«Зелёное и золотое: сплетённые судьбы»

      Лондонский дождь стучал по стеклянному куполу оранжереи, словно тысячи невидимых пальцев выбивали шифр. Ветер, пробираясь сквозь щели, гнул ветви старых магнолий, и белые лепестки, похожие на застывшие лунные слёзы, падали на каменный пол, разбиваясь о холод. Гермиона сидела на скамье, обвитой плющом, чьи листья давно пожелтели, словно страницы сгоревшего дневника, и смотрела, как дым от её чашки с чаем растворяется в холодном воздухе.       — Грейнджер, — его голос прозвучал из темноты, как всегда неожиданно и неумолимо. — Ты снова пришла раньше меня…       Она не повернулась. Знала, что он стоит в дверях, закутанный в чёрное пальто, с каплями дождя на ресницах, будто небо оплакивало его раньше неё. Его шаги, лёгкие, как падение лепестка, приблизились, и запах сандала — тот самый, что оставался на её подушке после их ночей, — смешался с горечью увядающих магнолий.       — Ты проигнорировала мои три совиных письма, — сказал Драко, снимая перчатки. Его пальцы, бледные и длинные, дрожали.       — Я была… занята, — солгала она, глядя боковым зрением, как он садится рядом. Между ними оставалось расстояние в ладонь, но оно жгло сильнее, чем любое прикосновение.       — Занята? — он усмехнулся, но в голосе не было злости. — Ты весь день прячешься здесь, как совёнок в гнезде? Министерство в панике — никто не может найти свою любимую Грейнджер.       Она наконец посмотрела на него. Его лицо было бледнее обычного, тени под глазами выдавали бессонные ночи.       — А ты искал… меня? — спросила она, не в силах сдержать дрожь в голосе.       Он замер. Лунный свет скользнул по его кольцу с гербом Малфоев — символу всего, что их разделяло.       — Каждую секунду, — прошептал он.       Его рука потянулась к её щеке, но она отстранилась.       — Что случилось? — спросила она, наконец обернувшись.       Драко отвернулся, разглядывая цветок, который когда-то подарил ей. Белый, почти прозрачный, как их шансы.       — Ты читала сегодняшний «Пророк»? — пробормотал он.       Она покачала головой. Газеты давно стали для неё фоном — сплошные отчёты о реконструкции Азкабана и свадьбах выживших Пожирателей.       — Гринграсс объявила о помолвке, — он произнёс это так тихо, что слова едва не потонули в шелесте листьев.       Гермиона замерла. В ушах почему-то зазвенело.       — Астория Гринграсс? — её голос звучал чужим.       Он кивнул, не глядя.       — А кто… жених?       В кармане его плаща что-то хрустнуло, когда он сжал кулаки. Гермиона потянулась автоматически — старый рефлекс исследователя.       — Не надо… — резко дёрнулся он, но было поздно.       Золотой конверт с гербами Малфоев и Гринграссов упал на землю. Надпись сверкала ядовитой зеленью: «Драко Малфой и Астория Гринграсс приглашают разделить радость единения двух древних родов».       — Когда…? — прошипела она, сжимая приглашение так, что края впились в ладонь.       — Скоро. Но это не… — Он побледнел. — Всё не так, как ты думаешь…       — Не так? — её смех прозвучал резко, как треск льда. — Ты женишься на Астории Гринграсс через неделю? Месяц? А я… — она схватила со стола цветок магнолии, который он сорвал для неё в первую их ночь и наложил чары стазиса. — А я была чем? Развлечением?       Он шагнул вперёд, схватив её за запястья, лицо исказила гримаса боли. Его дыхание пахло виски и горечью. Гермиона закрыла глаза.       Они играли в эту игру месяцами — украденные взгляды в коридорах Министерства, случайные касания при передаче артефактов, ночи в оранжерее, где магнолии скрывали их от всего мира. Но сегодня что-то было не так. Его пальцы дрожали. Он что боялся?       — Ты же знаешь, что это не так. Ты думаешь я хочу этого? Мать заключила контракт ещё в 1998-м! На крови! Если я откажусь, они отнимут всё — состояние, имя, даже память матери… А возможно и её жизнь…       — А что насчёт нас? Как же наша память? — она вырвалась, ткнула его в грудь смятым приглашением, где их фамилии стояли рядом — Малфой и Гринграсс, как нож в спину, и отступила к дереву. Кора впилась в позвоночник до боли, но она была кстати. — Наши ночи здесь? Это тоже отнимут? Ты думал, я не замечала, как исчезаешь иногда? Как отворачиваешься, когда я касаюсь тебя в Министерстве?       Он закрыл лицо руками. Впервые за всё время она увидела его сломанным.       — Она… — прошептал он, — Она беременна, Гермиона! — слова упали, как приговор.       Воздух вырвался из её лёгких, будто ударили поддых. Гермиона отшатнулась, будто это он ударил её. Магнолии закружились в вихре, превратившись в белые пятна.       — Когда…? — прошептала она, цепляясь за ствол дерева, чья кора впивалась в ладонь, как шипы реальности.       — Три месяца назад. — Он говорил медленно, словно каждое слово резало горло. — Мы… я был пьян. Ты отказалась бежать со мной… Я напился в баре. Она тоже появилась там… Говорила, что понимает меня. Что тоже хочет сбежать от своей семьи. — Голос сломался. — Утром моя кровать пахла ей… А не тобой. Я не знал что всё так получится. Я думал ты ушла от меня навсегда, хотел попытаться забыть тебя…       Она засмеялась. Звук был похож на звон разбитого стекла.       — И прекрасно справился. — отстранённо сказала Грейнджер. — А может это не твой ребёнок?       — Не делай так, — он упал на колени перед ней, схватив её руки. Его пальцы были холоднее льда. — Я люблю тебя. Только тебя. Но я не могу… — голос сломался. — Ребёнок…       Она задохнулась и выдернула свои ладони из его рук. Каждая магнолия вокруг вдруг стала похожа на надгробие.       — У тебя был выбор. Всегда. Ты мог бороться за меня. Мог подождать. Но ты выбрал трусость.       Он поднялся, медленно, словно каждое движение причиняло боль. Из кармана он достал смятый лист — их совместное фото, первое и единственное, сделанное волшебной камерой в день, когда они нашли потерянный артефакт Салазара Слизерина. На снимке они смеялись, его рука лежала на её талии.       — Возьмёшь? — сказал он, кладя фото на скамью. — Это всё, что у меня осталось…       — Уходи, — прошептала она.       — Гермиона…       — Уходи! — её крик разорвал тишину.       — Прости меня…       Она ненавидела эту оранжерею. Теперь. Ненавидела за то, что он подарил ей её — символ надежды, которая теперь казалась насмешкой. Она смотрела, как дым от чашки с чаем — чёрным, как её мысли, — растворялся в воздухе, рисуя призрачные силуэты. Оранжерея, когда-то наполненная шёпотом обещаний, теперь напоминала склеп.       Когда дверь захлопнулась, Гермиона схватила свечу со стола. Пламя поглотило фото. Оно лизало фотографию жадно, оставляя пепел цвета её сердца.

***

      Год спустя.       Атриум Министерства был полон людьми. Все спешили по своим делам. Гермиона, стоя у окна, машинально теребила медальон на шее — крошечную магнолию из белого золота. Теперь металл жёг кожу как клеймо. Целый год она работала зарубежом, бывала и во Франции, и в Италии, и даже в России. Недавно ей пришлось вернуться. Сегодня должны были утвердить её проект по восстановлению Хогсмида. Но её мысли были далеко — в оранжерее, где живые магнолии больше не цвели.       — Грейнджер?       Она обернулась на знакомый до боли голос, от которого до сих пор сводило живот. Он стоял недалеко у камина, держа на руках девочку в голубом платье. Его миниатюрная копия с пепельными волосами и серьёзными серыми глазами. Всё в ребёнке кричало «Малфой», кроме одного — маленькой родинки над губой, точь-в-точь как у неё.       — Ма-ма? — малышка потянулась к Гермионе пухлой ручкой.       Драко вздрогнул, прижимая ребёнка к груди. Гермиона ощутила, как земля уходит из-под ног. Это было больнее, чем все пытки Беллатрисы.       — Здравствуй… — начал он, но девочка отвлекла, хватая его за галстук. — Прости, она часто путает…       — Поздравляю, она красавица. — перебила Грейнджер, глядя на девочку. — Как… как её зовут?       — Лилия, — ответил он, и её сердце сжалось. Это имя, которое он когда-то предложил для их дочери в шутку, лёжа на земле в оранжерее. Которое они когда-то шептали друг другу в темноте, мечтая о дочери, что «объединит гриффиндорскую отвагу и слизеринскую хитрость».       — Красивое имя… — прошептала она. — Где твоя супруга? — Грейнджер заозиралась по сторонам, чтобы скрыть навернувшие так некстати слёзы.       Девочка потянулась к её медальону. Гермиона автоматически отступила.       — Прости, — пробормотал он. — Она… любопытная. — Он резко опустил глаза. Девочка заворковала, хватая его за нос. — Астория умерла при родах… — сказал он очень тихо.       Смерть при родах. Проклятие Гринграссов. Ирония судьбы, завершившая круг ошибок.       — Я слышал, ты выходишь замуж, — резко перевёл тему, горечь была слышна в каждом его слове. — Уизли?       — Ммм, — неопределённо сказала она.       Рон предлагал, но она отказала. Но Малфою ни к чему это знать.       Он кивнул, глядя куда-то мимо неё.       — Я рад. Ты заслуживаешь… счастья.       Когда они собрались уходить, Гермиона снова взяла в руки свой кулон-магнолию, грустно смотря на её завитки, а после сняла и протянула в руки девочке, не сказав ни слова.

***

      Ночью она вернулась в оранжерею. Впервые после их расставания. Ночной ветер выл в разбитых стёклах оранжереи. Гермиона шагнула через поросший мхом порог, вдыхая запах гниющих лепестков. Магнолии умерли — стволы почернели, будто обугленные после пожара. Лишь одно деревце цеплялось за жизнь, вынашивая единственный бутон. Она сорвала его. Лепестки рассыпались в руке. Позади резко открылась дверь, обдавая холодным сквозняком.       — Гермиона…? — голос за спиной заставил её обернуться. Он стоял в дверях с фонарём в дрожащей руке, лицо изрезано морщинами, которых не было год назад и которых она не заметила утром.       Она разжала ладонь. Высохший цветок рассыпался пеплом, унося с собой последние осколки «что если».       Иногда войны заканчиваются не тогда, когда гаснут заклятия, а тогда, когда гаснешь ты сам.