Все равно мой

В сумрачном архиве Подземного царства, где вечная мгла окутывала бесконечные стеллажи, уставленные свитками судеб, восседал великий судья Шан Ян. Тусклый свет свечей, реющих над тяжелым столом, освещал его сосредоточенное лицо, склоненное над древней Книгой Деяний и Судеб. Длинные пальцы скользили по исписанным строкам, вникая в хитросплетения грехов и предначертаний. Но вот взгляд его застыл, словно наткнувшись на невидимое препятствие, и в глубине темных глаз поселилась задумчивость. «Сейчас он, наверное, уже третий раз меня проклинает...» Оставив тяжелую книгу, Шан Ян задумчиво откинулся на резную спинку своего трона. Из рукава темного ханьфу он извлек свиток — письмо, пришедшее утром из дома, пока не удостоившееся быть распечатанным. Почерк был знаком до боли — резкий, неровный, принадлежавший Ци Жуну.   «Заставить бы его заняться каллиграфией вместе с Гуцзы… терпения и усидчивости ему явно не хватает»  Шан Ян издал тихий вздох, так и не нарушив хрупкую печать. «Жун-эр… Ты никогда не умел ждать. Не любил одиночества. Оно в тебе расползается, как яд, разъедает душу, и превращается в ревность, злость, обиду… А я с каждым днем все глубже погружаюсь в пучину этих проклятых отчетов, в бесконечные тяжбы между душами, в их жалобы и грехи...» Поднявшись, он подошел к водному зеркалу, мерцавшему в дальнем углу зала. Легкое движение руки — и на поверхности задрожала зыбкая гладь, являя взору образ далекий, но такой близкий сердцу. Ци Жун в их дворце. Лежит на животе среди шелковых подушек, беспечно болтает обнаженными ступнями, в руке — тонкий зеленый шелковый платок, которым он рассеянно чертит причудливые узоры в воздухе.  Один из слуг, склонившись, что-то шепчет ему, но Ци Жун, нахмурив тонкие брови, словно от назойливого жужжания, небрежно хватает с инкрустированного столика лежащий там нефритовый гребень и, не глядя, швыряет его в сторону говорящего. Гребень со стуком ударяется о стену, заставляя слугу испуганно замолчать и поспешно отступить. Ци Жун лишь презрительно кривит губы, вновь устремляя взгляд в окно, за которым высокими волнами встает суровое море, словно размышляя о чем-то своем… или о ком-то… «Ты, конечно, уже успел повздорить со всеми обитателями дворца. Наверное, накричал на поваров за пережаренные юйтяо в обеденной трапезе. Или же заставил служанок часами расчесывать и переплетать твои волосы, пока их пальцы не свело от усталости… А потом, наверняка, позвал нашего непоседливого Гуцзы, отвлекая его от занятий, и стал требовать, чтоб он примерял новые наряды, и читал тебе стихи, выученные недавно, — лишь бы развеять свою скуку…» «Вечером, как всегда — укутаешься в лазурные шелка, тихо сядешь в саду на резной скамье и в сумерках будешь ждать, когда я вернусь. Ринешься ко мне, словно разъяренный тигр, обрушивая поток упреков за каждую прожитую без меня секунду. Ты бешеный. Бестактный. Грубый, капризный, невозможный…" «…и всё равно, всё равно — мой.…» Шан Ян взмахнул рукой, и зыбкий образ растаял в водной глади. Он снова взял свиток, медленно развернул хрупкий лист и прочитал единственную строчку, написанную резким, знакомым почерком: «Если ты не вернешься до полуночи, я объявлю войну против небожителей. Предупреждаю.» Уголок губ Шан Яна тронула едва заметная усмешка, тенью скользнув по строгому лицу. — Безумец, — пробормотал он, и в голосе его, обычно холодном и властном, прозвучала неприкрытая нежность, — знал бы ты, как я скучаю по тебе, Жун-эр.