Люби меня, как раньше...

      Снова эта длинноногая блядь прижимается гораздо сильнее, чем ему прописано в должностной инструкции. Будто специально трёт стройным бедром по чужому массивному, обтянутому дорогой тканью делового костюма. Заливисто смеётся, откидывая голову назад, подставляя двум жадным взглядам изящную шею и острый кадык. Сальному взгляду богатого клиента, которого он уже развёл на парочку дорогих бутылок шампанского, и взгляду одного полоумного бармена. А именно его, Хановому, взгляду.       Левая рука клиента давно хозяйничает под тканью тонкого атласного пиджака, надетого на голое тело, пока правая играет с пятым по счету роксом виски. «Хосты не должны терпеть прикосновения», вот только по поведению Хёнджина не скажешь, что он их терпит. Наслаждается — вот нужное слово. Как и наслаждается вниманием этого раздражающего типа.       В другом месте и в другое время Джисон возможно согласился бы, что этот мужчина чертовски привлекательный, но не тогда, когда пустой рокс возвращается на стол, а правая рука скользит по бедру в опасной близости от паха Хёнджина.       Хочется зарычать и выйти из-за барной стойки, врезать пару раз этому озабоченному, а потом утащить Хёнджина в ближайшую подсобку и как следует отыметь. Чтобы неделю сидел бочком и мило ойкал, а не вот так вульгарно раздвигал ноги, будто приглашая. И вовсе не Джисона.       Бокалы никогда так не сияют, как в совместную смену Хана и Хвана. И заказы дорогого алкоголя у Хвана резко возрастают, стоит Джисону зайти за барную стойку. При любом раскладе Кристофер в плюсе, настолько, что закрывает глаза на очевидные вещи.       Когда клиент практически заваливается на Хёнджина с поцелуями, тот словно ласка извивается и выскальзывает из цепких лап. Он махает на прощание длинными пальцами и шлёт воздушный поцелуй. Самое странное, что этого достаточно, чтобы успокоить оставшегося ни с чем, кроме приличного счёта за выпивку, мужчину. А также достаточно для того, чтобы Джисон пролил себе на руку коктейль миловидного блондина, строившего весь вечер бармену глазки. Под его удивлённым взглядом облизывает пальцы, в качестве моральной компенсации. Судя по судорожному вздоху и потупленным глазкам, весьма удачную компенсацию.       Не успевает Джисон провести Хвана взглядом до служебного помещения, как возле его руки оказывается салфетка с номером и пятью английскими буквами «Felix». Джисон мило улыбается парню и прячет салфетку в задний карман кожаных брюк.       Последние пятнадцать минут своей смены Хёнджин так и не выходит в зал. Видимо, кто-то наверху сжаливается над Джисоном. Своя же смена закончится только через два часа.       Официанты ползают как сонные мухи, несмотря на ритмичные биты громкой музыки. Со временем ко всему привыкаешь: и к физическим нагрузкам, и к длинным сменам на ногах, и вечно подкатывающим клиентам. Ко всему, кроме одного исчадия ада с ангельским лицом и мурлыкающим голосом. Никто в клубе не поверит, что Хёнджин может не только мурчать, как объевшийся сливок кот, но и кричать, словно его раздирают на куски, и высоко стонать, когда его практически разрывает на куски от гиперстимуляции.       Вот уже официанты, оживившись перед скорым закрытием, бодро ходят между столами, рассчитывая клиентов и пихая чаевые по карманам. Особо ушлые намекают на задний карман обтягивающих брюк, удваивая тем самым сумму. Работа в гей-баре — это сделка совести с жадностью. Иногда настолько успешная, что зарплата и чаевые становятся приятным бонусом к возможности подцепить на ночь или выходные хорошую, а иногда и щедрую, пассию.       Так было и в первый год работы Джисона. Салфетками с номерами можно было обклеить его маленькую квартирку, но они все находили последнее пристанище в мусорном ведре после жаркой ночи. А потом пришёл Хёнджин, сначала как посетитель, и тоже протянул Джисону салфетку. Их общение не ограничилось парой ночей, и Хёнджин ходил исправно на все смены Джисона, сидел в баре, отгоняя слишком заинтересованных молодым барменом, и неизменно уезжал к нему в гости. Тогда-то Крис его подметил и предложил поработать. Это показалось замечательным предложением для Хвана. Но это стоило тех эфемерно-стабильных отношений с Джисоном. Чересчур раскованное поведение новоиспечённого хоста побудило Джисона прекратить с ним контактировать, помимо принятия заказов и выдачи ежедневного процента. Такой расклад не устраивал Хёнджина тогда, и не устраивает спустя два года его работы в баре «Back Door». Но Хан Джисон не интересуется чужими интересами, как ими не интересуется Хёнджин. Вот только…       — Что ты тут забыл?       Джисон включает свет в прихожей, замечая в кресле тёмный силуэт. До боли знакомые ноги меняют положение, в манере Шерон Стоун.       — Видимо, свою гордость, если прихожу сюда из раза в раз послушать твой недовольный бубнёж и тупые оправдания.       — Ну, так не ходил бы…       Джисон вешает куртку и лениво ровняет растоптанные туфли ступнёй. Не стесняясь откровенно пялящегося на него Хёнджина, стаскивает кожаные штаны и чёрный с разрезами и золотистыми цепями пиджак. Желание Хвана читается в каждом его движении на кресле, в хрусте костяшек на длинных пальцах, в слишком громком сглатывании слюны. Джисону хочется показать, что это всё его не трогает. Но взгляд словно примагничивается к бесконечно длинным ногам, специально выставленным из запа́ха халата.       — Как ты сюда попал?       — Как всегда, по пожарной лестнице.       — Тебе не надоело лазить в окно?       Уже из душа спрашивает Джисон, пока не включает воду.       — Тебе ж не надоело от меня бегать?       Джисон дёргается от осознания, что Хёнджин проследовал за ним, и стоит на расстоянии пары метров. Между ними тонкая стеклянная дверца и три километра невысказанных претензий, а сколько километров нервов Хёнджин вымотал, появляясь полуобнажённым в его квартире и обламывая ночные рандеву?       Джисон давно бы съехал, но бар в паре кварталов, и цена вполне соответствует условиям, минимум за минимум. Хёнджин же переехал на этаж выше, как только там освободилась такая же маленькая, условно приличная квартирка.       Пена стекает по спине, щекочет чуть менее, чем взгляд, ощущаемый физически между лопаток. Хорошо, что молочно-матовая полоска скрывает всё от поясницы до колен, иначе от взгляда горела бы задница. Она-то и так подгорает, по вторникам, четвергам и субботам, и также каждое второе воскресенье с десяти вечера до двух ночи по корейскому времени.       — Ханни! Давай попробуем сначала.       Его «Ханни» врезается тупым шурупом в темечко, заставляя упереться в запотевший кафель, лишь бы не потерять позорно равновесие. Вентиль холодной на максимум, вентиль горячей судорожно в ноль. Охлаждает голову практически до адекватного состояния, пока створка не распахивается, а спину не обжигает чужой кожей. Длинная рука закручивает вентиль, а после опускается на не успевший упасть от холода член. В тёплой заботливой руке быстро наливается и, предав своего хозяина первыми каплями предэякулята, заинтересованно дёргается.       Вторая рука скользит на грудь, легонько царапает нежную кожу, натянутую на тренированных мышцах. Болезненное сжатие соска заставляет дёрнуться и попасться ещё сильнее в капкан длинных рук.       — Ты ещё попробуй меня тут трахнуть!       — С удовольствием, но в другой раз.       Джисон всё же вырывается из хватки, абсолютно не ограничивающей его. Вот только выйти из кабинки ему не позволяет Хёнджин, прижимающийся вновь к нему и трущийся своим членом о его.       — Ханни! — нуждающийся шёпот в губы, — прошу тебя.       Нечеловеческого усилия Джисону стоит оторваться от любимых губ, так давно не ощущаемых, что практически забытых на вкус. Собрав всю волю в кулак, вместе с поджавшимися от возбуждения яйцами, он хватает за плечи Хёнджина и легонько встряхивает.       — Я не буду с тобой, пока тебя лапают все желающие.       Глаза щиплет, видимо, по той же причине, почему щёки Хёнджина мокрые, хотя на него не попадала вода из душа.       — Я попрошу Криса перевести меня на бар.       — Как же ты его убедишь?       Рука сама оказывается на изящной шее, совсем не изящно сдавливая её.       — Ты слишком прибыльный хост. Или будешь уговаривать на коленях? Ты в этом ещё талантливее!       Рука скользит, пробираясь двумя пальцами между распахнутых для вдоха губ. Подушечки давят на середину, а после и на корень языка, вот только губы по-блядски обхватывают, сжимая посильнее. Стоит только попытаться достать пальцы, как язык скользит по ним, заставляя представлять на их месте кое-что увесистее.       Всё же Джисон с сожалением достаёт пальцы и проскальзывает сбоку Хёнджина, потираясь всем телом.       — Я ни с кем не спал в клубе, ни с клиентами, ни с персоналом, ни с Крисом.       Слишком очевидная обида звучит в его голосе, заставляя Джисона повернуться и бросить жадный взгляд на обнажённое, идеальное, словно произведение античных скульпторов тело, с абсолютно не античными стандартами достоинства. Которое так и манит прикоснуться языком, попробовав, словно леденец.       Надо заканчивать этот цирк, и так сегодня заходят слишком далеко. Но Хёнджин, обычно истерящий на этом моменте, особенно когда Джисон уже выпихивает его из квартиры, подозрительно спокойный. Только всё его спокойствие заканчивается, когда он, огибая Джисона, с разбега разваливается на его кровати и разводит поджатые ноги.       На этом зрелище Джисону становится совсем плохо, ведь розовый кристалл в форме сердечка на стопоре пробки оповещает, что обладатель этой до боли узкой задницы настроен решительно и возвращаться в свою квартиру без оргазма не планирует.       — Хёнджин, я прошу тебя! Оденься и уйди.       — Нет, это я прошу, достань эту пробку и люби меня, как раньше!       «Люби» отпечатывается в мозгу и сердце, отдаёт в пах электрическим током, отнимает возможность хоть что-нибудь сказать. В два шага он упирается коленями в кровать, а после вклинивается между разведённых бёдер. Полностью игнорируя нуждающийся член, медленно водит руками по груди, скользит по плоскому животу и переходит на бёдра, выглаживая орнаменты, посильнее надавливая на чувствительную кожу. Хёнджин стонет, но не шевелится, покорно принимая всё, что ему даёт Джисон.       Вот только даёт он ничтожно мало, напрочь избегая лежащего на плоском животе члена и розового кристалла, той самой подаренной пробки в их последнюю ночь. Джисон хмыкает, поражаясь романтичной натуре Хвана.       — Ты скажи, — поддевая края пробки и на пробу играясь ей, — ты хранишь тот малиновый елдак?       — Не только храню, — давится стоном, когда Джисон практически достаёт пробку и толкает обратно, — но и активно использую!       Это признание разбивает шаткие оковы, сдерживающие всё ещё раздраженного от искусных манипуляций чувством вины. Но это абсолютно не останавливает, а подстёгивает наказать Хёнджина за каждую его провокацию.       Правой рукой он тянет пробку, задерживая в самом широком месте, и кидает взгляд на распластанное податливое тело в его свинцово-серых простынях. «Такой идеальный и такой сучный», — захлёбывается собственническим чувствами и, выпрямляя член левой, медленно обхватывает его губами, позволяя всей скопившейся слюне стекать, пока губы восполняют два года утраченных навыков. Никому не хотелось отсасывать, смутно вспоминает Джисон, втыкая пробку поглубже в растянутый анус, а член в расслабленное горло. В награду ему высокий стон и порция теплой жидкости на стенки пищевода. Стук металлической пробки, откинутой куда-то на пол, обещает что-то большее.       Джисон слишком быстро для поплывшего сознания Хёнджина раскатывает латекс на члене и толкается до пошлого шлепка об измазанные в обильной смазке и слюне ягодицы. Он медленно играет членом, пуская волны тазом, и не достигает первоначальной глубины. С силой вжимает в твёрдый матрас белые бёдра, помеченные сотнями следов от пальцев. Ревность затапливает с новой силой, хочется наказать Хёнджина и всех тех, кто за эти два года оставлял следы. «Моё».       Джисон срывается на быстрый темп, пока хватка на ногах слабеет, и Хёнджин обвивает его талию, вжимая в себя, словно желает навсегда застыть в этой позе. Наконец-то его пальцы пробегают по лопаткам острыми коготками и на глубоком толчке впиваются. «Именно так».       Лунки щиплет от катящегося по спине пота, что ещё больше подстёгивает Джисона, пока он не успокаивается, выбивая поскуливания из пошло искусанных губ.       Не церемонясь и не покидая полностью растраханную дырку, ловко переворачивает на бок, и словно искусный скульптор создавая шедевр, укладывает обессиленное тело на живот, подсовывая подушки. Ноги подгибает, растягивая паховые связки до ноющей боли. Головка всё еще не даёт кольцу мышц стянуться, определённо доставляя дискомфорт, выразить который Хёнджин может только мычанием в любезно оставленную подушку, за которую он хватается, словно за спасательный круг. Мозг уже не осознает, но тело, видимо, помнит.       Джисон переходит к самому любимому этапу — разрушению Хёнджина. Удовольствие на грани боли, когда связки тянет, а простата подвергается беспощадной долбёжке, не успокоившись от предыдущего оргазма. Джисон слишком хорошо успел изучить тело и душу на первый взгляд глуповатого красавца. А если разложить и выебать пожестче, чтобы открыть раковину с жемчужиной, можно обнаружить романтичного, образованного и увлекающегося искусством молодого мужчину. От которого приятно не только члену, но и душе.       И той другой душе, тесно связанной с Хановой, которую пытается вытрахать Джисон, вжимая тазовые косточки в подушки, а свою грудь в острые лопатки, в надежде достучаться до израненного сердца. «Глупец, какой же я горделивый глупец», — столько мучает и себя, и плачущего под ним Джинни, его Джинни.       — Я сам поговорю с Крисом о твоём переводе, мне давно нужен напарник на смену, — заваливаясь после, шепчет практически вырубившемуся Хёнджину.