«Зелёное и золотое: сплетённые судьбы»

      Лунный камень, замурованный в потолок палаты, струил холодное сияние, словно застывший светлячок в янтаре. Его бледные лучи скользили по стенам, выхватывая из полумрака полки с зельями в витых склянках и свитки пергамента, аккуратно связанные лентами. Воздух был пропитан ароматом сушёной мяты и лаванды — запахом спокойствия, который лекари считали целебным. Магический госпиталь Св. Мунго напоминал сейчас скорее библиотечный зал, чем лечебницу: тишину нарушало лишь шуршание страниц да шепот заклинаний, летящих из-за полупрозрачных занавесок. Теодор Нотт, полусидя на кровати, откинулся на груду подушек, расшитых рунами расслабления. Одеяло сползло на пол, но ему было всё равно. В руках он сжимал последний выпуск «Магического правоведа», листая страницы с преувеличенно равнодушным видом. Журнал был открыт на статье «Оковы или свобода? Права домовых эльфов в современном обществе. Автор: Гермиона Грейнджер». На полях пестрели язвительные заметки, выведенные острым почерком.       Дверь скрипнула — медленно, словно не решаясь нарушить тишину. В палату осторожно просунулась сначала голова, а потом и вся фигура девушки.       — Надеюсь, я не помешала вашему утреннему чтению, мистер Нотт?       Голос прозвучал чётко, но с лёгкой дрожью от холода. Теодор вздрогнул, и журнал выскользнул из его пальцев. Он успел швырнуть его под кровать, но Гермиона Грейнджер войдя в палату, уже увидела своё лицо на обложке журнала, приподняв бровь. Её мантия аврора, подбитая серебристым мехом, была покрыта кружевным узором инея — на улице бушевала метель. Казалось, что Гермиона принесла с собой частицу этой метели: снежинки таяли в её волосах, спутанных ветром, а щёки пылали румянцем. В одной руке она сжимала рабочую кожаную папку, набитую пергаментами и автоматическими перьями, в другой — сетку с апельсинами, от которых веяло летом, словно она вырвала их из другого времени.       — Не смей рассказывать никому об этом, — прошипел Теодор, отводя глаза. Его пальцы вцепились в край простыни, будто пытаясь удержать остатки достоинства.       Гермиона бросила ему на колени апельсины и наклонилась, легко подхватывая журнал. Иней с её мантии осыпался на пол, превращаясь в сверкающую пыль.       — Ты делаешь пометки на полях? Моей статьи? — спросила она, пролистав сборник и округлив смешно глаза, в её тоне зазвучала смесь любопытства и едва скрываемого торжества. Губы её были поджаты в строгую линию, но глаза смеялись — тёплые, карие, с золотистыми искорками, словно в них отражалось пламя камина.       Теодор скривился, стараясь не смотреть на абзац, где его почерк вывел: «Грейнджер, ты непреклонна, как гоблин в налоговый день».       — Зависит от того, как ты относишься к гоблинам, — бросил он, намеренно грубо, но голос дрогнул, когда боль в груди напомнила о себе — тупой, нарывающей волной. Его пальцы впились в повязку, скрывающую шрам от проклятия.       Гермиона опустилась на стул у изголовья, и Теодор поймал лёгкий шорох её рабочего платья, запах пергамента и чего-то ещё — какой-то ягоды — клубники, возможно. Она достала из сумки флакон с золотистой жидкостью, поставив его на тумбочку с таким звонким стеклянным стуком, что Нотт вздрогнул.       — От боли, — пояснила она, и на мгновение её голос смягчился. — Три капли каждые четыре часа. Не больше, а то превратишься в лягушку.       Теодор фыркнул, но кивнул. Зелье мерцало, как жидкое солнце, и он внезапно осознал, как дрожат его руки.       — И да, я здесь не только из-за твоего остроумия и шуток, — продолжила Гермиона, доставая из папки и разворачивая пергамент. Чернила на нём светились слабым синим — признак заклинания конфиденциальности. — Я, возможно ты знаешь, следователь аврората. С недавнего времени. Мне поручили допросить тебя. Расскажи, что помнишь о нападении. Цвет мантий, голоса, детали… Всё, что приходит в голову.       Он начал говорить — о чёрных силуэтах, вырвавшихся из тумана, о хриплых заклинаниях, о том, как земля превратилась в топь под ногами. Но даже когда слова лились механически из его рта, он обращал внимание, как её взгляд упорно возвращается к журналу на тумбочке. Как уголки её губ легко дрожали, прежде чем она снова хмурилась.       — Полумесяц на запястье, — вдруг выдохнул он, прерывая собственный рассказ. — У одного из них… татуировка. Думаю ты искала это?       Гермиона замерла, перо застыло над пергаментом.       — Да, — прошептала она, и в этом слове звучало что-то большее, чем профессиональный интерес. — Это очень важная черта.       Теодор откинулся на подушки, пряча улыбку в отвороте головы. Боль отступила — ненадолго, пока Грейнджер была тут. Но он уже понял, что действует лучше любого обезболивающего.       Следующие дни в палате № 7 замерли в странном ритме — между тишиной исцеления и щебетом неожиданных визитов. Гермиона появлялась так часто, что Теодор начал сверять часы по звуку её шагов. Они стучали иначе, чем у медсестёр: быстрее, твёрже, словно её каблуки отбивали тайный код. Может она говорила ему что-то на азбуке Морзе? Иногда она врывалась с вопросами, выпалив их ещё на пороге: «Ты уверен, что у них не было единообразной униформы?» или «Заметил ли ты акцент — может, северный?». Иногда — с книгами, которые ставила на тумбочку с деловым видом: «Ты же любишь читать. Вот трактат о защите от тёмных артефактов. Не вздумай использовать его как подставку для зелий».       Но чаще она приходила без повода. В третий раз такой раз Теодор встретил её взглядом, прежде чем дверь успела открыться.       — Ты проверяешь, не сбежал ли я? — спросил он её, раньше чем она сама что-то сказала и кивнул на магические наручники у её пояса. Те мерцали холодным серебром, словно сплавленные из лунного света и предупреждения.       Гермиона рассмеялась, и звук этот был похож на звон хрустальных колокольчиков — неожиданно лёгкий.       — Нет, Теодор. Проверяю, не умер ли ты от скуки, — она швырнула на кровать пакет с печеньем из «Какаду». Обёртки шелестели, распространяя аромат корицы и тёплого масла. — А наручники… — её пальцы скользнули по холодному металлу, — они для тех, кто опаснее тебя.              Они спорили о законах для фейри — Теодор доказывал, что запрет на ночные танцы в дубовых рощах абсурден, а Гермиона парировала цитатами из «Устава магических существ, 1782 года». Они хохотали над заголовком в «Ежедневном пророке»: «Гномы-революционеры требуют равных прав и для садовых гномов!» — пока Теодор не заметил, как она стирает слёзы смеха краем мантии, отчего на его губах растянулась улыбка. Он давно так не был счастлив. А однажды она застала его за рисованием карикатуры: на полях её речи о правах гиппогрифов красовалась она же, но в мантии профессора, оседлавшая гиппогрифа с плакатом «Свободу пернатым!».       — Это ты называешь «допрашивать свидетеля»? — фыркнул он, когда она вместо вопросов о Пожирателях однажды спросила, почему в детстве он боялся фейерверков.       — Стратегия, — она подняла палец, и её кольцо с миниатюрным сердечком блеснуло в свете лунного камня. — Близкое узнавание кого-то увеличивает доверие. А вспоминание моментов прошлого… — её голос смягчился, — …иногда помогает понять настоящее и улучшает память.       — И насколько близко ты хочешь меня узнать? — Теодор отвернулся, разглядывая трещину на стене. Гермиона подавила улыбку, но промолчала. — А твоё доверие ко мне улучшит мой почерк? — резко повернулся он и кинул ей журнал, открытый на статье о регулировании торговли драконьей кожей. На полях красовалась новая пометка: «Грейнджер, даже дементоры менее упрямы. Ты хотя бы чаёк пьешь?».       Гермиона рассмеялась — звонко, беззаботно, словно забыв, что они не на школьной скамье, а в палате, где тени от проклятий всё ещё цеплялись за углы. Её смех заполнил комнату, вытесняя тишину, и Теодор поймал себя на мысли, что впервые за годы ему не хочется его остановить.       — Это комплимент? — она прищурилась, кидая журнал обратно ему.       — Это наблюдение, — он скрестил руки на груди, но уголки губ дрогнули. — Дементоры хотя бы понимают, когда их хотят угостить шоколадом.       К концу второй недели палата Теодора превратилась в подобие клуба для избранных. Медсёстры, проносясь мимо с подносами зелий, замедляли шаг, перешёптываясь за плотными занавесками.       — Снова она у него, — кивала рыжеволосая Элспет, пряча улыбку в воротник халата.       — Спрашивала меня вчера о рецепте восстанавливающего чая. Я думала, для допросов, а она принесла ему сегодня… с мёдом его пить велела, — хихикала другая, поправляя очки.       Стены в Св. Мунго, казалось, впитывали сплетни, как губка, и Теодор ловил обрывки шёпота даже сквозь закрытую дверь и улыбался.       Он ждал. Каждый день теперь ждал.       В этот раз Гермиона вошла без стука, но как всегда — стремительно, словно ветер, сорвавшийся с горной вершины. Её мантия аврора, сегодня цвета чернил, пахну́ла сыростью и горелым пергаментом. В руках она сжимала шахматную доску, фигуры на которой шевелились, постукивая мечами о щиты.       — И вот ты снова здесь, — Теодор не оторвал взгляда от книги, но угол страницы помялся в его пальцах. — Уже соскучилась по моим комментариям? Или в аврорате кончился кофе?       — Твой сарказм — отличная замена кофеину, Тео, — парировала Гермиона, но румянец, выступивший на скулах, предательски слился с оттенком её помады. Он то и спалил её смущение перед вовремя поднявшим глаза парнем.       Она разложила доску на его одеяле, и фигуры тут же выстроились в боевой порядок. Королева уставилась на Теодора пустыми глазницами. Они играли в тишине, прерываемой лишь щелчками фигур и вздохами раздумий. Лунный камень в потолке тускнел, уступая место золотистому свету заката, пробивавшемуся сквозь витраж с изображением феникса. Когда её ладья съела его коня, их пальцы случайно соприкоснулись. Теодор замер, ожидая, что она одёрнет руку, как тогда, когда на прошлой неделе «случайно» коснулась его, передавая зелье. Но Гермиона лишь прикусила губу, оставив на ней бледную отметину, и продолжила игру. Её мизинец дрогнул — едва заметно.       — Ты проигрываешь, — пробормотал он, сбитый с толку теплом её кожи, всё ещё жгущим его костяшки.       — Ещё нет, — она передвинула ферзя с такой силой, что фигура проскрежетала по доске. — Но ты всё равно расскажешь мне про того Пожирателя с татуировками под глазами. Того, что стоял слева.       Теодор откинулся на подушки, скрестив руки. Тень от занавески скользнула по его лицу, пряча усмешку.       — Только если ты признаешь, что гоблины в налоговый день — образец гибкости. И… — он намеренно замедлил речь, — …что мои комментарии на полях твоих статей гениальны.       Гермиона замерла. Потом резко вскочила, схватила подушку с вышитыми рунами расслабления лежащую у него под боком — и снова швырнула в него. Перья вырвались наружу, закружившись в воздухе, как снежинки в стеклянном шаре.       — Вот твоя гибкость! — фыркнула она, но смех уже рвался наружу — звонкий, заразительный, срывающий маски.       Теодор поймал вторую схваченную ей подушку на лету, и внезапно комната взорвалась белоснежной метелью. Перья прилипали к её волосам, цеплялись за ресницы, падали на доску, где король беспомощно махал мечом, пытаясь отбиться от пуха. Занавески взметнулись, словно испуганные птицы, а где-то за дверью Элспет ахнула: «Святые пегасы, они же разрушат палату!».       Но им было всё равно. В этом хаосе, среди хохота и летающих перьев, исчезли допросы, исчезли Пожиратели, остались только она — с перьями в волосах, похожими на диадему, — и он, забывший, что смеяться можно без боли.       Утро выписки встретило Теодора тишиной. Палата, ещё вчера наполненная шёпотом заклинаний и скрипом дверей, теперь казалась пустой скорлупой. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь витраж, рисовали на стене радужные блики — прощальный подарок Св. Мунго. На тумбочке, где обычно стояли склянки с зельями, лежал лишь журнал. Обложка его была потрёпана, страницы завернулись от частого листания, но на последней статье, аккуратно обведённая чернильным кругом, красовалась новая пометка.       «Нотт, ты невыносим, как учебник по зельеварению в субботу утром. Это комплимент? — Г.Г. <3 »       Чернила светились едва уловимым розоватым оттенком — признак заклятия, которое Гермиона, должно быть, наложила пером в последний момент. Теодор провёл пальцем по строке, чувствуя лёгкое покалывание, словно буквы смеялись вместе с ней. Где-то за спиной медсёстры перекликались в коридоре, но он не слышал. Перед глазами вставали её руки, лихорадочно пишущие, её смех, разрывавший тишину, как взрыв жар-птицы, и та секунда, когда её мизинец дрогнул на шахматной доске…       Он сунул журнал в сумку, поверх мантии, и застегнул молнию так медленно, будто прятал не бумагу, а живое существо. Боль в груди, та самая, что жгла его неделями, теперь напоминала о себе лишь лёгким зудом. «Как незаконченное зелье», подумал он, поправляя воротник.       Где-то в аврорате, через час:       Кабинет №7 в отделе магических преступлений пах старым пергаментом и свежей краской. А Гермиона всё ещё не привыкла к табличке «Следователь Грейнджер» на двери. Стены были завешаны картами с метками, а на столе, под грудами отчётов, пряталась шахматная фигура — чёрный ферзь, случайно засунутый в карман во время «подушечного боя».       Она листала отчёт о нападении Пожирателей, но строки расплывались перед глазами. Вместо цифр и дат она видела его — Теодора, прислонившегося к подушкам с фальшивой небрежностью, его пальцы, сжимавшие журнал так, будто это щит.       «Невыносим», усмехнулась она про себя, выводя на полях пером: «Свидетеля Нотта допрашивать еженедельно. Особое внимание — к сарказму и пометкам на документах».       — Грейнджер! — донёсся голос из коридора. — Совещание через пять минут!       — Иду! — она швырнула перо в стакан, но вдруг остановилась. Закатила глаза, но достала из ящика пузырёк с розоватыми чернилами. «Для особых случаев», как она объясняла коллегам. На пергаменте её рука сама вывела: «Гоблины в налоговый день всё-таки гибче». Быстро сложила и послала волшебный самолётик адресату.       А где-то за окном, на Диагон-аллее, Теодор Нотт остановился у витрины «Какаду», разглядывая печенье в форме сов. В сумке, под мантией, журнал тихо ждал своего часа. И только что к нему в руки приземлился маленький бумажный самолётик.