждую впадинку между лопатками. Джинни застонала, когда ногти Гермионы впились ей в поясницу, в то время как ее собственные губы опускались ниже — сначала к ключицам, где язык выписал сложный узор, затем к груди. Она взяла сосок в рот, играя им — то нежно покусывая, то сжимая сильнее, заставляя Гермиону выгибаться. Но Гермиона не отставала — ее ладони скользнули по бокам Джинни, большие пальцы уперлись в нижние ребра, чувствуя, как учащенно бьется сердце подруги. — Помнишь... — губы Гермионы нашли особую точку за ухом Джинни, ту самую, от которой та вздрагивала, — как ты впервые прикоснулась ко мне? Джинни дрогнула, когда пальцы Гермионы скользнули между их тел, найдя влажную теплоту между ее бедер. — Я... — ее голос сорвался, когда Гермиона начала медленные, манящие движения. Теперь уже Джинни выгибалась, когда губы Гермионы опускались по ее телу — по линии живота, оставляя горячие поцелуи на каждой дрожащей мышце, к самой чувствительной части. Они двигались в идеальном ритме — когда Джинни углубляла ласки, Гермиона отвечала тем же, их дыхание смешивалось, тела сливались в едином порыве. — Вместе... — прошептала Гермиона, их лбы соприкоснулись, когда волны удовольствия накрыли их одновременно, заставив содрогнуться в объятиях друг друга. Их смех, прерывистый и счастливый, смешался с плеском волн, когда они, все еще дрожа, прижимались друг к другу, не желая отпускать. — Мы... — Джинни поцеловала Гермиону, ее губы были такими же мягкими, как и в первый раз, но теперь в этом поцелуе было знание каждой тайны, каждого желания. — Да... — Гермиона ответила на поцелуй, ее пальцы снова скользнули в рыжие волосы, — всегда... Когда волна удовольствия отступила, оставив Гермиону дрожащей и влажной, Джинни перекатилась на спину, вытянув руку к сумке с зельями. — Итак, — ее голос звучал хрипло от недавних усилий, — объясни мне еще раз, как именно это сработает. Гермиона, все еще не в силах говорить связно, лишь провела пальцем по стеклянному флакону, где переливалась густая жидкость. — Это... — она сделала глубокий вдох, — зелье Истины и Отражения. В хрустальном флаконе переливалась густая жидкость цвета темного рубина — вино, настоянное на лепестках лунного лотоса, собранных в новолуние. Три капли росы с паутины, сотканной до восхода солнца. Пепел от сожженных любовных писем. И главное — их голоса, записанные на пергамент из кожи русалки и растворенные в этом гремучем составе. Джинни подняла бровь, перекатывая флакон в ладонях. — И? — И когда они его выпьют... — Гермиона приподнялась на локте, ее глаза блестели в лунном свете, — они не только скажут правду... но и почувствуют все то, о чем думают. А учитывая, о чем они думали вчера... Завтра, когда сестры Блэк сделают глоток, они не только скажут правду — их кожа вспомнит каждое прикосновение, о котором они мечтали. Джинни захихикала, представляя картину. — Значит, пари. — Она резко села, встряхнув рыжими волосами. — Если первой падет Нарцисса — ты всю неделю выполняешь мои прихоти. Без вопросов. Гермиона кивнула, уже чувствуя, как между ее бедер снова пробегает тепло. — А если Андромеда? — Тогда... — Джинни наклонилась, ее губы почти коснулись уха Гермионы, — я становлюсь твоей личной служанкой. На все каникулы. — А Беллатрикс? Рыжая засмеялась, низко и обещающе. — Беллатрикс... будет сопротивляться дольше всех. И потому... достанется победительнице. Гермиона замерла, представляя это, а Джинни воспользовалась моментом, чтобы снова прижать ее к покрывалам. — Но сначала... — ее пальцы скользнули вниз, — давай проверим, кто из нас лучше готовит зелья... Их смех смешался с криком ночной птицы, когда Джинни, рыча, вцепилась в бедра Гермионы, доказывая, что пари — это хорошо... но вот это — лучше. А озеро хранило их тайну, унося шепоты и стоны в темную воду. P.S. Зелье все еще ждало своего часа... но кто сказал, что готовиться к завтрашнему триумфу нельзя вот так — под луной, в полной тишине, нарушаемой только их учащенным дыханием?