Не по сценарию

Ветер слегка колышет волосы, запах сырости то и дело пробирается в ноздри — прямо как вода из лужи в до жути неудобные туфли, которые надо было растянуть как следует до того, как пойти в них на свидание. Но что поделать? Их, когда-то небрежно брошенные в шкаф, сейчас беспощадно пытались хоть как-то размять в процессе ходьбы. Лёгкий румянец на щеках девушки, глаза сверкают какими-то сводящими с ума любовными огнями, а губы… Они мягкие и пухлые, на них есть помада. Она оставляет неприятный маслянистый след, но всё же губы девушки невольно сравниваются с чужими… Обветренные, местами искусанные и даже грубые, вечно растянуты в тонкую линию — и вечно их хочется поцеловать, а потом начать слегка оттягивать и обязательно не удержаться, искусать случайно до первых капель крови, начать их слизывать, а потом… — Канухин! — громогласный голос режиссёра режет слух и одним грубым рывком заставляет выбраться из сладкого мира грёз и фантазий. — Что? — Ты как целуешь её?! — заорал толстый мужчина, тыкая своим жирным пальцем, большим, похожим на сардельку, то в него, то в сценарий. — Там кому, русскими буквами написано: «Нежно целует»! А ты её как дикое животное облизал! Канухину хочется фыркнуть от недовольства. И кто его дёрнул пойти сниматься в каком-то романтическом сериале? Отсутствие денег — вот что дёрнуло. Потому остаётся лишь подчиниться словам режиссёра. Щелчок — и новая попытка поцеловать чужие губы… Он двинется вперёд и… спотыкается об собственную ногу, чуть не целуясь уже с асфальтом. — Стоп! — вновь кричит режиссёр, вены у него на шее вздулись, как воздушные шары, и казалось, ещё пара секунд — и те попросту лопнут. — Ну что ты опять?! Что, впервые такую сцену играешь? — Нет, просто… — Просто! Просто… тьфу ты, ну так и играй как следует! — не унимался режиссёр, крича так, что у всей группы зазвенело в ушах, а голова стала беспощадно болеть. Снова щелчок — как знак, что пора вновь пытаться. Тогда мужчина прикрывает глаза, тянется к чужим губам и… невольно скривляет лицо в неоднозначную гримасу, когда в нос ударяет резкий запах ополаскивателя рта и мятной жвачки изо рта девушки. — Да какого чёрта?! — не выдерживает режиссёр, демонстративно кидая сценарий на пол.

***

— Ты что, пидарас, целоваться с девушкой не умеешь?! Да какой ты, к чёрту, актёр?! — беспощадно кривлялся Канухин, изображая режиссёра под смех товарища по работе, который не заглушал даже гул машин. Две баночки холодного пива и хорошая компания — что может быть лучше для поднятия настроения? В такой момент можно попросту оставить все переживания где-то там, на улице, позволяя им уходить на время, сливаясь с шумом машин и мотоциклов, шумных баров и таких же шумных людей, стараясь не думать о том, что потом они будут всё больше и больше накапливаться, превращаясь в один большой ком проблем, который однажды накроет тебя, как лавина… Но это — потом, а сейчас мужчине было важно лишь пиво и его товарищ. — Ну а если правда, чего это ты вдруг целоваться разучился? — наконец спрашивает Кологривый, кое-как отходя от потока смеха. Правда, не до конца — закрывая рот, он тихо издаёт короткие смешки. — Ой, да ты бы знал, какая там сцена! — начал жаловаться Владимир, устало потирая глаза. — Красивая музычка на фоне, набережная… и вспомни ещё штук триста таких же сцен из точно таких же сериалов! — Тот уже устал даже кривляться и в бессилии упал на диван, безразлично глядя в потолок и не обращая внимания даже на то, что пиво пролилось на футболку. — Ну так зачем сниматься в этом, а? — не понимал Никита, садясь на тот же диван. — Ты же сам говорил, что хочешь сниматься только в качественном кино, а не в том, что даёт Фонд кино. — Говорил, но у налогов и у коммуналки совершенно другое мнение на этот счёт! — парень закатывает глаза, словно обиженный на какую-то ерунду ребёнок, и слегка надувает губки, вызывая очередной смех товарища. — Мог бы у меня денег одолжить, раз такое дело. — Никит! — неожиданно заорал Владимир, резко поднимаясь из лежачего положения в полулежачее. — Я и так для тебя, считай, содержанка! «Никит, одолжи немного!», «Никита, выручай»… Я себя уже сам задолбал! Совесть мучает, понимаешь? А так хоть она отстанет, как я — от твоего кошелька. — Пф, — только и отвечает Кологривый на весь этот монолог, делая очередной глоток пива. Горькая жидкость медленно и неторопливо стекает по стенкам горла. Сначала она неприятна, особенно на пустой желудок, но вскоре её действие ласково опускается к пальцам ног, приятно их грея, а после, попадая в мозг, развязывает язык мужчине — и тот, улыбаясь, спрашивает: — Слушай, а что, правда целоваться разучился? Владимир первые мгновения уставился на него, как баран на нововыстроенный забор, а потом, смущённо отводя взгляд куда-то в сторону и по-дурацки краснея, как будто он — малолетний школьник, тихо пробурчал: — Да не разучился… Просто как-то странно целоваться не с тобой, ощущения, понимаешь, другие. — Что, соскучился по запаху ухи? — на это заявление Канухин лишь по-доброму улыбнулся. Да, да, запах ухи был для него гораздо лучше едкого запаха мятной жвачки. Как будто бы сравниваешь город с деревней. Девчонка-актриса — город. Она молода и красива, наверняка любит шумные компании, новую музыку, от которой у стариков болят уши. Она как мятная жвачка: да, помогает на съёмках, но запах… Он едкий, потому что искусственный, созданный кем-то — и бьющий теперь прямо в нос, когда ты его начинаешь чувствовать. А вот Кологривый… Деревня. Он и сам-то из деревни — понятно, откуда такие ассоциации возникают в голове. Он простой: вечно эти рубашки, никогда не облегающие красивую фигуру. Ну хоть бы ноги с бёдрами подчеркнуть узкими чёрными брюками — идеально? Идеально. Только вот в нём нет того пафоса, он просто домашний. Даже если запах и мог бы казаться противным, ты всё равно им наслаждаешься, ведь он настоящий, не искусственный. А ещё… — Эй! Эй! Земля вызывает Канухина, приём, как полёт мыслей? — звонкий голос вытаскивает из «полёта». Владимир лишь неловко улыбается, понимая, что что-то наверняка пропустил мимо ушей. — О! Приземление прошло успешно, как я вижу? — Да иди ты в пень! — отмахнулся Володя, но лёгкий алкоголь дал о себе знать, отчего его движения казались размашистыми, слегка хаотичными. Кологривый усмехнулся, хватая его за запястья, помогая тем самым наконец сесть в полулежачую позу. — Знаешь, дружище, в мой мозг пришла восхитительная мысль! — Перестать называть меня другом? А то как-то странно — называешь другом, а сам меня… — не успел пьяный Канухин договорить, как Кологривый поспешно прикрыл ему рот ладонью, слегка недемократично хмуря брови. — Да нет! Давай я тебя целоваться научу — как по сценарию? Канухин от такого предложения благополучно поперхнулся, а на лице заиграл румянец. — Эй-эй, осторожнее! — закричал Кологривый, аккуратно гладя его по спине, а когда кашель стих, весело спросил: — Ну как идея? Согласен? Канухин на это неловко улыбнулся, отодвигаясь от друга чуть дальше. Смущение начинало кипеть в его жилах, оно таяло, словно сахар, и, доходя до мозга, убивало последние здравые мысли. Да, конечно, они спали вместе. Конечно. Но это никогда не заходило дальше дружбы с привилегиями. Целовались они редко — то съёмки, то чёртовы папарацци. Поцелуи всегда были жадными, и хоть они старались быть аккуратными, по итогу — губы искусаны до крови. — Нууу, знаешь, я ведь сценарий-то толком и не помню… Да и целоваться, наверное, мы так не сможем, — старался отказаться парень. Не потому что это было слишком смущающе, странно или глупо для него — а потому что он действительно не помнил сценарий. — Ты же сам сказал, что режиссёр кричал: «Там кому русскими буквами написано: «Нежно целует»! А ты её как дикое животное облизал», — припомнил Кологривый. Губы его растянулись в шаловливой улыбке, а одна бровь приподнялась ко лбу. — Что, испугался? Канухин съёжился. Врать совсем не хотелось. Но и сказать прямо: «Нет, я готов хоть сейчас с тобой до утра целоваться» — тоже. К счастью, внутренняя борьба шла недолго, и он, плюнув на всё, кивнул, соглашаясь на авантюру с другом. Кологривый лукаво улыбнулся, подсел ближе — так, чтобы их лица оказались опасно рядом. Канухину казалось, что он чувствует горячее дыхание мужчины, которое ласково касалось его кожи. Запах мятного шампуня, который обычно раздражал, сейчас, напротив, казался сладким и приятным. Даже тепло чужого тела ощущалось, как жар от костра. Чужие губы осторожно соприкасаются с его собственными. Они совсем не такие, как у девушки. Не мягкие, не пухлые, не оставляют на коже маслянистый след от помады. Нет — они тонкие, сухие, местами потрескавшиеся, шершавые и колючие. Чужой язык ненавязчиво проникает в его рот, аккуратно касаясь зубов, дёсен, нёба… А затем начинает странный танец с его собственным языком. Канухин сначала просто даёт себя вести, плотно закрыв глаза — будто если бы открыл их, вместо Кологривого увидел бы какое-нибудь мерзкое чудовище из фильма ужасов. Руки по инерции ложатся на чужую шею. Наконец он слегка отвечает — и… кусает. Кологривый отдёргивается, тихо шипя и зажмурившись. Из его губы медленно начинают вытекать крупные капли вишнёвой жидкости. Канухин тут же отпрянул и, осторожно прижимая ладони к чужим щекам, пролепетал: — Прости, прости! Правда, не знаю, что на меня нашло! — затараторил он, осматривая губу со всех сторон. Но «пострадавший» только рассмеялся: — Да всё в порядке, — он небрежно слизывает кровь с губ, ощущая на языке металлический привкус, и с лукавой улыбкой добавляет: — Ну что, дубль два? Канухин сглотнул. Внутреннее чувство подсказывало, что эта затея, начавшаяся как почти безобидная тренировка, вот-вот перейдёт в нечто совсем другое. Но раз уж согласился — нужно учиться. Да и сроки на работе поджимали. Он слегка нервно кивнул. Кологривый довольно улыбнулся, положил руки ему на плечи и с лёгкостью оседлал его таз — так было удобнее. Казалось, он не замечал ни напряжения в теле Канухина, ни его попыток напомнить, что по сценарию всё иначе. Его интересовали лишь чужие губы. Нижняя губа была чуть пухлой, с мелкими трещинками; верхняя — меньше, аккуратнее. На них всё ещё виднелся отпечаток крови. Когда рот приоткрылся, Кологривый увидел светлые зубы — ровные, не слишком белые, чтобы выглядеть фальшиво, и не жёлтые. Розовый язычок тоже казался идеальным. Казалось, Канухин был рождён для поцелуев. Долгих и жадных, от которых забываешь, как дышать. Или мимолётных, нежных, почти невесомых — неважно. Со всеми ими он справился бы идеально. Руки словно по рефлексу обвились вокруг шеи Кологривого, притягивая его ближе, а потом они оба опустились на диван. Они целовались жадно, долго, будто пытаясь успеть всё за пару мгновений. А потом, тяжело дыша, оторвались друг от друга. Щёки Канухина вспыхнули, по губам медленно стекала тонкая струйка слюны. Кологривый нависал над ним — похожий на дикого зверя, готового разорвать его на куски, но при этом такого, кто сделает это так нежно, что мука станет наслаждением. Они смотрели друг на друга. Секунду? Минуту? Час? Ответа не было, и никто не решался первым сделать шаг. Лишь дыхание срывалось с губ, сердца бешено колотились, а пот медленно стекал по коже. И вот Кологривый улыбается своей фирменной улыбкой и опускается к шее товарища. Сначала осторожно целует, слегка облизывая кончиком языка, ощущая солоноватый привкус пота и аромат чужого геля для душа. Потом осторожно кусает. След, возможно, едва заметный — но достаточный, чтобы Канухина будто бы прошиб ток. Ему стоило остановить это. Оттолкнуть. Отшутиться — мол, постельной сцены в сценарии нет. Но вместо этого он схватил его за голову, впиваясь пальцами в волосы, и притянул сильнее, не давая отстраниться. Словно это был очередной эротический сон, который всё равно закончится не вовремя. Поняв, что его не отталкивают, Кологривый довольно улыбнулся, потёрся носом о чужую шею, как верный пёс, а затем нетерпеливо стянул с Канухина футболку, едва не порвав её. Худое, едва мускулистое тело — с немного выпирающими ключицами, впалой грудью с розовыми сосками, таким же впалым животом с аккуратным пупком и острыми тазовыми костями. Да, актёрская профессия диктовала внешность. Чтобы сыграть определённую роль — нужно определённое тело. Хотя, конечно, Диснею это не мешает брать чернокожих актрис на роль Белоснежки. Жаль, фонд кино не столь милостив. Кологривый тихо хмыкнул, чувствуя себя, как какая-то влюблённая девчонка, которой нравится обаятельный актёр из кино. Только вот он вовсе не девчонка. Он — вполне взрослый мужчина с внушительной мускулатурой. Снаружи — спокойствие, достойное воина. А внутри — море. Тёмное, неспокойное, с волнами, разбивающимися о стены разума. Мысли метались: от «Что я, чёрт возьми, творю?» до «Кого из нас природа одарила больше?» и «Я хоть помню, что делать?». Но глубокий вдох и выдох всегда помогали. А смущение можно легко скрыть, прижавшись лицом к чужому телу. Кологривый осторожно целует ключицы, словно изучая их. Спускается к груди, обводит языком сосок, вставший то ли от прохлады, то ли от возбуждения. Затем тянется ниже, к животу, прижимается к нему носом, вдыхая запах кожи. Пока чужие руки гладят его по спине, а потом — пробираются под футболку, лаская пресс и грудные мышцы. Стянуть трусы и штаны с Канухина оказалось сложнее — тот, словно раненая лань, дёргался от нетерпения, пару раз едва не заехав Кологривому то коленом, то лодыжкой прямо в глаз. Но «конфета» стоила того, чтобы повозиться с чёртовой обёрткой чупа-чупса. Аккуратные икры, на которые так и просились красивые мягкие чулки, чтобы подчеркнуть совершенство фигуры. Бёдра тоже были на загляденье: округлые, ровные, будто выточенные. И, конечно — самое главное. Член. Чуть длиннее, чем у самого Кологривого, но не такой толстый, со слегка покрасневшим кончиком, на котором блестела капелька естественной смазки. Интересно, считается ли комплиментом то, что он уже встал, хотя Кологривый толком ничего ещё не сделал? Или это просто значит, что последний раз у Канухина был секс в те времена, когда депутаты ещё говорили правду? Ответа не было, да и не требовалось. Кологривый осторожно опустился лицом к члену — сперва дразня, выдыхая на него горячий воздух, заставляя у партнёра пробегать знакомую, сладкую дрожь. Потом, будто пробуя на вкус, коснулся кончика языком, ощутил солоноватость — и только затем, с осторожностью, взял в рот. Опыта, к счастью или к сожалению, у него было немного. Он аккуратно обводил языком головку, то играясь с крайней плотью, то поддевая её зубами, оттягивая чуть сильнее, чем стоило бы. Руки тоже не бездействовали: сначала осторожно массировали яйца, потом — более настойчиво, с лёгким нажимом, вызывая у Канухина сдавленные стоны, приглушённые собственной ладонью. Полностью взять член не получалось — предательски сработал рвотный рефлекс, заставляя из глаз течь слёзы. Пару раз Канухин смотрел на него с беспокойством, но Кологривый только отмахивался, возвращаясь к своему занятию. Чтобы не останавливаться, он подключил вторую руку, надрачивая ту часть, до которой ртом не дотянуться. Минута. Две. Три. Счёт терялся. Всё слилось в горячем, мутном, безумном потоке ощущений, и когда чужая сперма неожиданно заполнила рот, это оказалось таким же сюрпризом, как газировка в лицо — только вместо сладкой, липкой жидкости была солоноватая, полупрозрачная. Пару секунд — и он отстранился, вытирая губы тыльной стороной руки, как всегда лукаво и довольно ухмыляясь. «Несчастный» Канухин тем временем тяжело дышал, откинув голову назад. В воздухе повисло натянутое, почти тревожное молчание — казалось, вот-вот раздастся «А какого хера?» Но вместо этого, опережая неловкость, Кологривый спросил: — Смазка есть? — голос был охрипшим, слова прозвучали слишком прямолинейно, но что уж тут — красиво говорить не по сценарию у него никогда не получалось. Особенно в такие моменты. Канухин всё понял без лишних слов. Он кивнул и неуверенным движением указал в сторону рабочего стола — кажется, тоже не горел желанием разряжать атмосферу болтовнёй. Кологривый кивнул в ответ, с трудом поднялся, стараясь не обращать внимания на затёкшие ноги, и поспешил к столу. Порывшись в куче хлама и ненужного барахла, он наконец нашёл заветный тюбик со смазкой. Презервативов, увы, не было, но он знал Канухина. Тот точно не стал бы спать с кем попало, а тем более — подставлять задницу непонятно кому. Канухин же, перевернувшись на живот, с неподдельным, хоть и ленивым интересом наблюдал за Кологривым, лениво потягивая ножку в сторону и едва зевая. Недавний оргазм давал о себе знать, и спать клонило с такой силой, что казалось — ещё чуть-чуть, и он окажется в тёплых и заботливых объятиях Морфея, так и не дождавшись своего неожиданного партнёра. Да и наблюдать за тем, как Кологривый в явной спешке раздевается, едва не падая на пол в попытках стянуть предательски узкие и липкие джинсы с трусами, а потом смазывает свой вставший член и пальцы, было на удивление… успокаивающе. Даже слегка утомительно. И вот, когда сон уже начинал побеждать, глаза медленно, но верно закрывались, а Морфей собирался утащить его в свою обманчиво мягкую постель, — неожиданно прозвучавший шлёпок быстро и уверенно вернул в реальность. — Не спать! — радостно заявил Кологривый, глядя на него. Канухин вздрогнул, сглотнул, осознавая, как его щеки начинают медленно, но уверенно пылать. Тело у Кологривого загорелое, крепкое, даже немного мускулистое, со слегка выпуклыми грудными мышцами, видимым прессом и, конечно, член — что надо. Меньше, чем у него, это да, но зато толще, с копной тёмных волос на лобке. Канухин с трудом сглотнул ком в горле и уставился на Кологривого, как баран на новые ворота, а тот, усмехнувшись в своей обычной манере, заявил: — Ну чего ты? Неужели передумал учиться? — он цыкнул языком, удобно устроившись возле его задницы, а после нагло притянул его за бёдра поближе. — В сценарии нет постельной сцены, — как бы невзначай пробормотал Канухин. Но, заметив, что Кологривый остановился, выдохнул и добавил: — Но я не против. — Кологривый в ответ засиял радостью, как ребёнок, получивший самую долгожданную и дорогую игрушку во всём мире. Он погладил его ягодицы, аккуратно проводя ладонью по той, на которой остался раскрасневшийся след от шлепка. Даже захотелось извиниться… потом. Сейчас портить настроение не хотелось совсем. Поэтому он осторожно провёл смазанным прохладной смазкой пальцем между ягодиц, заставляя Канухина невольно зажмуриться и, в очередной раз, едва не двинуть ногой. В этот раз — в пах. А то и хуже. Благо, Кологривый успел вовремя прижать его к дивану: сломанная нога никому из них точно не нужна. Даже со всей своей осторожностью и мягкостью Канухин всё равно тихо зашипел, когда первый палец вошёл. Его кожа покрылась мурашками, словно гусиной. Кологривый мог только продолжать гладить его по спине, пытаясь отвлечь от этих далеко не самых приятных ощущений. Привыкание шло медленно. Неприятно холодная смазка ложилась на горячие стенки ануса, сердце срывалось с ритма, а тело инстинктивно пыталось вытолкнуть из себя что-то инородное. Но вскоре, когда гель начал согреваться от тепла тела и осторожных, выверенных движений Кологривого, Канухин наконец начал испытывать удовольствие. Напряжение в нём ослабло. Палец двигался мягко и размеренно, и вот уже — добавился второй. Пальцы у Кологривого были не длинные, но слегка пухлые, из-за чего растягивать чужой, никем не тронутый (во всяком случае, так надеялся Никита) анус оказалось, как ни странно, проще. Пока «ученик» тихо, почти жалобно, постанывал, в какой-то момент он и вовсе вцепился в подушку, до этого мирно лежавшую на диване, — прикусил её, слюнявил, лишь бы приглушить предательские звуки. Щёки его пылали, изо рта то и дело вырывались тихие, но вполне различимые стоны. Он вдыхал, когда палец скользил назад, и выдыхал, когда вновь уходил вперёд — будто раскачивался на качелях и старался не укачаться. Он и не сразу заметил, как пальцев стало и вовсе три. Кологривый работал настолько плавно и бережно, что у Канухина даже промелькнула мысль: если бы не актёрская стезя, тот вполне мог бы быть ювелиром — выполнял бы такую же точную и деликатную работу. Канухин стонал, уже не осознавая этого. Конечно, стоны немного стихали, когда он прижимался к тёплому и липкому дивану, но стоило Кологривому задеть ту самую точку, на которую молятся все яойные мангаки, — простату, как Канухин резко закидывал голову, будто его пронзала ударом тока. Сначала это вовсе не было приятно — при прикосновениях к простате казалось, что сейчас всё выпитое пиво выйдет наружу и прямо под него. Но теперь… теперь всё изменилось. Ощущения были, будто его медленно окунали в тёплое море: ласковое, текучее, позволяющее тонуть в себе. И тут — внезапная остановка. Канухин распахнул глаза, вновь откинув голову назад. Он смотрел на своего вспотевшего и до крайности сосредоточенного… кого? Партнёра? Друга? Да неважно. — Что такое? Что случилось? — нетерпеливо спросил Канухин, даже по инерции чуть подался бёдрами вперёд, будто хотел вернуть прежние ощущения, но Кологривый остановил его, мягко придержав за талию. Тот не стал кривляться — только неловко улыбнулся. Впервые за всё время — по-настоящему неуверенно. — Стой! Да подожди ты… Я спросить хотел! — воскликнул он, а потом голос его внезапно осел, стал тише, почти виноватый, как у ребёнка, выпрашивающего в магазине дорогую игрушку: — А можно я… — начал он с заминкой. — Да, член можно, — перебил его Канухин, наконец отпуская подушку. Усмехнулся, будто его не вдавливали сейчас в диван, а рассказывали пошлый анекдот. И он — единственный, кто понял шутку. Когда Кологривый убрал пальцы, это было… странно. Где-то внизу неприятно потянуло от внезапной «пустоты». Захотелось её чем-то заполнить — словно последний недостающий пазл, чтобы закончить картину. И… ох! Вот и всё, что успел воскликнуть Канухин, когда чужая, толстая головка вошла в него. Она была гораздо крупнее пальцев — и, хоть смазка была уже тёплой, всё равно ощущалась слегка прохладной. Канухин невольно поморщился от этого «незабываемого» чувства, а когда Кологривый вошёл наполовину — и вовсе тихо зашипел, болезненно. Член был толстым. Он растягивал его до предела — казалось, ещё немного, и анус попросту треснет. Канухин зажмурился, стиснув зубы, а Кологривый в ответ осторожно продолжал гладить его по спине, пока тело под ним дрожало. Но знаете, как говорят: к хорошему быстро привыкаешь… Так вот, к плохому — тоже. А иногда оно и вовсе становится хорошим. Сначала были медленные, осторожные толчки, вызывавшие у Канухина почти неслышные, совиные стоны. Потом движения стали всё быстрее и напористее — хоть и в пределах разумного, — отчего из его рта вырывались всё более громкие и срывающиеся звуки. А потом они снова нашли простату. Ощущения — будто по телу пробегают мелкие волны электричества. Боль быстро ушла на второй план, а затем и вовсе исчезла, оставив только сладкое, точечное удовольствие — попадание ровно туда, куда нужно. Канухина начинало трясти, стоны становились всё громче, и в голове с облегчением крутилась мысль: «Слава богу, соседи не слышат». Сколько времени прошло? Канухин не знал. Знал лишь одно: их тела стали скользкими от пота, сплелись в общем жарком экстазе; подушка — мокрая от его собственной слюны, медленно стекающей по подбородку; дыхание Кологривого — горячее, прерывистое, тяжёлое… Оргазм настиг неожиданно, как новогодний салют посреди лета. Яркий, с громким стоном и рёвом — их обоих. Горячее, тягучее семя наполнило его, как машина наполняет пирожное начинкой. А потом… Когда эмоции и желания начали отступать, Кологривый осторожно вышел из него, кое-как устроился сзади, обнял и моментально уснул. А Канухин, приходя в себя, лежал и думал лишь об одном: «Что, чёрт возьми, только что произошло?»

***

Жаркое майское солнце уже припекало — оно беспощадно жарило макушки людей, заставляя их обливаться потом и жалеть, что вообще вышли на улицу. Так ещё и душно было, казалось, будто кто-то затягивает узел на шее. Ещё и режиссёр курит — как будто ему всё равно на жару и на отвратительный запах, исходящий от его пальцев, рта, волос. Канухин жмурится, когда мерзкий запах сигарет пробирается в его ноздри, и невольно задерживает дыхание, лишь бы не стать очередной жертвой пассивного курения. А режиссёр будто ничего и не замечает — докурил, да выбросил окурок в урну. — Надеюсь, хоть сейчас отыграешь нормально! И так на тебя слишком много времени тратим! — пробурчал мужчина. Его голос сейчас напоминал голос старого советского диктора, который наверняка точно так же курил перед очередной сменой. — Да-да, — особо не вникая в сказанное, согласился Канухин. Все его мысли были погружены в Кологривого от и до — тренировка всё никак не выходила у него из головы. Как и тепло чужого тела, то, как сбивалось его дыхание, как запах парфюма и геля обволакивал ноздри, и как потом Кологривый улыбался своей фирменной, лукавой улыбкой. — Ну давай, пошли играть, актёришка! — гордо заявил режиссёр, направляясь ко входу в студию. Но, не дойдя до двери, развернулся полубоком и сказал: — Твой дружок Кологривый на съёмочную площадку заявился, представляешь! — Режиссёр рассмеялся, а сердце Канухина как будто бы на доли секунды остановилось. Только эти доли показались ему длиннее вечности. — И вы его прогнали? — Нет! Он сказал, что удачу тебе принесёт. А знаешь, как меня эта сценка с поцелуем уже в печёнках сидит, так что думаю: «Ай, ладно». Дальше весь гвалт режиссёра превратился для Канухина в белый шум. В голове яркими вспышками возникал только образ Кологривого. Зачем пришёл? А, точно — поддержать. Тогда почему у Канухина подрагивают колени, а ладони вспотели? Ведь ничего такого, просто друг решил навестить. А он ведёт себя как тупой школьник, которому улыбнулась та самая девочка с последней парты. Холод студии слегка остудил пыл парня. Какое счастье, что студия не экономит на кондиционере в жаркие весенние дни. Капельки пота на лбу наконец начали исчезать — скатились по лбу, спине и ключице, даря на пару секунд блаженство и умиротворённость, прежде, чем неприятная ткань рубашки начала прилипать к телу, и прежде чем… Сердце забилось сильнее, пропуская слегка болезненные, долгие удары. Кологривый улыбается ему, что-то говорит, но Канухин не слышит — все слова стали сплошной тарабарщиной. Только похлопывание по плечу возвращает его из чертогов разума на землю. Чужие прикосновения ощущаются непривычно ярко: след тепла от чужой руки остаётся на одежде и под кожей. Канухин что-то бормочет себе под нос, спеша на съёмку. Он поговорит с этим своим другом-любовником позже… Или что между ними вообще творится? Чёрт его знает. Сейчас главное — хорошо отыграть сцену. Иначе вся та «репетиция» была бы напрасна.

***

Яркий свет прожекторов слепит сетчатку, а неудобная одежда лишь добавляет дискомфорта. Радует только одно: режиссёр отказался от идеи снимать на улице. А значит — никаких капризов погоды, случайных прохожих с телефонами и попытками сфотографировать и всей этой уличной суеты. Туфли по-прежнему были ужасно жёсткими и давили, мучая несчастные ноги. Снова девушка. Смотрит наигранно смущённо: распахнутые глаза, приоткрытые губы — прямо как у Беллы из «Сумерек». От этого сцена становится ещё более комичной и глупой. Её лёгкое платье едва приподнималось от дуновения вентилятора, приоткрывая ноги. Она стояла неловко, то гладя большим пальцем по руке, то покусывая нижнюю губу. «Как же это всё наигранно», — подумал Канухин, сам не понимая, как умудрился не поморщиться. Вся эта идеальность — чистая, невинная, словно лист бумаги — была до скуки пресной. Как яичница без соли и колбасы: есть можно, но без удовольствия. Он быстро сокращает расстояние. Вот они рядом. Надо целовать. А не хочется. Говорят, любимой работы не бывает — потому за неё и платят. И правда. Но получать в очередной раз окрик от режиссёра тоже не хотелось. Да и урок с другом тогда оказался бы напрасным. Канухин прикрывает глаза, когда целует партнёршу. Сначала неприятно: хочется поморщиться от сладковатого запаха фруктовых духов, маслянистого ощущения на губах, неумелых прикосновений рук к плечам. Милисекунда тянется как вечность — медленно, почти мучительно, и в какой-то момент рвётся, как натянутая струна. В голове что-то ломается, и фантазии, словно потоки воды, захлёстывают сознание. Фантомные ощущения накрывают: чужие сухие губы, осторожный язык, скользящий по нёбу и зубам, сливающийся с его собственным в беспорядочном танце. Чужие руки — сначала на плечах, потом одна обнимает за шею, ногти вонзаются в кожу, а он в ответ сильнее сжимает талию. Не до синяков — до следа. До памяти о прикосновении, даже после. Фантазия — штука страшная. Поцелуй в пару секунд ощущается как целая жизнь. Минута? Час? Сутки? Канухин не знает. Он только чувствует, как всё это нарастает. Теперь ему чудится: в нос проникает запах чужого парфюма и мятного шампуня, сердце Кологривого всё ещё бьётся рядом — спокойно, не так как его собственное, не как эта несчастная птица в клетке, мечущаяся в попытке вырваться наружу… — Снято! — громкий голос режиссёра разносится эхом в голове, болезненно ударяя по перепонкам. Канухин жмурится, отстраняясь от партнёрши, понимая, что приятная фантазия рассыпалась в пыль и не вернётся. — Отлично! — радостно восклицает режиссёр, хлопая его по плечу по-отечески, как будто неделю назад не орал так, что казалось — этот добрый дядька прямое доказательство, что динозавры не вымерли. — Видишь, можешь же, когда хочешь! Молодец? — Да-да, — невнятно пробормотал Канухин, взглядом выискивая чужой взгляд где-то в толпе. Не находит. Только смутно ощущает — где-то там улыбается другой.

***

Не то чтобы Канухин был большим любителем кофе. Вовсе нет — кофе горький и неприятный, будто пьёшь чёрную жижу, от которой скорее хочется промыть горло холодной водой, чем продолжать пить. При этом горячая жидкость раздражает желудок, неприятно распирает изнутри. Потому он предпочитал чай, который расслаблял, приводил мысли в порядок, да и стоил дешевле этого хвалёного кофе с вечно приторными добавками. А вот Кологривый, напротив, довольный, пил свой кофе, то и дело облизывая губы, когда на них оставалась пенка, или с шумом слизывая крем с ложки. Канухин сглотнул. Эти губы… Они снова манят. Хочется поцеловать их ещё раз. Он едва удерживается от этой мысли, мотая головой, словно это могло вытолкнуть наваждение прочь и не дать ему снова застрять в разуме. — Так зачем ты меня позвал? — стараясь не выдать волнения в голосе, но нетерпеливо постукивая пальцем по стулу, спросил Канухин. Кологривый смотрел на него донельзя невинно — странно, почти неуместно с его слегка хулиганской внешностью. — А что, другу нельзя отпраздновать триумф в кофейне? Тут, кстати, отличные чизкейки! Чем не награда? Канухин с трудом удержался от показательного фырканья. Конечно. Просто отпраздновать. И чего он себе там напридумывал? Всего-то переспали во время «тренировки». С кем не бывает? — Можно. Но чизкейк я заказывать не буду, — выдохнул он, стараясь усмирить расшатанные сначала съёмками, потом собственными мыслями нервы. — Да ладно тебе! — отмахнулся Кологривый. Затем, зачерпнув ложкой кусок чизкейка, протянул его к губам Канухина. — На, попробуй! Он нагло поднёс ложку почти вплотную. Канухин опешил. Хотел было придумать глупую отговорку — мол, ложка чужая, не гигиенично и всё такое. Но когда на тебя смотрят этими лукавыми глазами, с этой хитрой улыбкой на губах… Сопротивляться трудно. Ох, как трудно. Выдохнув, он покорно открыл рот, позволив Кологривому засунуть ложку. Вкус нежный, сладкий — чизкейк мягко ложится на нёбо, ласкает рецепторы, язык сам скользит по пластиковой поверхности, слизывая тёплые, манящие остатки. А потом… ещё что-то. Незаметное, вязкое. Под языком — вкус чужой слюны, наверное. Канухин должен был бы скривиться, испытать отвращение. Но не скривился. Наоборот его посетило странное, тихое удовольствие, напоминание о недавнем поцелуе. Но момент заканчивается так же внезапно, как начался. Кологривый вытаскивает ложку, всё с той же хитрой улыбкой: — Ну как, вкусно? Канухин лишь молча кивает, пытаясь скрыть смущение. Кологривый хмыкает, поворачивается, быстро складывает остатки чизкейка в коробочку вместе с ложкой и, вставая со стула, бросает: — Ну, бывай! Мне домой пора. В ответ — только кивок. Казалось, вот оно — долгожданное спокойствие. То самое, что последние дни только снится по ночам. Но перед уходом Кологривый вдруг наклоняется, шепчет прямо в ухо, обдавая горячим дыханием: — И да, не забудь в следующий раз застегнуть ширинку. А то ведь все чуть не увидели, что на съёмочной площадке ты работаешь не один. Канухин вспыхивает. Хочется ответить чем-то колким, уколоть в ответ — но слова застревают в голове, так и не находя выхода. Кологривый уходит довольный, прекрасно зная: это был не последний раз, когда он доведёт своего друга до смущения. А может, уже и не только друга.