How I wish you were here

      Его руки немного дрожат, когда он быстро пишет решение уравнения в тетради, и это первое, что она замечает, когда садится ближе. Она не чувствует, как именно от него пахнет, но теперь, как ей кажется, чернилами и сложными цифрами. Очки сползают на нос, прядь из неловко уложенной челки выбивается и падает на лоб, и он поспешно поправляет ее, снова продолжая выписывать решение. У него бледные, не очень худые руки с длинными пальцами, и, кажется, из него получился бы неплохой пианист, вот только в голове у него одна химия и математика. Заканчивая с первым действием, он чуть закатывает рукава синего пиджака, оголяя белые запястья. Ловит это действие взглядом и тихонько сглатывает. Не забывай дышать. Утреннее осеннее солнце льется из окна, и лучи падают на парту, освещают его кожу, и все кажется ей таким до одури красивым, что в груди сладко щемит. Пожалуйста, дыши. Она переводит взгляд на его футболку, абсолютно бесформенную, на джинсы, и отчего-то хочет положить руку на чужое бедро, сжать пальцы посильнее, почувствовать, как его тело напрягается, и потом…       «Твою мать».       Первая здравая мысль приходит в голову, когда все заходит слишком далеко. Выныривает, слегка захлебнувшись, из своих фантазий. Голова слегка кружится, когда она осознает, что зависла на минут пять точно. Чуть беспокойно бегает глазами вокруг. Не заметили, и хорошо. Снова смотрит на него и усмехается про себя: и зачем ей это надо? Что в нем такого? смотрит на него еще раз и осознает, что это сущий бред. Все наваждение улетучивается, и он кажется ей уже не таким красивым. Подростковые гормоны окончательно взяли верх над разумом, раз лезут такие мысли. ухмыляется от абсурдности вей ситуации. Не волнуется: ей шестнадцать, можно думаться о всякое ерунде. Однако быстро напоминает себе, что сейчас не самое время.       «В нем нет ничего привлекательного, забей и попытайся понять хоть строчку из того, что он пишет».       Она усмехается во второй раз, когда понимает, что ее влечет ко всем с абсолютно одинаковой степенью. Неконтролируемо, неистово, жарко и влажно. И абсолютно одинаково бессмысленно, потому что все горячие фантазии остаются там, где и рождаются — в ее больной голове. Строить невозможные истории и миры с людьми, с которыми никогда ничего не выйдет, нормально, ведь это как-то… абстрактно; всегда есть некая дистанция и никогда нет реального шанса. Со всеми — привычно, потому что знаешь, что ничего не случиться. Безопасно обитать в своих мыслях, где можно подправить все неровности и, если вдруг что, начать заново.       Начитавшись историй, насмотревшись фильмов, написав десяток рассказов о ком-то, кого никогда не существовало, представлять себя в чужой роли легко; подгонять тех людей, которых видишь в метро, в магазине, возле подъезда, под что-то стоящее, что-то несовместимое с обычной земной жизнью, проще простого; словно скульптор, отливать из себя кого-то, кем ты никогда не будешь, разе что в своей голове, — как часть жизни, как способ видеть мир, который не так уж и нравится, лепить из него что-то, в чем есть хотя бы капля прекрасного, правильного, эстетичного, тонкого и чувственного.       Он не отличался от них ничем: она слепила его образ так же, как делала со всеми ее работами. Дала ему то, чего у него, возможно, никогда не было: ранимую душу, любовь к романтическим стихам, к красивой музыке, в чем он никогда не признается, может быть, строгих родителей, слезы по ночам и влюбленность в кого-то, в кого влюбляться не положено. Она смотрит на него еще раз, смотрит через призму своей выдумки, через мутное стекло того образа, которого на самом деле нет, и понимает, что перед ней своем не тот, кого она придумала. Тот парень, которого заставили помочь ей с заданием, ведь она совсем безнадежна, не читает стихов и не плачет по ночам. Не вызывает интереса и жалости, он так далек от того, в кого она его превратила, что становится страшно. Она живет в иллюзии, собранной мозаикой по кусочкам вокруг нее, раскрашенной теми цветами, которые она сама выбрала, потому что серый цвет слишком унылый, и люди, которые существуют или почти существуют, цветные только потому, что она так захотела. Весь мир блеклый, тусклый, и каждый человек похож на другого, они все… обычные, в них нет света, искры, чего-то яркого, пламени, что зажигает все вокруг. Но ей всегда было наплевать, потому что можно выдумать свою собственную красоту, и искру, и пламя, и даже мир.       Она водит по нему затуманенным взглядом и видит еще раз, что он самый обычный, такой же как и все: блеклый, бесцветный, погруженный во что-то свое, неважное, погрязший в пучине серых будней, со своими глупыми волнениями, которые далеки от той высокой роли, которую она им приписала за десять минут.       «Все гораздо проще и гораздо скучнее. Тогда зачем, зачем я так сильно это чувствую?»       Ей не хочется в это верить, ведь должно же быть что-то, что-то красивое, хотя бы отдаленно. Всегда есть что-то еще, не может закончится прекрасное прямо на этом месте. Она по-настоящему понимает, во что ввязалась, как долго живет в сладкой иллюзии, где люди глубокие, с утонченной натурой, настоящие, нереальные. И ей становится не по себе, когда она, добровольно подняв руки, отказывается от реальности, которая перед ней. Вместо обычного мальчика в очках с одними сложными задачками на уме она видит кого-то, кто внутри гораздо красочнее, чем снаружи, видит кого-то стоящего, ведь она так решила.       Она живет, разделившись на два мира, проводя в своем собственном чуть больше времени. Дело было не в том, что с ней что-то не в порядке, что она случайно проваливается в сознание — она сама выбрала то, чего никогда не существовало. Что-то откровенно придуманное (о чем она знала), но такое желанное, ведь в реальном мире его просто нет. У себя в голове она кроит мысли как хочет, создает что-то, что, по ее мнению, достойно хоть капли восхищения. Образы жидкие, как воск, они плавятся в ее руках, они такие мягкие и податливые, что лепят себя сами в нужную фигуру. Она с ними давно ужилась, и работают они на нее: знают что делать и как себя вести. Она в сговоре с порочными желаниями и больными мыслями: они давно заключили контракт о том, что все под контролем. И она живет так. Наполовину. Иногда — здесь, иногда — там. Красиво совмещает больную выдумку с черно-белой реальностью. Удивительный гибрид, который заметить может лишь самый искусный наблюдатель. Она играет хорошо, будто бы в ее голове все люди не живут своей жизнью, а голоса не шепчут ласковых слов по ночам. Так жить нужно уметь — сложно, мудрено, замечая каждую деталь и используя ее в своих сценариях.       У нее в голове — комната с открытыми окнами, а в ней — стол, заваленный бумагами, которые свободно влетают и вылетают из окна; и комната соединяется длинным лабиринтом с другой, двери от ветра срываются с петель; в одной грохочет музыка, а окна открыты, и ветер гуляет, гуляет… в другой все заставлено шедеврами искусства, на полу валяются рукописи романов, от брызгов красок на стенах вспышки в глазах; а временами там что-то взрывается. Так оглушительно, что трещит по швам даже ветер, который все завывает и завывает; и стены падают, и гремят осколки стеклянных ваз, и звон в ушах держится долго-долго, и кричат в страхе все люди, ею выдуманные, и бежит, испуганная, она сама — та, которую она тоже, кажется, придумала. А потом все вертится, крутится сумасшедшее торнадо, разлетаются письма, разлетается реальность, которая так чудовищно исказилась; все бушует, а она кричит, потому что такому большому урагану так мало места внутри нее.       Тяжело жить, когда это все пытается уместиться в одной девичей голове.       Столько мыслей, и с каждой нужно считаться, чтобы никто не чувствовал себя обделенным. Каждую нужно подумать, обмыть со всех сторон, а потом заметить, что уже ночь и пора спать. И дать место другой мысли, и заснуть; а мысли и круговорот по-прежнему там, ведь они живые, кто бы что ни говорил.       Она ищет что-то светлое в лабиринте из дверей, комнат и подземелий. Что-то, что укротило бы ветер и остановило людские крики, ведь они с каждым днем все старательнее рвутся наружу. Что-то, что ищут все, только у них в голове нет неугасающего ветра.       Тяжело, когда ищешь то, чему названия нет. А еще тяжелее, когда в конце-концов найти не можешь.       Она часто представляет то, что хоть немного бы спасло. Она смотрит на чужие руки и воображает (а это она умеет), как они бы ложились на ее бедра и хватали за волосы. Грубее, еще грубее, под стать тому, что внутри нее. С этим мало что сравнится. Так грубо, чтобы оно стало сильнее, чем ветер. Кому нужна чертова нежность? Она ей не поможет. Ей хочется, чтобы ее приложили к стенке, из разбитой губы потекла кровь, а глаза закатывались от боли, ведь между ней и удовольствием такая тонкая грань. Ей хочется считать синяки на теле и сладко закрывать глаза, вспоминая, как было хорошо; поставить на колени ту жизнь, которая сыграла с ней злую шутку. Хочется полюбить кого-то такой любовью, от которой остаются шрамы, а по ночам снятся страшные сны; такой, чтобы при слове «любовь» шла благоговейная дрожь по телу от воспоминаний, а затянувшиеся раны вспыхивали болью. За прекрасным скрыта трагедия. Может, и так. Но то, что за трагедией всегда спрятано прекрасное, это точно.       А еще ей хочется высокой любви. Такой тонкой, для двоих, о которой не пишут. Хочется находить в толпе взгляд и с трепетом понимать: «Вот оно», хочется красить губы новой помадой, зная, что кому-то не все равно, кто-то непременно заметит; хочется разделять те моменты, которые считают рутинными и ненавидят; хочется улыбаться, зная, что кому-то важна твоя улыбка. Хочется любить этого кого-то так, чтобы он мог стиснуть твою шею в порыве страсти, а потом смутиться этого, и чтобы в глазах — нежность, которая все-таки может помочь.       Хочется чего-то из этого. Любой: грубой или не очень — любви. Со слезами от боли, с расколотым пополам сердцем, но с упорным желанием продолжать. Как угодно. Ей наплевать. Хочется любви.       Не той, в классическом ее понимании, а чувства, просто чувствовать хоть что-то, потому что жить в безразличии невыносимо.       Ей не нужно что-то банальное, стереотипное, то, как все понимают это слово, — ей хочется чего-то настоящего в этом царстве притворства. То, как она смотрит на всех проходящих мимо ее взгляда людей, поверхностно: оно быстро зарождается и быстро умирает под тяжестью следующего образа. Ей хочется больше, глубже, потому что все, что она может чувствовать, — это ком в горле от возбуждения и ничего больше. А ей хочется тоньше — так, чтобы можно было писать стихи. А вряд ли можно счесть пару строчек о том, она представляет симпатичного парня у себя в постели. И мурашек по коже нет. Она перебирает каждого, кто попадается под испытующий взор, и ищет то, что заставило бы перестать дышать. Но ничего нет, и глубоко внутри пусто, как всегда и было. Она влюбляется во многих, страстно и неистово, но быстро перегорает и пытается сделать что-то, чтобы пустота растворилась. Но мурашек нет. Нет, кажется, ничего, кроме чувств, которые она заставляет себя чувствовать. Вынужденно, потому что иначе было бы совсем невыносимо.       Ей жаль себя и кажется, будто она любовь заслужила. Будто бы ее в принципе надо заслуживать. Будто бы она так старательно ее ищет, что пора бы ей уже найтись. Она страдает, потому что эта мысль тянется за ней тенью, напоминает о себе каждый раз, когда она проходит мимо людей (вдруг сейчас, ну вот сейчас?), просыпается и засыпает вместе с ней, ходит за ней по пятам, смеясь (а, может, сейчас?), издеваясь, показывая, как у других есть то, чего нет у нее. Она думает, что заслужила это по праву, ведь действительно любит людей и умеет видеть в них красоту. И каждый раз больно осознавать, что это отнюдь не значит, что они способны видеть прекрасное в ней самой. Она хорошо относится к людям, а они плывут мимо нее, оставляя пустое место для кого-то, кто когда-нибудь появится. Появится, ведь так?..       И после этого она всегда задает себе вопрос, страшнее которого мало что может быть: «А что, если…» И тогда перестает быть романтично, исчезает любовь к людям и терпимость ко всему, ведь действительно, что будет, когда «если» больше не будет чем-то абстрактным? Что будет, когда «если» настанет? Неужели тогда мир схлопнется и ветер прекратится? Что останется, когда придет конец и поиску, и всей поэтичности людских образов, и чудесам ее сознания? Пустота поглотит все, что до этого пыталось ее побороть. И не останется ничего. Пепелище на том месте, где когда-то пытались расти цветы. Она умрет, умрет в поиске того, кто смог бы ее от этого спасти. Какая трагедия. Посвятить всю жизнь тому, что кто-то получил по умолчанию.       Она думает об этом не так долго, как могло бы показаться, и замечает это, только когда на глазах проступает влага.       Я умру, так и не полюбив по-настоящему?       Я умру, и никто не посмотрит мне в глаза так, будто бы способен что-то разглядеть?       Меня не станет, и я так ничего и не почувствую?       В груди что-то сдавливает, внутри тесно, потому что всего слишком много. Она погружается внутрь себя, гуляет по просторам сознания, и реальный мир меняется с ее собственным местами, они сплетаются в танце, ходят друг возле друга играючи. Ей не до реальности. Ей бы с мыслями разобраться. Чувства притупляются, но ощущается отчетливо: на глазах слезы, а в сердце горячо; и она знает, что это, ей это так хорошо знакомо.       Так больно, что хочется сделать что-то. Просто что-то, но не знаешь, куда податься. Отдать себя кому-то еще, ведь он справится лучше. Сбросить управление, потому что экипаж уже тонет, пусть спасает кто-то другой.       И она поднимает глаза на него, когда оглушительно звенит звонок. Звон этот — самое реальное, что с ней было за последнее время. Единственное, наверное, что она воспринимает объективно. Оно есть и оно заставляет проснуться, вспомнить, что не только в сознании есть этот мир, но еще и тот, от которого она так сильно бежит. Поднять глаза, ощутив прохладную влагу на нижних ресницах, почувствовать, как саднит горло, увидеть суету этого мира, гремящие стулья, гул снаружи, детский смех, шелест тетрадок и голоса, так много голосов. Он что-то ей говорит, что-то неважное, как и все вокруг, и она смотрит на него блестящими глазами, будто бы не до конца проснувшись. Солнце сияет, отбрасывает блики на кабинет, и они не понимает: почему никто не видит, как здесь красиво?       Он придвигает листочек с решением к ней и прячет взгляд. Смущается такого пристального наблюдения, и его руки дрожат. Она задерживает дыхание. Она ждет. Будто бы этот раз — тот самый. Будто бы это то, ради чего она ждала все это время. Будто бы то, что нам нужно, всегда рядом с нами, нужно лишь уметь наблюдать. По спине бежит дрожь, словно от предвкушения чего-то грандиозного. Она заставляет себя поверить в то, что это может быть ее шансом. Может, сейчас? Может, вот оно?       Ей хочется, чтобы он на нее посмотрел, словно все это что-то значило. Словно бы он заметил и разглядел хоть что-то. Она так мастерски читает людей — вот бы кто смог прочитать ее. Она этого не знает, но в ее глазах надежда; надежда отчаянного, перепробовавшего все, усталого от бесконечных скитаний. Может, это то, что мне нужно? Может, ты видишь меня, а я все это время была слепа? Скажи, что знаешь, как мне больно.       Время — понятие относительное, а для нее — еще и весьма абстрактное. Мягкое, гибкое. Ей хочется тешить себя тем, что она может им управлять. И она не знает, как оно течет, но кажется, будто очень медленно. Она рассматривает его всего и думает, что готова была бы поделиться собой, только если бы он попросил. Потому что ей все так надоело.       Может, ты меня спасешь?       Она видит, как эти бледные руки держат ее сердце, и она не против. Пусть его держит хоть кто-то, оно ей не очень-то нужно.       Только если ты этого захочешь.       Дай мне знак.       Она хочет, так хочет, чтобы он потянулся к ней сам; ей хочется этой магии, которая в ее мире — обычное дело. Если это то, что ей нужно, то он должен это почувствовать. Почему, почему люди такие черствые? Этот мир лишился всякого романтизма и красоты трагедии, люди стали ледяными в плане чувств, и она не в силах им помочь. Как можно жить так холодно? Ей не понять.       Посмотри на меня. Я сделаю все, что скажешь. Полюби меня. На минуту. Полюби и выброси — я справлюсь. Сломай — я починю себя сама. Разорви — и я зашью. Только вытащи меня. Потому что я умираю.       Она приоткрывает губы, задерживает дыхание и хочет скрестить пальцы. Вдруг в этот раз повезет.       Я готова подождать. Дай мне шанс. Ты не знаешь, как я могу любить. Просто посмотри — и все поймешь. Мне наплевать на все, я лишь хочу узнать, каково это. Прошу тебя. Помоги мне.       И у нее впервые появляется настоящая надежда, которая пускает корни внутрь. Она убеждает себя надеяться. Рискованно, но она готова. Она привыкла и готова потерпеть поражение. Но так отчаянно не хотелось бы.       И вселенная так к ней благосклонна: он, собрав сумку, смотрит на нее настороженно, с опаской. У него пустые глаза, но она так не хочет этого видеть. Она цепляется за него, пытается удержаться, но все так же летит вниз. Она ждет. Падает, боится, что снова ошиблась, и ждет.       Пожалуйста. Умоляю. Разреши мне полюбить тебя. Разреши мне поломаться и отдать кусок тебе — мне наплевать. Возьми часть и не отдавай назад. Сделай реальность выносимой. Коснись моего внутреннего мира. Докажи, что я сделала правильный выбор. Дай мне шанс. Дай мне выбрать именно тебя.       Она неприхотливая. Она ждет. Звуки школы, ее дух и атмосфера — все ждет вместе в ней. Дышит через раз и ждет, потому что еще секунда — и она все поймет.       И сейчас — вот сейчас…       Ну же!       Она нервно сглатывает. Горячо. Она хочет чувствовать. Раскрыв глаза, смотрит на худое лицо и не узнает в нем того, кого молила о спасении. Чужой, как же он ей не знаком.       Кто же ты?       Он хмурится, глядит в непонимании. Черты его лица чужие, и кажется ей, что видит она его в первый раз. И в один момент она приземляется. Все становится слишком реальным. Это полное погружение в настоящий мир всегда болезненное: вещи заостряют углы, краски бледнеют, все становится осязаемым, исчезает таинственность и загадочный туман, растворяется в атмосфере романтизм, остаются сухие факты; все это слишком пресно. И он становится реальным, размывается тот абстрактный образ, который успел прорасти в ней за пятнадцать минут. И он такой обычный, такой же как и все. У него нет руках ее сердца и никогда не будет. Потому что он один из них.       Он нервно бегает глазами по пустеющему классу. Чувствуется, как он хочет что-то сказать, но молчит. И ей неловко. Стыдно за то, что открыла не тому свой сокровенный мир, который всегда был только для нее.       И от этого страшно. Так страшно, что она боится саму себя — того, на что, оказывается, способна. Обмануть себя тем, чего даже не существует. Границы реальности и того, что хранится где-то глубоко, окончательно слились в единое целое. Реальность — это теперь то, что она определяет для себя сама.       Она видит, что он сливается с окружающим миром. Он серый, как и все они. Она от этого мира отделяется окончательно, а он остается за чертой, которая от нее уже очень далека. Они на разных полюсах, слишком далекие, чтобы понять друг друга. У него свой мир, который принадлежит всем, у нее — свой, который принадлежит только ей. И они разные, слишком разные, чтобы разговаривать на одном языке. Ей хочется спасения от одиночества, а он не готов помогать тем, чего не понимает сам. Он слишком черств и скуп на чувства, чтобы понять ее странный мир.       Ей горько на душе, потому что она протягивает всю себя не тому. А ему все равно, потому что он не знает, как с этим обращаться. Ей гадко от себя, потому что она распыляет себя повсюду, в надежде что хоть кому-то понадобится малая часть ее души, глубокой, нескончаемой, бескрайне печальной, ждущей своего расцвета. Слёзы мочат щеки прозрачными кристаллами, а противное солнце как на зло светит, заливается ярким смехом, издевательски хохочет: «Не сегодня, милая, не сегодня!»       У него худое лицо с синяками под глазами, а во взгляде — ужасающая от нее дистанция, полная закрытость, ширма, стекло, в которое бьется ее человеческое. Но еще рано. Он не готов. Он не спасатель и не принц на белом коне. Она все выдумала. Снова. Как же это больно.       Ты не будешь меня любить, да? Ты и не собирался, я права? Прости меня, я ошиблась. Я приняла тебя не за того. Но если ты вдруг передумаешь, мое сердце у твоих ног.       У нее дрожат губы, когда она чувствует, что он хочет уйти. Он не понял, не почувствовал, он не тот самый и никогда им не был. Ее сердце дробится на еще более мелкие куски, когда он, в последний раз на нее посмотрев, уходит вместе с последним человеком, закрывая за собой дверь; и она хлопает слишком сильно, и будто бы весь мир так над ней смеется, отрезает от еще одной возможности справиться со своей хронической печалью и одиночеством, дает понять: «Чувствуй это, привыкай, так будет всегда, потому что таким как ты просто не суждено найти кого-то, кто в полной мере понял их страдание. Ты думаешь, что это пройдет, но это не пройдет. Ты умрешь с тем чувством, что единственный человек, кто смог тебя понять, — это ты сама. Ты умрешь, и никто про тебя не вспомнит, потому что не найдется такого человека, который бы надолго удержал тебя в памяти. Ты не оставишь своего отпечатка, потому что ты живешь в этой реальности даже не в полной мере. Плачь, рви душу на куски и осознавай это. И, может, тогда тебе станет легче».       Нет, вселенная с ней не разговаривает и не обращается к ней; такие жгучие и отравляющие слова говорит она себе сама, когда тишина бьется звоном в ушах, а опустевший кабинет напоминает ей ее саму: он становится тусклым, когда все уходят, будто бы заброшенным, неживым, забытым, покрытым слоем пыли, но вовсе не некрасивым, а каким-то… брошенным, отвергнутым.       Не всегда, но иногда боль — это выбор, и делают его самые испорченные и обреченные люди, которые, как бы они ни говорили, страданием наслаждаются; их смысл в том, чтобы узнать, сколько еще может вынести человеческое тело прежде чем уничтожит само себя. На какую боль готова человеческая душа, пока сама не откажется от страданий? Что должно произойти, чтобы человек больше не был в состоянии вынести еще одну порцию боли?       И она, наверное, на бессознательном уровне выбирает тех, память и мысли о ком изувечат ее до неузнаваемости. Можно быть зависимым от миллиона страшных вещей, но хуже всего — зависимость от острых чувств, которых хочется больше, потому что без них реальность тускнеет. Ей противно в этом признаваться, но это самобичевание, романтичное страдание ей нравится, потому что это лучше чем пустое ничего. Лучше самоотречение и боль, чем душевная глухота. Она хочет счастья, но несчастье тоже поэтичное, у него тоже есть свои краски.       Круг вертится, поворачивается колесо, идёт пленка, замыкается очередной цикл, который скоро начнется опять. Еще один кадр переключается, и за ним вот-вот пойдет следующий. Ее надежда разбилась один раз и скоро будет второй. Потому что на самом деле цикл никогда не замыкался, а лишь поворачивался вспять… Скоро она посмотрит еще на кого-то и решит: "Вот оно, то самое, давай же, чувствуй что-то, полюби хоть кого-то, может, в этот раз повезет?" И когда в чужих глазах не будет ни малейшего отклика, а лишь что-это отстраненное и лишенное чувств, на сердце придется наложить еще один шов, неотличимый от десятка таких же. И с каждым разом реальность будет рваться все больше и больше, как полотно ткани, и в конце концов порвется окончательно, и тогда уже круг замкнется — только тогда, когда остановится все.       Глаза сверкают от слез, и в них отражается солнечный свет. Ей не просто больно — ей как-то противно и горько от себя, потому что она такая жалкая. Раздавленная, с размазанными по асфальту чувствами, смятым в комок сердцем. Как всегда. И даже после стольких страданий она обрекает себя на новые. Потому что она такая слабая, что держится за любые обломки чувств. Ей жаль себя, ей хочется утешить себя саму, сделать что-то, что она хочет от других, стать спасением для самой себя. Но она давит своими мыслями на больное все сильнее, унижая себя, и на жалость не остается места. В очередной раз она проигрывает в игру, которую сама же и выдумала, разочаровывается в людях, которых сама же и вознесла, страдает, потому что отчасти это выбрала сама и вертится в адском колесе, потому что на самом деле не готова оборвать страдания.       И она не знает, как можно полюбить этот реальный мир, который так с ней жесток. Который породил ее жестокость к самой себе. Как можно полюбить то, где не можешь найти счастья? Что можно любить в мире, который выбросил тебя за кулисы, оставил за чертой, дал проклятую способность слишком остро чувствовать и себя, и других людей, но не научил с этим справляться? Как можно наслаждаться жизнью, когда захлебываешься в чувствах, заложником которых являешься? Если бы она знала, то встала бы, легко и беззаботно улыбнулась и волновалась бы о чем-нибудь другом. Но она не улыбается. Она смотрит в окно на покачивающиеся зеленые деревья, слышит теплый ветер и поющих птиц и думает, что мир гораздо более черный и некрасивый, чем кажется. От сияющих бликов солнца и голубизны неба не осталось и следа. Впервые в жизни она не может найти в нем красоты. Он кажется ей грязным и уродливым, а солнце - лишь никчемная попытка приукрасить тусклую действительность. И теперь она точно не видит веской причины, чтобы жить наполовину. Теперь она знает точно: она готова полностью отдать себя своей собственной реальности, в которой есть хоть что-то прекрасное, в которой все получают то, в чем нуждаются.       Она в последний раз кидает взгляд на покачивающиеся зеленые листья, отбрасывающие солнечные блики, и все-таки улыбается. Как-то обреченно, грустно, смиренно. Она проиграла. Вот уже в который раз. Однако теперь все не так грустно: она знает, что где-то в глубине ее сознания есть место и для красоты, и для любви, и для спокойствия, и даже для красивой и правильной печали. Всегда есть еще один мир, где ее ждут и любят, где цветет сирень и круглый год весна. Она признает свой очередной проигрыш, но теперь она знает, что искать она больше не будет, ведь достаточно придумать то, во что можно поверить. Она уже так делала, что стоит попробовать еще раз? Она сделает для себя ту историю, которая ей понравится. Зачем теперь оставаться в мире, который полон боли, в котором каждый второй заставит тебя страдать? У нее есть кое-что, что она ценит гораздо больше некрасивой реальности.       Она улыбается так, как может улыбаться кто-то, занятый исключительно своими мыслями. Проигрышей и разочарований больше не будет. В ее мире она наконец-то обретет покой. На щеках высыхают слезы, руки больше не дрожат в предвкушении чего-то великого. В таком мире нет места великому. Он слишком уродлив, чтобы претендовать на ее чувства.       Ну и пусть. Пусть и не будет того, кто постигнет тайны ее омраченной души, пускай этот мир продолжает выбрасывать ее туда, где нет спасения — она спасет себя сама. Только уже в собственной вселенной.       Она выходит, покидает место, теперь хранящее и ее боль, и надежду, и очень-очень важное осознание того, что теперь ей делать с реальностью, и за ней захлопывается дверь. И где-то закрывается проход из одной реальности в другую. Мир больше не двоится. Спокойно и мирно на душе, когда обретаешь единение с самим собой. Когда не нужно больше терзать себя мыслями о том, какой же мир все-таки выбрать.       С лица не сходит улыбка. Теперь все точно станет иначе. Больше никаких разочарований в несовершенной реальности. Глупцы те, кто настойчиво пытается выковать из этого мира что-то подходящее: его не исправить, проще строить новый с чистого листа. Он слишком неправильный для того, чтобы исправлять его ошибки. Вряд ли можно поправить что-то настолько несовершенное и жуткое.       Она есть в этом мире, но больше будто бы ее и нет. У нее внутри больше не бушует ураган, не стонет ветер и не кричат люди. Окна захлопываются, и наступает тишина. Впервые за долгое время. Тихо журчит река ее собственного мира и мягко пригревает солнце. Разбитые осколки собираются в единое целое и больше не ранят сердце.       А в той самой реальности, от которой все-таки пришлось отказаться, солнце заходит за плотные серые облака и ветер начинает дуть сильнее. Хотя, какая разница.       В ее мире не будет ни дождей, ни ветра.