И снова, и снова

Жизнь — странная штука. Фаенона выбрали в качестве златиуса: какая удивительная ирония. Люди должны одолеть богов? Сюжетный поворот, достойный лучшего бестселлера. Мидея впервые на его глазах убивают мечом? Убивают? Фаенон не успевает ничего сделать. Перед глазами стоит лезвие, вспарывающее грудь от солнечного сплетения к плечу, и кожа вязким и толстым пластом отходит от выпирающих костей. Он, как потерявшийся мальчишка, застывает и только безмолвно шевелит губами — слова застревают в горле, ведь мысль не в состоянии даже сформироваться. Но в чужих глазах вновь загорается яростный огонь, опавшая рука вскидывает кулак, и боец брызгами костного мозга и вязкой крови, кусками упругих органов разлетается фейерверком. Миг — и все это оседает пылью у его сапог. У горла Фаенона — холод, и касание Десницы Тени почти становится явью. Мидей оказывается вплотную своими алыми заострёнными шипами — дышит жаром и безудержным желанием убивать. Фаенон как в замедленной съёмке наблюдает пронзание занесшего над ним клинок бойца — от живота до рвущегося рта. Руки пачкаются в сухой пыли. Дрожат, но это слишком зазорно показывать. Он и так выставил себя не в лучшем свете — кто мешкает на поле боя? Мидей хмурится, кричит что-то унизительное, но Фаенон не слышит из-за грохота сердца. Свет молнии затмевает все происходящее далее, он почти телепортируется сознанием в город. Уже в нем он пытается вести себя как обычно. — Эй, — просит он внимания как всегда приветливо. Чужой взгляд занозой оседает в сердце, проталкиваясь глубоко и болезненно. — Спас меня, — будто до конца не веря, произносит. — Спасибо, Мидей, я не поблагодарил тебя, как было должно! Я угощу тебя вином! Знаю чудесное место, с ним ничто не сравнится, уверяю. Хозяин говорит, что этот сорт винограда собрали в далёком... Эй, подожди, куда ты? — Фаенон ускоряет шаг, вновь ровняясь плечами. Пытливо заглядывает в напряжённое лицо Мидея. — Хорошо, хорошо, если не вино, чего ты хочешь? Я у тебя в долгу. — Не будь бесполезным камнем на моем пути, — янтарные глаза отстраненно замирают на проходящем мимо геозавре. — Кажется, я лично сказал тебе, что не могу умереть. — Знаю, знаю! — виновато тянет Фаенон. — Я почти подставил нас. — Если такой впечатлительный, тебе не место в бою. Смерть не должна пугать воина, — больно чеканит Мидей, и Фаенон сглатывает горечь и смахивает ещё не выветревшийся, сковывающий мышцы страх. — Меня не пугает смерть, — собирает он всю уверенность в кулак. От его слов зависит перспектива их совместных вылазок. — Меня не пугает смерть, — повторяет он. «Только твоя». — Сегодня... Правда был плохой день. Такого не было раньше и не повторится больше. Не веришь — сразись со мной ещё раз! И поймёшь, что сделал поспешные выводы! Уголок губ еле видно дёргается, Мидей скрещивает на груди руки. Знакомый скептицизм раззадоривает пуще прежнего. — Сразиться? С тобой? Хорошо, это будет часть твоей платы за спасение. Пару крепких ударов тебе не помешает, Спаситель. — Фаенон широко улыбается, воинственно сводит брови и возносит высокопарно: — После моей победы буду ждать извинений за твою поспешность! — Мечтай. Остаток дня Фаенон натурально пари́т от счастья, припоминая тот азарт и яркое стремление победить — чистые эмоции так давно не наполняли его с головой. Мидею ничего не угрожало, себя Фаенон контролировал в идеале, а значит — выкладывался в полную силу. Кажется, Мидей тоже остался довольным поединком. Победителя не было — Фаенона вызвала Аглая, а, как оказалось, сбежавшего из медицинского крыла Мидея — лекари. Тем не менее, лёд тронулся, а Фаенон вернул утерянное доверие. Уходя, Мидей цыкнул: — Дерешься неплохо. И чего сегодня остолбенел? Поработай над эмоциями. Они должны вперёд толкать. Не к месту приковывать. Фаенон привычно отшучивается чем-то несерьёзным. Он правда начинает верить, что у него может получиться. В следующем изматывающем бою мыслительные функции отключаются, Фаенон не может дать хоть какую-то оценку своему поведению. Кажется, сражение затягивается, а его руки все глубже погружаются в чужие кишки ещё до того, как они осядут скрипящей серой пылью. Мидей хорошо себя контролирует — Фаенон завидует белой завистью и стискивает напряжённо зубы. Нога пульсирует болью, а запястье ноет от повторяющихся комбинаций меча. Его кровь отличается тем, что оседает пятнами под ногами и провоцирует бойцов на яростные атаки. Как тривиально. Глаза радуют вспышки атак Мидея. Кажется, он чувствует обжигающее пламя алых шипов со своего конца зала. Пятьдесят первый падает к ногам с предсмертным воплем, пачкая густой кровью лоб и выбившуюся прядь волос. Мгновение — глина оттягивает кожу и неприятно стягивает, засыхая. Фаенон моргает. Из Мидея торчит клинок. Широкий, полыхающий золотом. Крик ликующий, нечеловеческий, от которого кровь в жилах стынет. Фаенон рвет автоматизмы, останавливает рефлексы и невидно заряжает по лицу пощечиной. Отлетает от очередного монстра, даже не замечает своего удара, сносящего ему голову. Получилось. Получилось остановить себя. Мидей шатается и разом выжигает поле врагов. Шестьдесят на шестьдесят. Чужой взгляд — чистой раскаленной добела ярости. Фаенон и рад бы понять ошибку, но держать себя в руках не может. — Ты как? — вопит он, отбиваясь, отходя на безопасное расстояние. Кровь покрывает всю голую спину Мидея. Очередная вспышка сжигает все на своем пути. — Мидей! Семьдесят на шестьдесят два. Круговая атака выкашивает ряд бойцов. Фаенон уворачивается от летящей со второго этажа статуи и молнией несётся к выходу. Семьдесят на семьдесят. Вспышка угасает, и время обретает свой истинный ход. Фаенон замирает в десятке шагов от последнего врага, стреляя взглядом в соперника. Рваная рана, наконец, схватилась. Ему и правда не угрожает опасность. Хруст, и снова опасная близость шипов. Фаенон почти возбуждённо вдыхает полной грудью этот сухой жар раскаленного в печи кузницы металла. Нечитаемо следит, как шипы разрывают бойца на части, как пропадают в камне, возвращаясь искрой в кулак хозяина. Взгляд Мидея презрительно нечитаемый. Фаенон с поразительным упорством или глупостью гнет свою линию. — Что ж, ты победил! Ловко, прямо перед моим носом, — Фаенон показательно отряхивается, скрывая дрожь в пальцах, подходит неспешно к напарнику. — Мне правда обидно. Но ты не смей зазнаваться. Мидей презрительно фыркает и складывает руки на груди. — Я дал тебе фору за проигрыш неделю назад, — в непосредственной близости от Мидея говорить сложнее, и Фаенон хрипит натужно весело, и слова хрустят песком на зубах. Он только кажется легкомысленным, или правда таким выглядит? Рык Мидея перекатывается на корне языка и выходит тяжёлым выдохом. Мидей рассержен. Фаенон успел хорошо его изучить и сейчас он предвкушает что-то особенное. — Ты поддался. Больше бесчестия в бою я не выношу недооценивание, — мышцы приходят в движение, каменеют. Фаенон мазохистично хочет ощутить этот кулак на своей скуле. Чтобы выбило всю дурь, которая продолжает закапывать его в глазах Мидея. — Что ты такое говоришь? Я? Поддавался? Не много ли чести для тебя? — Мидей клацанием зубов ловко раскусывает его блеф. Ах да. Все эти улыбки, моменты, где он приводит в порядок лицо, не действуют на Мидея. Фаенону хочется жить. Но Фаенону всё-таки обидно, обидно и страшно — до сих пор. — Держишь меня за тугоумного? Кричать о моем самочувствие в самый пик боя и проворонить решающего врага! Думаешь, я поверю, что это в твоём духе? Мидей прав. Как всегда прав. Это выглядит, как недооценивание. Как плевок, как недоверие, как снисхождение. Не для этого Фаенон так долго выстраивал это доверие в соперничестве, что позволил настолько сильно раскрыть свою душу. Нужно срочно исправить положение. Сказать что-то вроде: «Я думал, это тебя отвлечет, и победа моя» или «Такого больше не повторится, Мидей. Не сочти оскорблением. Тут только моя недальновидность. Я уважаю твою силу, уважаю тебя, как наследного принца». Ко второму варианту можно побольше возвышающих обстоятельств. Однако с Мидеем все всегда идёт наперекосяк. Пора бы учиться на ошибках. Но тогда Фаенон перестанет быть Фаеноном. — А ты сам! — обвиняюще выставляет указательный палец в сторону Мидея с дребезжащим от эмоций голосом. — Перестань умирать так много раз! Слова повисают в воздухе. Рука безвольно опускается, будто теперь тело Фаенона рассекли надвое. Мидей вздыхает, кажется, удивлённо — брови взметаются вверх, руки беспринципно скрещиваются на груди. Фаенону неуютно вот так вот выкорчевывать себя, особенно когда он мог этого избежать. Он сказал это не просто так, он сказал это чувственно. Интимно, лично, выразив свой глубинный страх, выставив себя уязвленным — замахнись и убей. Но Мидей ценит честность. Это просто не может закончиться плохо. Он же не может разрушить все одной фразой? Мидей отворачивается. ...зато теперь чувства не сдавливают грудную клетку изнутри, грозясь вырваться от переизбытка и просто разорвать его на части. — Почему тебя это волнует? Я бессмертен, — все-таки разбавляет несуразную неловкость Мидей. Фаенон не гуру в человеческой психологии, но явно ощущает, что последняя фраза была попыткой защититься. От чего? — Это не более, чем просьба, — гнет он свою линию, уже взяв себя в руки. — Перестань себя убивать. На большее Фаенона не хватает. В город они возвращаются в тяжёлом молчании. — Поговори с Аглаей — звонко доносит Трианна в купальне. — Однако, ты видел его тело? Оно же создано для подобных боёв. Только ты тут сильно переживаешь, Фаенончик. Расслабься. Подумай о себе лучше. Фаенон вздыхает красноречиво тяжело и Трианна смеётся над ним, рассеянным и задумчивым, когда он просто не может увернуться от брызг золотой купальни. Не ждёт подвоха — его вина. — Он бессмертен, — отрешённо отвечает Аглая, даже не подняв на него взгляд. — Но та боль, шрамы, следы от смертей... Пустые глаза перемещаются шагами к его лицу. Проверяют на прочность. Или уточняют, серьёзен ли Фаенон? — Он бессмертен. Каков бы ни был процесс, результат один, и это главное. Мидей не забывает истинный долг златиусов и никогда не встанет против лишней боли, если она нужна для цели. А ты, Фаенон? Фаенон невидно стискивает зубы, выдавливая лёгкую улыбку. Аглая видит насквозь, но для сохранения последних остатков его достоинства не говорит наблюдения вслух. Считает ненужным — опасности для задания нет. Но лишь осознание, что она знает, не даёт вздохнуть глубоко. Она знает — ноги несут подальше от людей в купальнях. Она знает — дежурная улыбка разваливается на части, оседая терпкой горечью в словах. Она знает — воздух жаркий и раскалённый, напоминающий жар его шипов и касания костяшек в ударах. Она знает. И тяжёлая рука опускается на плечо. Фаенон громко вздыхает, узнавая мгновенно, оборачивается также поспешно. В суженных в подозрении глазах — непонимание и слабый оттенок тревоги: его хотелось смаковать, упиваться им, замереть на века в этом взгляде. — Что с тобой? Несся, как ошпаренный. Детей перепугал. Фаенон неуверенно отступает, и стайка детей, оббегая его, устремляется на поиски другого места для игр. — Только не говори мне, что ты снова играл с ними в дочки-матери... — язвит Фаенон, мысленно выбирая себе оправдания. Глаза Мидея опасно сужаются. — Не сегодня, Спаситель. Но в следующий раз в качестве извинения выступишь отцом в нашей игре. Фаенон устало охает, впрочем, не возражая. Отцы всегда таскают детей на шее. А ещё всегда водят в догонялках. — Что насчёт меня, я совсем забегался с поручениями. И солнце такой жаркое, невозможно вздохнуть! — он жалуется без зазрения совести предмету всех его бед. — На тебя непохоже. Что, Спаситель, тяжела нареченная тобою же роль? — поддевающие нотки ласкают уши, что Фаенон не замечает, как расслабляется. Странным образом присутствие Мидея рассеивает постоянно сгущенные в мыслях тучи. — И не надейся, что я отрекусь от своих же слов! — чинно заявляет он. — Долго тянуть будешь или, наконец, объявишь, куда нам идти на этот раз? — Мидей вполне естественно воспринимает его проницательность. — Мирные жители, бегущие от черного течения, были замечены к северу от Охемы. Наше подкрепление разбито, стражи не хватает. — Без нас никак, верно? — устремляется вперёд Фаенон, на ходу поправляя орудие. — Я бы справился сам, но Аглая против, — хмуро заявляет Мидей. Фаенон вскидывает брови. — Ты говорил с ней? — Только что. Я видел тебя выходящим. Удивился, что она ничего не сказала тебе лично. Фаенон прикладывает прохладную руку ко лбу. Сегодня день сомнений и ошибок, не слишком хорошо, что Мидей будет от него в непосредственной близости. Тело противоестественно пылает, в просветлевшей голове — тяжёлый туман, низкой пеленой закрывающий трезвые мысли. Бой должен пойти ему на пользу. И Мидей, и Фаенон — бойцы. Здесь опасно показывать свое неравнодушие или то, что не относится к вечной войне, которую ведут златиусы. Опасно даже давать подозрение на такие инородные чувства, Мидей не поймет и не оценит, а ещё хуже — вновь потеряет доверие, заставив Фаенона окончательно сойти с ума. Чужой острый меч скользит по сухожилиям. И резанная боль отрезвляет яростью. Фаенон переносит и не такие ранения, сражаясь одной рукой или со вспоротой грудной клеткой. Была бы сила воли — и все вокруг сокрушится от твоего удара. Клинки сливаются в марево из грязного золота и глины. Звон, крики и топот оглушают, и Фаенон отпускает поводья, отдавая всего себя автоматизмам. Рука рубит, сапог отталкивает, тело ускоряется до околосветовых скоростей. На возникшего будто из ниоткуда бойца, втрое больше их двоих вместе взятых, они с Мидеем устремляются вместе и не сговариваясь. Удар одного продолжается во взмахе другого, крики ярости сливаются, отражаясь от стен диким эхом. Фаенон выводит из равновесия, отвлекает, будучи в стороне и не мешая, пока Мидей сокрушает все на своем пути. Близость к монстру пугает, но не Мидея, и от страшно чвакающих звуков из-за вошедших наполовину в грудь стрел он даже не сбивается с ритма ударов. Фаенона передёргивает. Фаенон, вложив всю силу в удар, режет тяжёлые доспехи и добирается до черной кости. Рев сбивает с ног, и только тогда Мидей обламывает наконечники стрел. Ещё несколько идеально выверенных выученных комбинаций — и крупные куски камня жалко разваливаются на глазах, в смешных попытках ударить в последний раз. Сипло дышащий Мидей яростно сжимает кулак. Лучника со второго этажа рвет на части мерцающим заточенным камнем — струя песка горстью оседает у их ног. Фаенон крупно дёргается, мысленно влепляя себе удар в скулу. Мидей оглядывает поле боя цепким взглядом и, наконец, слабо морщится. Стрелы обратились песком, оставив широкие грязные углубления меж ребрами и под грудной клеткой. Фаенон одними губами пытается донести до себя что-то. Тишина непривычно давит на уши. Разбушевавшееся сердце рвет и мечет, обливаясь слезами. Стрелы в чужой груди не выходят из головы, засев также прочно. Сентиментализм не для него. Мир завтра рухнет, если он не соберётся. Мир завтра рухнет... Так что терять? Меч со звоном бьётся о камень, падая из рук — Фаенон никогда не дорожил этим куском отполированного металла. Мидей оборачивается резко, готовясь к атаке, но замирает — врагов нет. Фаенон движется, как в бою, быстро и неслышно. Прежде, чем меж бровей проявляется складка, и губы смыкаются в недоумении, Фаенон оказывается к нему вплотную. Кладет лоб на оголенное плечо и дышит в покрытую кричащими рисунками и испариной кожу. Его отпускает. Или накрывает с новой силой. Рука подрагивает, слившаяся с влажным прессом. Он порывисто ищет ладонью слишком медленно затягивающиеся раны. Пытается унять слышимую им боль, перетянуть на себя. Душно. Дыхания не хватает лёгким, адреналин от предательского испуга бьёт в голову, похлеще лучшего в Охеме вина. Он хочет прикрыть глаза, но малодушно боится, что Мидей исчезнет. Чужая грудная клетка вздымается высоко — Мидей вообще шумный, в дыхании и манере речи. Становится жарче — принц вдохнул его запах? Прошло секунд десять, кажется, Мидей его не ударил? А в голове одно бьётся набатом: «Жив, жив, жив». Фаенон открывает рот для приличия, выплевывая формальное: — Хватит себя ранить. Чужая ценность бьёт осколками, попадая в свое же измученное сердце. Он всегда был чувствителен, всегда отличался от других бойцов сентиментальностью. Да что уж там, быть спасителем ему не хотелось никогда. Правда, жизнь как всегда решила за него. — Ты у меня в долгу, — оглушающе в этих разрушенных стенах звучит знакомый голос. — Отплатишь тем, что не разочаруешься, — тяжёлый вздох провоцирует непонимающий взгляд Фаенона. Мидей хлестко продолжает: — В кременосском нет слова «слабость». Поэтому я не могу придумать тебе прозвище на моем языке. — Фаенон вскидывает бровь. — Эй, считаешь меня слабым? — горящие глаза Мидея доходчиво развенчивают его догадки. — Считаю тебя своей слабостью. — Тяжёлая рука ложится на шею и сильно притягивает ближе, — единственной приобретенной. Губ касается знакомый сухой жар. У Фаенона, как перед смертью, проносятся все моменты их близости с его лицом — а теперь это ощущается поглощением. Горячо, безудержно горячо, только почему-то в груди. Пульсирует и ноет, что Фаенон поспешно касается ладонью чужого подбородка, другой рукой хватается за удерживающее его за шею запястье. Мидей сдавленно вздыхает и со свойственным ему напором впивается в сухие губы. Фаенон рад бы открыть глаза, но, кажется, что заходящееся в безумной пляске сердце просто не выдержит, остановясь в эйфории. Металл перчатки сдавливает шейные позвонки, губы колкими укусами разрывают на части измученную душу, а тяжёлые вздохи, похожие на пустынный ветер, лишь киноварным мазком подчёркивают его несдержанность. «Мидей...» — шепчет он влажными губами, на мгновение оторвавшись, чтобы перевести дух. Лбом прижимается ко лбу, дыша громко, веря где-то наполовину. «Молчи», — гулко отвечают ему. Фаенон с затаенным ликованием слышит похожую надтреснутость в голосе. Но мысль не успевает сформироваться. Мысль сбивают грубым напором и обжигающими губами, и перед глазами лишь вспышки, ровные мазки алого, отсветы и звон металла, близость кожи к коже и поглощающее собственничество выражающих всю глубину черной дыры глаз. Фаенон хочет сказать, что и не думал разочаровываться. Фаенон рад бы заверить, что нет тут слабости — лишь несгибаемая сила, ведь ему самому не хватило бы такой смелости. Фаенон рад бы... Поверить. Но очередной вдох возвращает его. Он был на самом дне, барахтаясь, и, наконец, всплыл на поверхность реальности. Лёгкие обжигает долгожданный воздух. Внутри все скручивается от патологической горечи, будто его тошнило долго и без еды в желудке. Чужая рука на плече. Тяжесть металла перчатки и неровное дыхание, видимо, ожидающее, когда он отстранится. Вот все, чему стоило верить. Фаенон отстраняется с виноватой улыбкой. В этом случае она не фальшивая, поэтому Мидей верит, лишь нетерпеливо прикрывает глаза с показательным вздохом. — Я бессмертен, — вновь чеканит он. Эта фраза когда-нибудь станет проклятьем Фаенона. Или памятником его обесцененных чувств. — Помню, помню, извини. Тело движется быстрее меня, так всегда в бою, верно? Мидей хмурится и так свойственно себе отворачивается. Сглатывает: «Бой давно окончен». Без раздумий устремляется на выход. В кременосском языке не найти слова «слабость». Мидей идёт своей дорогой, игнорируя любой на нее намек. Но это испытание не сделало его сильнее — он явно ощущает фальшь, которой разит сейчас от него самого. Глупый Фаенон, обрекший себя на такие страдания. Мидей совсем не лучше, раз позволил этому произойти. Все случившееся послужит уроком. Аглая будет довольной одним из своих испытаний. Ей не нужны острые чувства в стабильной среде златиусов. А Фаенон был готов сорваться слишком рано — лишь дождись удобного случая и подтолкни уставшего златиуса. Златые нити дрожат и трепетно играют светом. Швея терпеливо ждёт новых приказов после своего доноса. Она тоже невероятно гордится хозяйкой. А Фаенон остаётся, твердя что-то о просьбе Кастории и забытых артефактах. Мидей и правда в смятении, раз не обращает внимание на его уловки, покидая это место. Мазохизм в самоповреждении и нанесенные раны в попытке забыться — очередное вмешивание в драку не даёт ему желанной разрядки. Фаенону всего-то нужно выплеснуть пар, а потом вернуться, как ни в чем не бывало, продолжить нести крест спасителя. А потом... Циклу суждено завершиться. И Фаенон хватается за волосы и кричит, рыдает, бьёт себя в неистовстве, только теперь это не помогает и не возвращает к жизни ушедших. Мир откатился, почему? Почему их усилия напрасны, что он сделал не так? На губах горит несбывшийся поцелуй этих жёстких, тронутых изгибом ухмылки губ. Фаенон возвращает разум к исходной точке. Откатывает безумие, получается? Прошлое бьёт и ранит не хуже своей чувствительности. Может, следующая жизнь дана ему для исправления ошибок? В следующий раз он ведёт себя подобающе. В следующий раз он переносит чужую смерть без внешних изменений. В следующий раз он, подобно Аглае, ткет ровные отношения, отличающиеся лишь дружескими перепалками и скрываемым недоверием Мидея к нему — он всегда чувствует фальшь. Мидей к нему не привязан, стрелка делает свой оборот, завершая цикл — а Фаенон научился держать себя в руках. Но тоску не сбить одним лишь желанием. Его тоска дерзка и уверена в себе, и ужасно трагична в своем существовании. И даже не догадывается о его чувствах. Его тоска принесет ему погибель, если все это продолжится также безнадежно. Его тоска о чем-то догадывается к концу цикла. Изменится ли в этом проклятом мире хоть что-то? Изменится ведь?