Der Spiegel

      Дверь скрипнула, открываясь. Чуткий слух уловил мягкие, тихие, почти кошачьи шаги, и через несколько секунд послышался шелест ткани штор. Он прислушался, робко подойдя к наполовину окислившейся и позеленевшей раме, и попытался посмотреть, что происходит в комнате, но обзору всё ещё мешало покрывало. Обиженно рявкнув, он размашистым шагом отошёл к роялю, притаившемуся среди зеркальных стен и туманных облаков, и остановился, снова прислушиваясь. Неужели....       — Миша! Мишень, где ты? – ставший родным мурлычущий голос был немного встревоженным. – Мишень!       Снова зашелестела ткань, и полупрозрачные облака у пола стали ярче. Дыхание перехватило, и Миша в несколько прыжков оказался у рамы и едва не врезался в невидимую стену. Своим видом он удивил того, кто его звал, и потому попытался сделаться серьёзным, каким бывал всегда. Его плечи очень нехотя расслабились, а улыбка отпустила уголки бледных губ. Это встревожило человека напротив Миши ещё сильнее, но он промолчал. Глаза, всегда бывшие, словно льдинки – светлые, холодные и строгие, – смотрели на Мишу виновато.       — Мишень, ты... Я думал, ты не отзовёшься. Я боялся, что ты заблудился, – он робко коснулся невидимой стены и тут же одёрнул руку, как от огня. А со стороны Миши раздался тихий звон, а на туман на мгновение легли солнечные зайчики. – Прости...       — Зачем ты накрыл меня? – спросил Миша в лоб, не скрывая обиды. – Почему не предупредил? Хоть жестом… Петруш, не разочаровывай меня, – Мишу действительно это задело.       — Прости... Один из моих домочадцев умер. Я не успел тебя предупредить, это случилось в моё отсутствие, а про тебя никто кроме меня не знает, – Пётр снова коснулся невидимой стены, словно поглаживая её близ рамы, и блики света заплясали позади Миши.       — Но ты же мог снять покрывало или...       Миша замолк. Вдруг понял, какую глупость начал говорить от обиды, и та сама собой стала улетучиваться. Сам же жил так, сам же знает. Ни ткань с зеркала снять, ни докричаться через неё нельзя.       — Прости, в этом нет твоей вины, – он отвёл взгляд, и синяки под глазами стали будто больше. Захотелось надеть капюшон кардигана. – Сочувствую. Позволишь поинтересоваться... – он снова замолк, формулируя то, что хочет спросить, но Пётр его понял и так.       — Да. Скончался мой дядя по отцовской линии, едва приехав из Африки. Просто уснул и не проснулся, – Пётр вздохнул, но почти без эмоций. Смирился, принял. Мише почему-то стало легче от осознания этого факта. – Ты-то как тут? Не зачах в одиночестве?       Миша помолчал, думая, как ответить. Сходил за банкеткой и сел перед невидимой стеной, всё ещё формулируя. Пётр же решил протереть запылившуюся раму и тумбу и приоткрыть окно, чтобы проветрить давно не посещаемый кабинет. Стоило свежему воздуху, немного более влажному после дождя, попасть в комнату, как ветер тут же занёс в неё алый кленовый лист. Миша заметил это и приподнялся, наблюдая за тем, как красное пятнышко с пятью коронами парило в воздухе, приземляясь куда-то на клавиши рояля. Вернувшись в реальность, Миша понял, что так и не смог нормально сформулировать то, что нужно было сказать. Пришлось говорить, как есть.       — Мне было страшно. Очень страшно. Эти зеркальные стены... этот туман, больше похожий на дым... этот запах сырости и склепа… Я долго жил в таких условиях и начал привыкать, но ты показал, что можно жить иначе. А потом пропал. И мне было страшно, как по первости. И од...       Миша решил не заканчивать. Лишнее. Слишком много откровения. Не то чтобы он не доверял Петру... ему казалось, что Пётр сам не хотел так много слушать. Как показывал Мишин опыт, зачастую так и бывало. Во всяком случае с другими хозяевами.       Пётр поджал губы, осмысляя слова Миши. На его лице не отразилось печали и сочувствия, а взгляд он старался отводить. Он прекрасно знал, что оттуда, из-за зеркальной черты, эмоции видно куда лучше, чем можно себе представить. Утаить что-то от Миши было тяжело. Всё-таки рискнув поднять глаза, Пётр уже был готов к разоблачению. Но Миша ничего не сказал. Лишь вздохнул.       Вдруг туман и стеклянные стены позади осветило, и Миша удивлённо осмотрелся. И, глянув перед собой, увидел на невидимой стене ладонь Петра. Почему-то смутившись, он робко коснулся её. Вернее, того же места. Свет резко стал ярче и ослепил обоих, отчего они отпрянули от стены. Казалось, стене не нравилось, когда её касались, и всеми силами препятствовала этому. Однако они оба почувствовали во время вспышки не холод и гладкость стекла, а тепло и мягкость кожи. И оба же решили, что им показалось.       Работая над уроками для учеников или разучивая новые партии, Пётр просил Мишу быть тише и молчать. Что с ним стало за эти сорок дней – загадка, но сейчас он осторожно намекнул, чтобы Миша рассказал что-нибудь или сыграл в полную силу, не приглушая рояль. Пётр запер комнату изнутри, чтобы в случае чего у Миши было время спрятаться, и посмотрел на него с теплотой, которой раньше в его взгляде не было. Прилив сил и вдохновения завладел Мишиным разумом, и он, окрылённый, отбежал к роялю.       Пётр всегда был близок с музыкой, сколько себя помнит. Сначала просто пел, потом начал осваивать рояль, написал свой первый концерт, а как стал дирижёром и педагогом не понял сам. Он слышал мелодию везде: в вое ветра, в дроби дождя, в треске огня в камине, в скрежете металла в мастерской... И ему было интересно. Он черпал вдохновение ото всюду, пока оно черпалось, пока он был молод. Став старше, он удивился, насколько же быстро ему наскучило сплетать разные природные звуки в полноценные композиции, раз за разом открывать новую нотную тетрадь и снова и снова переигрывать один и тот же квадрат, пытаясь выцепить идеальную ноту. В моменте ему казалось, что проходила вечность за созданием одной композиции или одной небольшой части, но со временем он с ужасом осознал – он тратил не больше одного вечера и одной ночи. И быстро выгорел.       Гореть больше было нечему, и тогда, отдышавшись и остыв, Пётр осмотрелся. Взгляд становился всё более тяжёлым и испуганным, а мелко дрожащие руки сжимали и прижимали к груди исписанные тетради и листы. Он не слышал ни одной ноты в окружающих его звуках. Он всё исчерпал. Не осталось ни одного сочинения, которое Пётр не попробовал проиграть на рояле. А вот чувствительность и проницательность остались, за что он клял их и себя. Он и сам не заметил, как изменилось его мировоззрение, и теперь не мог воспринимать мир таким, каким ему хотелось. Он видел всю его гниль, всю падаль, всю чёрствость, всю жестокость. Всё, о чём писал, в упор этого вокруг не замечая, словно нечто внутри, слишком рано помудревшее, пыталось его образумить и отрезвить, но он воспринимал все знаки как полёт вдохновения. И вот его крылья сломались. Подсознание добилось своего. Он осмотрелся.       Жить без огня внутри, понимая, что тебе нет никакого дела до того, что происходит вокруг, было невыносимо. По-разбойничьи озорная, немного дерзкая и романтическая душа требовала творчества, требовала ярких впечатлений, но вместе с тем была парализована и не могла встать, чтобы снова подняться ввысь. С каждым годом он всё больше осознавал, что существует, а не живёт, и скрывать это от домочадцев было всё труднее.       Пока на сорокалетие ему не привезли в подарок серебряное зеркало с бронзовой рамой. И пока однажды он не увидел в нём туманные облака и блуждающую среди них фигуру в чёрном кардигане до колен и с капюшоном, закрывающим лицо. С того укола животного страха в нём и воскресла жизнь, которая монотонно умирала в одиночестве – он был холост, поскольку не нашлось женщины, подходившей под его стандарты. И с того же самого укола в нём воскрес и страх одиночества.       Фигура быстро поняла, что её, точнее его, заметили, и их взгляды встретились – это был юноша, но с видом измученным и от этого визуально более старый, чем по факту могло быть. Непрошеный гость подошёл ближе и снял с головы капюшон, и Пётр смог увидеть тёмные круги у его глаз и непонятного, но красивого цвета длинные волосы и аккуратную бороду – вроде русые, но при этом больше пепельные, однако не седые. В его взгляде было почти презрение и бесконечная усталость; подобное сочетание напрягло Петра, и гость в зеркале грустно ухмыльнулся. Контактировать с ним Пётр побоялся, да и сам гость не горел таким желанием, на том и разошлись.       Первое время они молчали. Гость выходил нечасто и вёл себя тихо, даже не притрагиваясь к роялю, что стоял точно так же, как и рояль Петра. Порой он даже забывал о том, что в зеркале кто-то есть. К Петру ходили ученики, практиковались в пении и игре, и гость лишь изредка позволял себе выглядывать, когда ученик был особенно увлечён, чтобы замечать такие мелочи, как отражение в зеркале. Учился и сам Пётр – разучивал партии, чтобы дирижировать на концертах, и часто стоял у зеркала. Гость наблюдал издалека, чтобы не мешать и не заслонять собой отражение, и всегда пристально смотрел на лицо и мимику Петра. И, научившись читать его, решился пойти на контакт. «Вы сегодня особенно печальны... Что-то случилось?» – спросил гость, но Пётр, немного испуганный такой неожиданностью, проигнорировал его. Тогда гость попробовал снова, через время. «Мне нравится то, как Вы преподаёте. Я бы был искренне рад, будь у меня такой учитель», – произнёс он тогда без лести, но с едва уловимым флёром восторга. На этот раз Пётр удивился и прислушался. Голос из-за зеркала звучал необычно, будто переливался, как взволнованная водная гладь. Что-то в душе Петра едва ощутимо дрогнуло, и он со страхом развеял давно забытое чувство. И с того вечера всё началось.       Непрошенный гость назвался Михаилом. Он открывался Петру очень неохотно, хотя Пётр и не пытался что-то о нём узнать. Шло время, и вот Михаил постепенно стал для Петра Мишей и Мишенью, а формальности Вы стёрлись, став более лёгким и близким ты. Это было непривычно, но оба были не против. Миша стал появляться чаще, в основном вечером и ночью, когда зеркалом никто не пользовался.       Самый важный, по их обоюдному мнению, момент в их знакомстве произошёл тогда, когда Пётр, страдающий бессонницей, услышал из зеркала тихие всхлипы. Миша не хотел, чтобы его таким видели, и, по-видимому, сам не мог понять, что стало его последней каплей. В ту ночь Пётр уснуть так и не смог. Его захлестнуло такой силы сочувствие и недоумение, что сна не было и на следующую ночь.       Миша открылся ему. Оказалось, что он – живой человек, мечтающий, думающий и творящий. Музыкант, пианист и скрипач, композитор и начинающий дирижёр в свои неполные двадцать шесть. Его долгое время не признавали: он был левшой, а там, где он рос, считали, что левши годны только в прислуги. Но его семья выбралась из родного села, и он стал стремительно расти. Роковой ошибкой стало возвращение в родной уголок, где поедаемые завистью жители запечатали его в зеркале. Сначала пытались в ртутном с деревянной рамой, но пока они искали свечу, Миша смог сбежать в серебряное зеркало с бронзовой рамой, что висело в его комнате всегда, и почти вышел оттуда, но, к сожалению, свечу нашли. Запечатали, как есть.       Выпавший из мира Пётр даже подумать не мог, что существует подобная жестокость и низость. Запечатать кого-то в зеркале просто из-за того, что он не пошёл по тому же пути? из-за, того что выбрал процветание, признание и саморазвитие, а не перегон скота с одного поля на другое без какого-либо понятия красоты?       Тогда при Мише вдребезги сломали его скрипку, сделанную специально для него его крёстным отцом в честь окончания гимназии с отличием, хотя и с третьего раза. Боль, разрывавшая его нутро тогда, невозможно было выразить и описать. Ему даже казалось, что крик, из-за которого он сорвал голос так, что слегка хрипел на момент его встречи с Петром, был слабым, чтобы хоть немного выплеснуть это ужасное чувство и ослабить неожиданно застегнувшиеся кандалы. Ещё больнее стало тогда, когда Миша понял, что мог спасти память о своей семье: рояль в зеркале отражался с любого ракурса и потому остался с ним в зазеркалье, а вот скрипка... скрипка лежала в коридоре, который даже не касался зеркальной поверхности, как ни смотри. Если бы он только знал...       За всё долгое время, что Миша был запечатан в зеркале, он потерялся так, что уже не надеялся найтись. Во всех смыслах. Из предметов с ним был только рояль, небольшой потрёпанный блокнот и перьевая ручка, в которой осталось чернил ничтожно мало. Хотя какой смысл был бы от заправленной ручки, если под рукой нет часов? Он приехал налегке, думая, что ничего страшного не случится. Мише оставалось только бродить по зеркальному лабиринту, врезаясь в самого себя, ломать глаза в попытке рассмотреть что-то за туманом и каждый раз приходить к роялю, всё это время задыхаясь от запаха плесени и мокрой пыли. Сочинение не шло, пальцы беспомощно лежали на холодных клавишах. Изредка получалось сыграть что-то заученное, но и тогда Миша промахивался там, где не делал этого даже при разучивании партии. Слёзы были выплаканы очень быстро.       И каждый новый хозяин зеркала, проданного сначала на рынке, а потом перепродаваемого на аукционах, наносил Мише глубокую рану. С каждым новым хозяином он открывался всё неохотнее. Сначала искал помощи, просил вытащить его, потом искал собеседника, чтобы не сойти с ума от одиночества и зеркальных стен осточертевшего лабиринта. И всегда получал только лишь насмешки в лицо и новые шрамы на душе.       Пётр был хотя и дружелюбным, но всё же нетактильным человеком. Он предпочитал выражать сочувствие словами, прикасаясь только к своим родным. Но в ту ночь, услышав Мишину исповедь, ему хотелось просто обнять его. Обнять и прижать к себе, пряча от всего мира, что оказался таким гнилым. Почти хрустальный голос с лёгкой хрипотцой звучал как из-под воды, эхо мягко сотрясало воздух; в этом голосе впервые звучали эмоции, и они были не самыми хорошими.       Узнав историю Петра, показавшуюся ему самому достаточно наивной и даже глупой, Миша впервые коснулся зеркала, словно забыл о преграде и хотел выразить поддержку жестом. И тогда обоих на миг ослепила беззвучная белая вспышка. Оба вдруг поняли, что лёгкое касание невидимой стены для них намного сокровеннее любых других жестов и ласк. С той ночи оба словно переродились. Как Фениксы, они смогли окончательно догореть, выслушав друг друга, чтобы суметь возродиться из своего же пепла, прикоснувшись к разделявшей их невидимой стене.       Очень скоро разговоры полушёпотом при свече, взаимные оценки произведений, редкие, но мягкие и нежные колыбельные стали неотъемлемой частью их существования. Оно осторожно обретало прожилки и сосуды, и через время они запульсировали, и с каждым днём пульс становился всё сильнее. Существование наконец вновь стало жизнью. Тем, что оба потеряли и безумно боялись никогда больше не вернуть и не почувствовать, хотя и не признавались себе в этом.       А потом умер дядя по отцовской линии, едва приехав из Африки.       Тогда Миша вспомнил, насколько ужасны скитания по зеркальному лабиринту, пропитанному едким туманом, и насколько невыносимо одиночество, сопровождаемое постоянным слабым ветром и сотней собственных отражений. И тогда же Пётр почувствовал, насколько тяжело жить с осознанием, что ты ушёл, оставив кого-то в неведении с нерешёнными вопросами – а такое он по молодости делал далеко не один раз, почему и был холост. На одного из них снова свалились недоумение и боль, а на другого – вина и стыд. Миша боялся быть снова брошенным и очень не хотел скитаться по лабиринту снова, а Пётр боялся потерять Мишу из-за своей ошибки и убить его, как делали предыдущие хозяева зеркала, только на этот раз это было бы наповал, без какой-либо возможности воскреснуть – Миша никому и никогда не смог бы больше доверять, Пётр чувствовал это.       И вот они вновь разговаривали друг с другом, и это было лучшим утешением для них после сорока дней разлуки. И по просьбе Петра Миша отошёл к роялю и дрожащими руками поднял крышку, фиксируя её. Следом послышался тихий щелчок, и Миша выпрямился, чтобы скрыть своё волнение. Пётр поставил пюпитр перед собой и вооружился палочкой. Их взгляды встретились. Оковы мандража спали с Мишиных рук, когда Пётр чуть заметно, но мягко улыбнулся ему и кивнул. Рояль из зеркала впервые зазвучал в полную силу.       Пётр разучивал нужные жесты и сплетал их с игрой Миши в своей голове, стараясь не спугнуть вдохновение. Он старался не думать о том, что он запоминает всё лучше в музыкальном сопровождении, несмотря на то, что оно сильно отличалось от того, что он разучивал. Если он подумает об этом, то тут же обо что-нибудь споткнётся. Поэтому он продолжал жестикулировать, считая ритм одними губами и наслаждаясь нежной и переливающейся мелодией. И вдруг посмотрел в зеркало.       Миша сидел так, что Пётр мог видеть его в профиль, но слегка с поворотом к лицу. Он впервые был расслаблен, и это было хорошо видно по его умиротворённому и спокойному лицу. Бледные пальцы легко и осторожно ложились на клавиши, будто боялись повредить их или извлечь не тот звук, промахнувшись. Ноги, обычно бесшумно отбивающие какой-то простенький ритм, абсолютно спокойно стояли на педалях, плавно нажимая на них и даже не думая ослушаться мелодии. Глаза были прикрыты, но казались немного болезненными или уставшими из-за глубоких кругов, посаженных вечной усталостью и полным отсутствием сна и покоя. Несмотря на это Пётр чувствовал – сейчас Миша свободен от тревог и страхов, сейчас он во власти музыки и, быть может, чего-то ещё, что известно ему одному. Другой бы зритель мог подумать, что Мише дурно, что он пытается скрыть недомогание или что-то ещё, но Пётр знал, что как раз сейчас он не прятал ничего. Просто время и люди… сделали его таким, что он всегда выглядит больным.       Это было… завораживающее зрелище. Пётр был готов поклясться, что ни одна картина природы или города не могла сравниться с тем, что он видел тогда в зеркале. Он даже замер, чтобы своим блёклым полупрозрачным отражением не загораживать Мишу и суметь рассмотреть его и запомнить – почему-то было ощущение, что подобного он больше не увидит. Внутри что-то мелко задрожало, приятно щекоча отвыкшую от любых волнений душу, и Пётр поспешил вернуться к своей партии. Он испугался этой щекотки, отгонял её, но она не хотела его оставлять. Удивительно было то, что процесс заучивания нот пошёл ещё лучше с ней и с музыкой одновременно, и Пётр решил её не глушить, но и не обращать на неё внимания, таким образом найдя с ней компромисс.       Миша заканчивал играть и, не удержавшись, позволил себе слегка отклониться назад и запрокинуть голову, позволяя всему телу продрогнуть и вспомнить напрочь забытые чувства. Он так давно не играл на рояле в полную громкость, тем более для кого-то. Он смутно помнил это звучание, а эхо лабиринта придавало ему особенное настроение и глубину, которые в жизни было бы тяжело извлечь. Миша давно не получал от музыки удовольствие и наслаждение. И буря эмоций усиливалась, подгоняемая чем-то, что он не мог охарактеризовать, но что ему одновременно нравилось и казалось несуразным.       С приоткрытых губ сорвался долгий медленный выдох. Немного придя в себя после эйфории, Миша будто бы сонно осмотрелся. И встретился взглядами с Петром, который застыл, поражённый сыгранным. И увиденным. Его глаза блестели от восторга, и эти искры буквально топили льдины его души. Миша вдруг почувствовал, что краснеет, и поспешил прикрыть уши пепельно-русыми волосами.       – Это бесподобно… – прошептал Пётр, когда Миша подошёл к раме. – Я никогда не слышал ничего подобного. Я впервые не могу найти слов…       – С-спасибо… – Миша улыбнулся впервые за долгое время. – У этой композиции есть вокальная партия, но я не уверен, что смогу её спеть. Если я её ни с чем не путаю…       – Я не слышал её раньше.       – В моё время ноты на неё найти можно было. Не знаю, как сейчас.       Пётр поставил себе цель раздобыть ноты и убрал пюпитр к роялю. Близилась полночь, но сна снова не было – бессонница, ставшая скорее обыденностью, чем проблемой для Петра. Но в ту ночь он смог уснуть под тихое нежное пение Миши в зеркале, и тогда поиск нот встал на первое место.       Ноты нашлись, и Пётр сразу же стал разучивать поразившую его партию. Миша наблюдал за ним из зеркала все дни, что ушли на это, и ощущал лёгкое волнение. Его душа (а благодаря Петру он мог так говорить о себе) словно предчувствовала какое-то важное событие и пыталась донести свою догадку до подсознания, но Миша глушил любой не знакомый ему трепет.       Партия была разучена быстро. В один из новолунных вечеров дом был пуст – только Пётр и Миша в зеркале. Было спокойно. Прохладный ветер умиротворённо шумел, занося в открытое окно золотисто-алые листья. Пётр перечитывал партию, всматриваясь в головку и флажок каждой ноты, и вдруг заметил затёртые временем, но ещё различимые слова и другие обозначения, написанные карандашом на другом языке. Неужто вокальная партия?       У Петра возникла идея, которую он одновременно хотел и побаивался предлагать Мише. Петру было интересно услышать его голос, но он не знал, как у него было с пением, и не хотел смущать его. Миша прервал его раздумья.       – Я вижу, ты задумался… и вижу на лице смятение. Что-то не так с партией? – осторожно поинтересовался он у Петра, подойдя к невидимой стене ближе, чем обычно.       – Как сказать… – Пётр помолчал. – Я нашёл пометки, похожие на партию вокала. И… – он замялся.       – Да, у этой композиции есть слова, – Миша сглотнул трепещущий ком в горле. – Я знаю их, – голос едва слышно задрожал, – и всегда мечтал спеть их, но не в зале, а… для кого-то.       – Ты хочешь сказать…       Миша кивнул, медленно выдыхая. Он был готов вспомнить подзабытый навык ради Петра, сам не знал почему. И Пётр был поражён этим, почти тронут. Подумав немного, он кивнул в ответ. Миша почувствовал, что ему стало немного легче дышать.       – Я спою. Только мне нужно подготовиться.       – Да, конечно.       Пётр тепло улыбнулся и прикоснулся к бронзовой раме. Миша сделал то же самое, и уголки его губ приподнялись. Отойдя к роялю, Миша прикрыл глаза и выдохнул. Он волновался; было немного страшно ошибиться или спеть мимо ноты. Он очень давно не пел, но технику и упражнения для подготовки помнил. Собственный голос казался ему странным из-за эха в лабиринте, и из-за этого он несколько раз сбивался, думая, что делает что-то не так.       Проговорив шёпотом текст, чтобы вспомнить его, Миша подошёл к раме и, прокашлявшись, окликнул Петра. Тот посмотрел на зеркало и подошёл. Свет от канделябра осторожно выхватывал из полумрака листы с нотами – Пётр тоже решил размяться.       – Я готов, – Миша выдохнул. – Только… Тебя не оскорбит, если я буду стоять спиной?..       – Всё в порядке. Я не против.       «Боится», – подумал Пётр. Стараясь не обращать внимания на лёгкий мандраж от мысли, что Миша переступил через себя, он отошёл к роялю и поправил канделябр. Сев на банкетку, посмотрел на Мишу, стоящего к нему спиной слегка в повороте – с другой стороны были стены лабиринта. Спина была прямой, но плечи немного ссутулены. Он теребил пальцами ворот кардигана, глубоко дыша. Пётр не видел его закрытых, почти зажмуренных глаз, как и поджатых от волнения бледных губ, но он словно чувствовал его напряжение. Оно спало тут же, стоило прозвучать первым нотам. Пётр начал играть не композицию, а что-то простое, спокойное, чтобы Миша расслабился и настроился. И это помогло: он расправил плечи и опустил руки. Тогда Пётр перешёл к композиции. И Миша запел.       Нежный тенор уходил далеко в лабиринт и возвращался оттуда с хрустальными перезвонами, а невидимая стена преображала его. Он звучал, словно из-под воды, и при этом мягко переливался. По началу Мишин голос дрожал, но этого почти не было слышно, а потом дрожь и неуверенность и вовсе исчезли. Миша пел на другом языке, активно жестикулируя. Его руки поднимались, а пальцы пытались за что-то ухватиться и, когда они промахивались, голова приподнималась, чтобы посмотреть, куда делась искра, которая была так близка. Стянутые в низкий хвост волосы блестели от каждого движения Миши, и их лёгкая серебристость таяла на глазах, уступая настоящему оттенку.       Пётр был сосредоточен на игре, но, поняв, что руки играют всё сами, позволил себе посмотреть на зеркало. Он не сбился, но вздрогнул, когда увидел Мишин профиль. Его глаза были прикрыты, но что-то внутри дрогнуло снова, когда Пётр заметил на себе мимолётный взгляд. С каждой спетой строчкой Миша становился увереннее, и жесты его были от этого плавнее и эмоциональнее. Он словно убаюкивал того, к кому обращался – быть может, и Петра тоже, – воспевая темноту и прося проникнуться ей, чтобы свет не мешал наслаждаться музыкой и голосом.       Первая часть окончилась плавным затуханием, и в кромешной тишине почти хрустальный тенор пообещал, что тот, к кому он обращался, скоро заживёт так, как до этого не жил. Вновь посмотрев на зеркало, Пётр увидел, что Миша стоял вполоборота, но уже лицом к невидимой стене, и просил отдаться музыке, почувствовать её. И Пётр решил прислушаться. И тогда же голос Миши освободил разум Петра от всех тягот и забот, помогая ему проникнуться моментом и унестись туда, где он всегда мечтал оказаться – там, где нет смрада одиночества. Только Пётр не мог сейчас закрыть глаза… Но голос и без этого переносил его в другой мир.       Эмоции стихли, усмирились, и от этого же стали интимнее и глубже. Потому что Миша теперь стоял в анфас; Пётр заметил, как он медленно подходил к невидимой стене. Голос не боялся признаваться в том, что он опьянён близостью с тем, к кому обращался – а Пётр прекрасно понимал, что эти минуты для Миши намного сокровеннее любых других, потому что он переступал через себя… ради него. Он просил прикоснуться, довериться, и тут же стыдливо одёрнул руку, которая медленно поднималась вверх от шеи к волосам, посчитав этот жест излишне пошлым. Стараясь не думать об этом, он поднял руки вверх, словно пытался излучать из них свет в сторону Петра, чтобы его душа ожила.       По виску Петра стекла капля пота. Он сосредоточился, стараясь сыграть короткий, но такой красивый проигрыш идеально. Почувствовав на себе обеспокоенный взгляд Миши, всё же расслабился, и был поражён тем, что мелодия прозвучала намного лучше, чем он думал и чем у него получалось во время разучивания. Пётр даже вздрогнул; мелкая, но неописуемо приятная дрожь пробила и Мишу, насколько прекрасна была музыка.       Голос почти зашептал, застенчиво признаваясь в том, что только тот, к кому он обращался – Миша посмотрел на Петра с благодарностью и теплотой, – был способен окрылить его и его музыку, и потому просил стать его музой.       Миша закончил. Опустил взгляд, прикрыл глаза; дыхание стало глубже и тяжелее. Он пытался успокоиться и прийти в себя после прошедших пяти минут. Пётр тишины не нарушал. Лёгкий поворот головы в сторону зеркала показался ему очень громким. Слов не находилось, чтобы выразить свой восторг. Но они увидели всё во взглядах, когда всё же решились посмотреть друг на друга.       Ночь прошла в тишине осознания – их взаимоотношения стали сильно ближе. Их разделяла только невидимая стена, холодная зеркальная гладь. Тонкая, но непреклонная. Слабая, но сильная.       Чувство окрыления и лёгкости отвлекло, но не избавило Петра от мысли, что что-то не так. Что-то случится. Что-то нехорошее, что-то, что сломает ход событий, ставший неожиданно таким плавным и спокойным. Он не подавал виду, что его что-то тревожит, а Мише говорил, что волнуется перед чередой выступлений – что, в общем-то, тоже было правдой. Подозрения не были пустыми – Петру пришло письмо, в котором один помещик был намерен выкупить у него зеркало, как раз то, в котором был Миша. Никаких возражений не принималось, не было даже обратного адреса, чтобы написать ответ.       Оказалось, что одна из служанок случайно увидела Мишу в зеркале, когда Пётр репетировал, а потом, переехав в другую губернию «из-за обстоятельств», проговорилась об этом тому, кому теперь прислуживала. Помещик загорелся, тут же написал Петру и выехал к нему с твёрдым намерением заполучить несчастное зеркало, о котором, как выяснилось, ходили легенды. Пётр примерно знал, что происходит в этой сфере, и догадывался, что отговорить помещика он не сможет: тот просто сунет в руки сумму, какую схватит рука, и вынесет зеркало, невзирая на возражения и негодование.       «Этого не может быть, – Петру стало страшно. – Нет. Я не позволю.»       Он заперся в своей комнате. Ночь была очень светлой – безоблачное полнолуние, – и во мраке не осталось ни одного уголка или предмета. На полу снова лежали листья, которые Пётр собрал и выбросил в окно. Как ветер их заносит так высоко... Подойдя к зеркалу, он вцепился пальцами в бронзовую раму и вдруг почувствовал, как внутри всё больно сжалось. Несколько раз глубоко вдохнув, он коснулся гладкой прохладной поверхности и позвал:       — Мишень! Мишень, где ты? – тревога заставляла Петра говорить чуть громче, чем следовало бы, и одновременно в неподходящий момент сажала голос, отчего Пётр покашливал. – Мишень!       Отражение Петра побледнело. Блестящий и вычурный рояль сменился немного обветшалым и простым, а взгляд мутился от плотных туманных облаков. Показались очертания лабиринта, и Миша появился откуда-то сбоку в капюшоне. Увидев Петра, он хотел улыбнуться, но радость мгновенно сменилась испугом, когда он увидел эмоции Петра. Страх, тревога, флёр беспомощности, раздражение... на Петра это не было никак похоже.       — Что случилось? – Миша встал напротив Петра особенно близко. – Почему ты... так напуган и встревожен?       — Сюда едет один помещик... Он намерен выкупить это зеркало, – протараторил Пётр. Дрожь била его всё сильнее. – Он не будет слушать. Он просто его унесёт. Вместе… вместе с тобой...       Миша замер. Холодный кнут ударил его, лишив дара речи. Сердце сначала замерло, потом пошло, потом споткнулось и бешено заколотилось. В уставших тёмных глазах отпечатался испуг, и круги как будто стали ещё темнее и глубже. Миша отшатнулся от рамы и на негнущихся ногах начал ходить туда-сюда, осмысляя услышанное. В горле не глотался ком, а глаза неприятно и больно жгло. Плечи ссутулились, а руки обняли предплечья, сжимая ткань кардигана. Даже, казалось, серебристые волосы перестали блестеть.       Удары сердца Миши будто разносились эхом по зазеркалью. Виски пульсировали, а время словно остановилось. Стало холодно. Страх скрутил желудок. Сжал солнечное сплетение. Удар. Удар. Удар. Удар…       Миша чуть не врезался в невидимую стену, прильнув к ней, и до побелевших костяшек сжал шершавую и наполовину позеленевшую раму. Перед глазами у него всё плыло, но слёзы с ресниц не падали, словно боялись, позабыв, как это делать. Душа рвалась на части, хотелось что-то сказать Петру, и у Петра было такое же желание, но ни один из них не знал, как сформулировать то, что они хотят сказать.       Полный отчаянья, Миша, всхлипнув, ударил кулаками по невидимой стене, ослепив Петра немой вспышкой, и опустил взгляд. Прикрытые веки дрожали, из последних сил сдерживая слёзы. Пётр прерывисто выдохнул, пытаясь успокоить болезненно бьющееся нутро. Он, как и Миша, не хотел расставаться так резко, да и вообще расставаться. И не хотел мириться с тем, что это расставание неизбежно. Они оба отказывались это принимать. Но ведь не может быть такого, чтобы все шансы были упущены?       Глаза Петра быстро привыкли к холодному белому свету из зеркала, и он смог посмотреть на Мишу. Он не нашёл слов, чтобы выразить сочувствие и заодно прикрыть своё бессилие, но и бездействовать не мог. Он отпустил раму, ставшую немного влажной от пота, и прикоснулся к зеркалу там, где были руки Миши. Белый свет ударил по глазам ещё сильнее, но никто из них не отстранился. Миша поднял испуганный грустный взгляд и попытался улыбнуться, но его плечи дрогнули, и по щеке скатилась слеза.       Холодная гладкая поверхность неожиданно растворилась под их руками, и они снова почувствовали прикосновение. Мягкое, тёплое. То же самое, что было после сорокового дня со смерти дяди. Но жгучее, будто их руки резали тысячей ножей, а запах погреба стал агрессивнее, почти душил. Пётр снова чуть не отпрянул, а Миша среагировал иначе: он сцепил их пальцы в замки и крепко сжал, боясь выпустить хотя бы на мгновение. Невидимая стена была против и слепила их, но Миша не обращал на это внимания. Послышался звон. Жжение в руках сменилось достаточно острой болью. Когда же руки Миши обдало прохладой, а потом жаром, оробел уже он. Мишина хватка ослабла, но инициативу быстро перехватил Пётр. Он осторожно потянул Мишу на себя, щурясь от нестерпимо яркого света. Сначала Миша сопротивлялся, чувствуя на каждом миллиметре своего тела, прошедшего через стену, эту гадкую боль, но неожиданные волнение и уверенность во взгляде Петра успокоили его. Он подался вперёд, игнорируя призрачные клинки.       «А если...» – промелькнуло в мыслях Миши, и он неуверенно шагнул, наступая на раму и стиснув зубы. Рост позволял ему стоять прямо в такой позе, да и рама была ему по середину бёдер, но ноги дрожали от непонятной тревоги и остроты. Поняв, что это как раз тот самый шанс, за который они оба цеплялись, Пётр, щурясь, закивал, прося Мишу не останавливаться и идти дальше, а сам продолжал крепко его держать и осторожно тянуть к себе, направляя. И Миша продолжал идти, не позволяя себе думать о том, что происходит, чтобы не спугнуть. Пошатнувшись, он встал на раму и почти выпрямился, но колени словно задеревенели, а все мышцы тела болезненно свело. Из-за света Миша уже почти ничего не видел, но он шёл. Звон в ушах стал сильнее.       — Ну же... – послышался знакомый голос, показавшийся почему-то необычным и в первое мгновение чужим. Миша приоткрыл глаза, но не успел ничего рассмотреть. Кроме Петра перед собой. Через несколько секунд он нащупал одной ногой твёрдый пол, и Пётр отпустил его руки. Не успев твёрдо встать на ноги, Миша выпрямился, и вдруг упал без сил. Боль мгновенно ушла. Пётр поймал его и прижал к себе, как самое дорогое. Комната, освещаемая полной луной, показалась им обоим тёмной после такого яркого свечения. Звон стих, а прохлада в теле сменилась теплом. Не успев даже осмотреться, Миша обмяк в руках Петра.       Несколько секунд – а может, и минут – Пётр стоял, глядя в зеркало, за которым теперь не было лабиринта и старого рояля, опутанных туманом, а последние ноты сырости вытеснялись свежестью ночи. Он крепко держал Мишу, пытаясь понять, что сейчас произошло. Понимание не приходило, и Пётр решил оставить его поиск, чтобы донести Мишу до постели. Он никогда никого на руках не носил, если не считать новорождённой племянницы, и потому боялся уронить Мишу или сделать что-то не так. Петра удивило то, что он вообще смог его поднять, отчего понимание происходящего ещё сильнее притупилось.       Помещик, как и обещал, приехал к Петру и забрал зеркало, а Пётр, пользуясь случаем, назвал без стеснения приличную сумму, которую получил тут же. Совесть его не мучила – откуда кому знать, был ли в зеркале призрак на самом деле? Да даже если и был, то никто не знал его характер, чтобы понять, почему он не выходит. Пётр бы сказал, что призрак не доверяет новым хозяевам или ему нужно время, если бы его спросили. Никому не надо знать, что призрака больше нет.       Прохладный ночной воздух освежал и помогал привести в порядок мысли, самовольно скачущие в голове Петра. Он глубоко дышал, прикрыв глаза, и спокойно всё осознавал, стараясь не позволять себе лишнее волнение. Всё самое страшное было позади, и принимать это нужно было постепенно, осторожно, чтобы случайно не загореться ярче, чем нужно – проходили. Иногда Пётр смотрел на мирно спящего Мишу и почти переставал дышать, боясь разбудить его. Он беспробудно спал уже сутки – с момента выхода из зазеркалья, – и преображался на глазах: серебро с волос и бороды сходило, давая волю русому оттенку, круги под глазами уходили с бледностью кожи, а мелкие морщинки разглаживались. Можно было сказать, что Миша молодел. Он ворочался во сне первые часы – пока мышцы не успокоились от столь сильного напряжения, – и скоро успокоился, лёжа так, как его уложил Пётр, лишь поворачивая голову и немного меняя положение рук.       «Я спас его, – подумал Пётр, подойдя к постели. – Освободил из заточения. Мне слишком непривычно думать об этом… Но, по-видимому, это так.»       Он присел на край и снова осмотрел Мишу. В этот момент он, поморщившись, что-то буркнул под нос, просыпаясь. Первое, что он увидел, окончательно разлепив веки, не знавшие сна больше полувека, это тёплая, нежная, счастливая улыбка Петра и блеск его глаз. Он улыбнулся в ответ, осторожно приподнялся на дрожащих руках и сел на кровати. Пётр помог ему, очень бережно придерживая казавшееся хрупким тело. Миша осмотрелся, не скрывая интереса, и заулыбался ярче. Он снова жив.       Когда он в последний раз чувствовал тепло объятий?..