fontaine médicis

      Это происходит совершенно внезапно, когда кажется, что ничего не предвещает беды. Всё идёт своим чередом, в памяти ещё свежи улыбки и искрящиеся глаза напротив, но то уже стало прошлым, настоящее же не считается ни с чем и бежит в своём темпе.        Одри в очередной раз проверяла свой мобильный телефон на предмет нового сообщения или какой-либо глупой реакции, но всё бестолку. Она вновь ускорила свой темп на беговой дорожке в надежде, что та скрасит утомительные часы ожидания. Девушка была зависима от любого уведомления от него, но ей крайне стыдно было это признавать не сколько перед подругами, сколько перед самой собой.        Она вела отсчёт с той самой прогулки, что однажды подарила ей самое лучшее свидание в её жизни. Прошло полгода, но Одри не отчаивалась и продолжала поддерживать с профессором связь. Нельзя подобрать точное слово, каким можно было бы описать их отношения, но девушка отчаянно верила, надеялась, что всему быть.        Они познакомились в университетской столовой, мужчина отпустил тогда нелицеприятный комментарий в сторону хамоватой коллеги, а Одри почувствовала протянутую руку помощи. То, что произошло между ними, не завязывалось слишком быстро, оно проступало постепенно, подобно весенним первоцветам. Молодой профессор Синнер по судебной психиатрии обладал удивительным чувством юмора, которое не сразу проскальзывало сквозь его нечитаемую маску. Одри было приятно, что именно рядом с ней он открывался с другой стороны. Это делало их общение особенным.        Компаньоны прогуливались по Люксембургскому саду, попивая кофе в бумажных стаканчиках. То была осень, увядающая пора, но Одри казалось, что она ещё никогда так не цвела в своей жизни. Подле профессора ей хотелось задерживаться дольше обычного, девушка брала дополнительные лекции, а если не выдавалось возможным, опаздывала и приходила на занятия с другой группой, у которой точно вёл свой предмет Малек Синнер. Это в какой-то момент стало бы походить на одержимость, ведь её курс уже давно прошел эти лекции, но довольная улыбка мужчины после каждого занятия скрашивала сомнения юницы.        В их общении не было лишних прикосновений, лишь колкие сообщения и небольшие краткие разговоры перед совместной чашечкой кофе. Но всё это предавало Одри сил, сквозь едва заметные жесты профессора она видела куда больше и ценила сильнее всякого ухаживания среди сверстников. Осенняя позолота окутывала весь сад, переплетаясь с последними тёплыми лучами солнца. Природа готовилась ко сну, но всё внутри девушки пело и трепетало, когда она рука об руку прогуливалась с профессором.        Ей нравилось, как он всегда её слушал, уточнял детали наводящими вопросами и всегда был участлив в диалоге. Девушка никогда не была лишена внимания во время повествования своих историй. Порой то, с каким запалом Малек проглатывал её откровения из детства, вынуждал её почувствовать себя эгоисткой. А Одри в той же мере со всем свойственным ей вниманием хотелось прикоснуться к рассказам мужчины.        — А что вы можете о себе рассказать? — пытливо посмотрела на него студентка.       — Одри, мы уже договаривались, что со мной можно и нужно на «ты», — снисходительным тоном поправил её мужчина. — Что тебе было бы интереснее всего узнать?       «Всё…» — она сдержала свой жадный порыв и, оглянувшись по сторонам, нашла подходящий вопрос.       — Почему этот сад? — она обвела взглядом местность, в какую завёл её профессор.        — Фонтан Марии Медичи – своего рода место моей силы, — спокойно произнёс он. — В детстве меня приводила сюда мама на наших редких прогулках.       — Она много работала, да? — вырвалось у девушки.       Хмурая тень, что облаком пролетела над лицом мужчины, послужила тревожным звоночком. Тема была явно болезненной, потому Одри замедлила шаг и едва ощутимо коснулась рукава пальто. Ей не нужно было описывать всю тяжелую историю детства, она читалась во взгляде и молчании, которое Малек скрасил лёгкой усмешкой. Его рука потянулась к лицу спутницы, пальцы скользнули у самого края подбородка и заправили выбившуюся прядь за ухо. Ветер вновь её растрепает, как и остальные, но этот жест Одри выведет на фотобумаге и вклеит в свой черно-белый альбом воспоминаний. Краски были слишком живые, чтобы пытаться запомнить их на цифровом полотне, лишь старенькая плёнка смогла бы передать всё волшебство этого момента.       Опавшие листья степенно заполняли собой фонтан, где центральной композицией были влюблённые Галатея и Ацис, чьему уединению мешал злобный Полифем. Они стояли вдоль и наблюдали, как белоснежные статуи обречённых переливались золотом засыпающего солнца. На краткий миг, стоя подле профессора, девушка готова была оказаться посреди фонтана и залечь на самом дне в объятиях своего собеседника. Он пересказывал знакомую легенду, которую любила ему читать матушка, и Одри жадно впитывала каждый слог из его уст. Казалось, на лекциях в стенах университета можно было наслушаться его голосом, но там он ни разу не обращался к ней. Здесь, среди осыпающейся листвы, профессор Синнер говорил с ней лично и далеко не  профессиональными формулировками, он делился личными воспоминаниями.        Малек жестом пригласил девушку взяться за его локоть и она, не медлив, ухватилась за него. Одри сдерживала свой порыв, всё же изрядно навязчивой ей не хотелось показаться. Но именно с ним она чувствовала себя собой, не скрывала эмоций, даже самых глупых и юных, но таких живых и желанных. Она очаровывалась каждой шуткой и принимала с благодарностью каждый изворотливый комплимент. Профессор не был щедр на них, но точности ему было не занимать.        — Знаешь, Одри, — он позволил себе развернуть девушку к себе, отчего расстояние между ними до интимного сократилось, — ты очень удивительная женщина, — Малек подчеркнул последнее слово. — Я рад быть знакомым с тобой.        Эти слова она гравировкой обведёт свое сердце вдоль и поперёк, будет повторять перед сном и возвращаться к ним в дождливый и промозглый денёк. А пока её руки легли на широкие плечи и они стояли лицом к лицу ещё очень долго. Одри казалось, что мужчина считал все мысли, таившиеся в девичьей уложенной головке. Раскрой он её подобно шкатулке, ей бы нечего было скрывать. В тот момент она грезила о том, чтобы Малек её поцеловал. Знала, что преждевременно и до смешного спешно, но ей нужно было ощутить его губы на своих, прижаться к груди и заглушить удары мужского сердца бешеной чередой своего. Но они стояли напротив друг друга, крайне близко, но всё ещё вдали от того, чтобы назвать это заветным словом.        Девушка злилась, что в университете с профессором пересечься никак не удавалось. Ей было мало краткого сообщения «Взаимно», что поступало за её «Доброго утра и хорошего дня!». Она чувствовала, как с каждым днём их переписка становилась всё более пресной, но ничего поделать не могла. Выдворить его из кабинета и самой увлечь на прогулку-свидание не хватало смелости и сил. В представлении Одри профессор Синнер был из тех мужчин, что сами делали первые шаги, они открыто демонстрировали довольство перед дамами, что не стеснялись своих желаний, и лишь с безмолвного разрешения преступали к действу.  Но девушка же всем своим естеством кричала о том, что ей не хватает общества Малека! Она с раздражением косилась на предложения подруг провести вечер вместе, ведь с минуты на минуту могло прийти заветное сообщение от профессора.        «Я становлюсь такой дурой,» — с досадой подмечала про себя.       Даже когда его не было рядом, мысли о нём внушали девушке спокойствие. На одной из кратких их встреч за кофе Малек обмолвился, что в конце недели посетит с коллегами Оперу Гарнье. Сидя в одной сорочке на подоконнике, Одри чувствовала вину за то, что продолжала скучать по мужчине. Ощутить бы его тепло рядом, терпкий парфюм с едва уловимыми нотами виски и табака, какой он никогда не употреблял. Слышать его приглушенный голос, что завораживающим бархатом проходился от ушей мурашками по всей ногой коже. Она не могла сдержать эгоистичного порыва, потому спешно набрала знакомый и уже ставший родным номер телефона. На её удивление трубку профессор поднял очень быстро.       — Ты разве сейчас не в опере должен быть? — смущенно уточнила она, прекрасно зная ответ заранее.       — Да, я вышел поговорить с тобой, — как ни в чём не бывало ответил мужчина.       — Но разве это не…       — Весь мир может послушать Вивальди, а тебя послушать могу только я, — эти слова приятной негой разливались сквозь трубку телефона. — Кто я такой, чтобы лишать себя этой возможности? Антонио не сильно обеднеет, если на одного его слушателя станет меньше в этот вечер.       Одри не ожидала услышать данных слов, но они были ей необходимы как воздух. Всего парой фраз Малек воскресил в ней былой дух, потому уже осанка девушки была ровнее, а голос звучал приободрённым.        — Я хотела услышать твой голос, — призналась прямо она. — Я не так часто была в опере, но это дороже мне любой классики.        — Пока не послушаешь, не берись сравнивать, — с лукавой издёвкой произнёс ей в ответ профессор. — Но я-то могу разбрасываться подобными словами, и уж твой голос отраднее слушать любого симфонического шедевра. Но учти, — его тон тут же стал строже, — этот обмен любезностями уместен, когда во мне совсем немного бурбона. В противном случае, подобной акции не стоит ждать слишком часто.        — Боишься меня разбаловать? — Одри любила подыгрывать его колкостям.       — Именно, ведь даже в комплиментах дамам нужно прививать вкус, иначе они начнут за них принимать любой мальчишечий лепет.        Он острил и шутил ради и для неё, жертвовал драгоценными минутами в опере ради её несмышленых слов, сказанных в трубку. Девушке лишь нужно было убедиться, что он не забыл о ней, что время от времени его думы возвращаются к её лику. Это не просто льстило, подобное чувство, что распалял в ней пустяковый разговор, вселяло в неё новую жизнь. Она смелела и отпускала прочь прежние предубеждения.        Уже после разговора Одри предалась постыдным ласкам, представляя их вдвоём в роли тех самых мифических возлюбленных. Только их живописцы мира стремились запечатлеть на своих полотнах, но ни один так и не смог бы передать истинность всех чувств. Девушка хотела русалкой завлечь его в свой пруд, вскружить голову так, чтобы место себе он смог найти лишь у её ног. Мужчина бы не просто целовал её тело, он бы любовался им, запечатлевал каждый сантиметр кожи, каждый изгиб. Его губы пропускали бы сдавленный стон каждый раз, стоило ей прогнуться и сильнее сжать волосы на его макушке. Одри нутром ликовала от одной мысли, что она желанна им. Пусть профессор не говорил прямо, но она чувствовала это. Пальцы ускоряли темп на нежной плоти, стоило ей перевернуть страницу альбома воспоминаний и окунуться в другие их встречи. Каждый взгляд, что запоминала она, каждая морщинка, что проступала на лице профессора в ходе разговора — всё было дорого и любо ей. Малек был далеко, но запах его пропитывал кожу так явно, что девушка не могла не позвать мужчину вслух.        Имя запретное отравляло её слух. Каждый раз, заслышав знакомое сочетание букв, она оборачивалась в надежде пересечься взглядами. Но стоило Одри только повернуться, как образ профессора ускользал от неё в гуще толпы коридора.        Это происходит совершенно внезапно, когда кажется, что ничего не предвещает беды. Всё идёт своим чередом, в памяти ещё свежи улыбки и искрящиеся глаза напротив, но то уже стало прошлым, настоящее же не считается ни с чем и бежит в своём темпе. Девушке думалось, словно вся природа играла против неё: всё кругом благоухало, расцветало и вот-вот рвалось к песнопениям, когда как она медленно чахла на полу под подоконником. Руки сжимали тонкую ткань ночного платья, желая разорвать на себе не только его, но и всю кожу, что прописалась мыслями о нём. Ей претила мысль, что Малек так легко отказался от неё, от них. Она ещё не успела показать ему весь альбом их грядущих воспоминаний, где будет больше фонтанов, садов и самых разных историй за крепкой арабикой. Одри хотелось приковать его к батареи, усыпать проклятьями, а следом — слезами, лишь бы тот понял наконец, что значил для неё. Для каждой его ухмылки она хранила отдельную страницу в своём сердце памяти, теплила бережно каждый потухший взгляд, стоило тому задуматься о мрачном прошлом. Девушка знала, что достойнейшей её не было во всём мире, лишь ей мог вверить Малек каждый из своих секретов. И ими обладать она стремилась более страстно, чем телом и душой.        Глаза уже смыкались, когда на тумбочке завибрировал телефон. Сердце пропустило удар, дав скользкой надежде вновь проникнуть в уязвимые воды девушки. Одри мигом прочла полуночное сообщение от профессора.       Малек: Ночь нежна, не правда ли?        Девушка смотрела на вопросительное предложение, на время и вновь возвращалась к плывущим перед глазами буквам. Либо профессор заработался, либо очередная встреча с академиками и прочими светилами наук не обошлась без стаканчика крепкого. Это не походило на него, Одри было в новинку получать от него сообщения поздней ночью, тем более когда мужчина был навеселе. В груди тёплым мёдом разливалось осознание, что он становился с ней настоящим и доверял ей любую свою сущность. Она же была готова принять любого, лишь бы тот был её.        Одри: Да, луна сегодня прекрасна.        Девушка даже не выглядывала в окно, чтобы убедиться, действительно ли сейчас господствовала на небосклоне луна.        Малек: Фонтан Медичи сейчас особенно прекрасен.        Ей нравилось, что мужчина упоминал при ней своё место силы, словно теперь оно хранило и её часть в себе. Не будь она в объятьях одеяла, в одночасье вынырнула бы на улицу, чтобы любоваться данным памятником утончённой резьбы вместе с ним.        Малек: Потому что все мысли о нём — всё равно что о тебе.        Безликий сон исчез с её глаз, на смену ему пришла ночь, что теменью своей напоминала чёрные уложенные в проборе локоны, что у самых ушей едва завивались. У этой ночи были его глаза, проникновенные и с долей издёвки. Его усмешка с едва уловимой ямочкой и тем самым изгибом на подбородке, какого Одри так отчаянно желала коснуться подушечками пальцев. В памяти её каждое очертание лица профессора имело своё главенство. На каждый день недели приходилась своя особенная деталь, которую девушка раскрывала для себя с новой стороны и с ещё большим трепетом оберегала изнемогающим сердцем.        Она устала существовать в беспросветной веренице ожиданий, когда он продолжал жить и наслаждаться каждым днём. Одри не выносимо было наблюдать его улыбку издалека, когда мужчина даже не подозревал, как ей невыносимо без него. Профессор мог улыбаться ей, рассказывать о прошедшем дне в мельчайших подробностях, слушать её будничные повести — у них всё могло быть, но девушка никак не могла понять, почему от этого отказывался он. Она готова была принять Малека любим, она уже обожала каждую его сторону под любым светом и даже во тьме, но бездействие с его стороны служило отказом от всего, что девушка так старательно вырисовывала и складывала из фотокарточек для них.        Близилось лето и они наконец встретились вне стен учебного заведения. Для профессора то была случайность, а для Одри — акт отчаяния. Он вёл себя так, будто не было ни одной из тёплых бесед, не было их уединённых встреч, где словам и признаниям не было места. Ведь она всё видела в глазах напротив, чувствовала в каждом движении и жесте, то были взаправду они.        «Если я и не была дурой, то слепой явно,» — спутница профессора помешивала несколько минут крепкий кофе, так и не решаясь прервать молчание.       Ему оно быстро скучило, Одри прекрасно была в этом осведомлена, но мужчина продолжал сидеть на месте и точно также растягивал свой напиток. Она сжала тончайшее ушко чашки и сделала первый глоток. Горечь напитка заземляла её, напоминая о том, что давно рвалось на поверхность и ждало своего часа.        — Малек, — позвала его пространным голосом девушка, — я на самом деле хотела поговорить с тобой.       — Я весь во внимании, — он и не повёл бровью, что разговор явно был заготовлен.       — В особенности я хотела поговорить о нас, — дополнила своё вступление Одри. — Мне кажется, мы рано сдались…       — Прости меня, — прервал её профессор, отставив свою порцию кофе в сторону, — напомни мне, а что между нами было, драгоценная моя?        Вопрос звучал буднично и так естественно, словно они обсуждали взаимодействие каких-то реактивов в лаборатории, а не их отношения. Рука, державшая чашку, промахнулась и вместо блюдца угодила посудиной на край стола. Горячий напиток разливался по столешнице и беглыми струйками спускался к её юбке и багровым чулкам. Она не сразу нащупала салфетку, так услужливо протянутую спутником.        То была не просто пролитая чашка кофе на новую юбку. Каждый слог, слетающий с его уст, был подобен кипятку, что разливался по венам девушки и подбирался к увядающему сердцу, не способному выдержать данной температуры. Одри силилась не опускать взгляда, ведь знала, что иначе из глаз пойдут солёные реки, сквозь которые трудно будет различить даже надпись на двери.        — Мне было бы жаль, если бы я тебе дал ложные обещания, — мужчина не отступал, — но я их не давал. Одри, когда желаешь о чём-то большем, нужно говорит об этом вслух.        Голос звучал его вовсе не злорадно, он не высмеивал её промах и наивность. Во взгляде его был лёгкий налёт наставничества, но ни грамма жалости к собеседнице. За это девушка была благодарна профессору ещё больше.        — Я не отвечу твоим чувствам сейчас, знаю, что они были и что всё ещё есть, — Малек повёл плечом и повернулся лицом к окну, — и в будущем никаких гарантий тебе дать не смогу. Я далеко не герой романа, которого ждут на заре своей юности прекрасные леди.        Он утешал её, но делал так искусно, что Одри вновь рвалась вцепиться ногтями в собственную плоть. Она сама построила себе образ их отношений, несбыточных, иллюзорных и до приторного сладких своей идеальностью. Став жертвой своей же ловушки, девушка не знала, на кого ей больше всего злиться и кого проклинать. Малека она простит сегодня же вечером, потому как не позволит себе демонизировать его образ — она не без того изрядно его видоизменила.        — Ты мне нравишься, Одри, — признался он честно и без сковывающих пауз, — но этого мало для взрослых людей. Надеюсь, ты это понимаешь, — профессор вновь повернулся к девушке. — Готова ли ты ждать, прежде чем мы действительно появимся?