пострассветное

— Пойдешь сегодня по магазинам? — предложил Мучо, заправляя прядь волос Санзу тому за ухо. "Хорошо выглядят эти сережки", — промелькнуло у него в голове, когда пальцы задели несколько чёрных колечек. В ответ он получил смущенную улыбку. Почему такую?.. Где-то внутри, рядом с размеренно тлеющим сердцем, появилась и тут же исчезла непривычная щекотка тепла. Ребёнок со сломанным будущим, слишком рано испытавший предательство, Санзу когда-то предстал перед Мучо эгоистичным, практически неуправляемым хулиганом с известными только себе намерениями. Его кожа была испещрена ссадинами, синяками и, время от времени, теми особенными царапинами. Удивительно, что, несмотря на бунтарство, он никогда не забывал об ухоженности, как и сейчас; в дополнение к чистоплотности Санзу уже обладал гармоничными чертами — его пропорции были пока не конкретны, но заранее правильны. Однако выделялся он не характером или общим впечатлением от внешности. Его запомнили по главной детали — два рваных шрама в уголках рта. Санзу представлял из себя красоту, случайно зараженную уродством. Уродство началось с тела, на котором в два нестерильных шрама занесли его споры. Вслед за телом исказилась неустойчивая личность; она покрылась мокрыми, тёмными пятнами и словно приобрела специфический запах, который сгустился внутри. В какой-то момент, если общаться вплотную о важных секретах, он начал пробиваться через его дыхание, как чувствуется в запахе тела проблема с зубами, гормонами или онкология. И становился заметнее до момента, когда Майки, устав проветривать окружающий мир, буквально бросил Санзу под ноги к Мучо. Наверное, он посчитал, что именно этот его подчиненный не слишком беспокоится о запахах души. Санзу неловко уворачивается, и Мучо на мгновение застывает, осознавая, что собирался пропустить пальцы через его волосы ещё раз. Пропустить их, словно порхающие бабочки, через паутину розовых волос. Розовых цвéта... переплетений цветущей магнолии, сахарной ваты; недостижимости рассветных облаков, смягчающих ещё сонное небо; розовых цвета нежности. Затаенного обожания. Убирая руку от Санзу, он снова ощутил щекотку вокруг тлеющего сердца. Причём непонятно — она возникла от волос, как статическое электричество, или сформировалась где-то в глубине его черствого, безукоризненно стойкого существа. Оба варианта были одинаково уместны. Ничего внутри не должно всполыхнуть; разве что как полыхает аппетитом паук, наполняющий ядом бабочку. Примерно так выглядит их жизнь — и любовь.