Всегда услышу

***

Это был майский поздний вечер.       Пару часов назад прошёл дождь, и в воздухе стоял аромат мокрого камня и земли. В многочисленных лужах отражалось звёздное небо Айдэса, и казалось, что в каждой маленькой лужице свой мирок. Было безлюдно, оттого и спокойно.              Они шли вдоль тропинки, вымощенной светлым камнем. Окари то и дело поглядывал на девушку, что шла рядом. Ведь она выглядела не просто красиво, а прекрасно. Шинджи, его спутница в этот вечер, несмотря на юный возраст, была настоящей леди - грациозной, нежной, напоминая чем-то чудесную белоснежную птицу из снов.      Увы, сегодня на ней не было светлого платья, чтобы соответствовать образу, который выстроил Окари в голове. Но всё же её тёмно-синее шифоновое платье, не имевшее роскошных украшений или интересного кроя, казалось ему милейшим. И эта простота делала Шинджи ещё более восхитительной.              Услышав запинающийся ритм каблуков, парень обратил внимание на её обувь — босоножки на каблучке. «Она же совсем не умеет ходить на каблуках…» — мелькнуло у него в голове. Уголки губ сами собой поднялись. Его забавляло, как эта девушка, казавшаяся лишённой слабостей, сейчас так старательно идёт на этих ужасных ходулях.              Он закрыл глаза, вспоминая этот день.       

***

      Утро началось как обычно: Окари помогал работницам приюта, присматривал за малышами, накрывал на стол. Старших детей в доме можно было пересчитать по пальцам одной руки, а тех, кто стремился помочь, ещё меньше.       Многие ребята бежали от рутины, боялись увязнуть в ней. Они жаждали впечатлений, мечтали увидеть мир. Кто-то просил разрешения на прогулки, кто-то злостно сбегал. Их пугала мысль о цикличности дней.       Но Окари никогда не понимал этих страхов. Рутина давала ему самое важное — стабильность. Уверенность, что завтра будет таким же, как сегодня, возможно, была одной из немногих радостей в его жизни.       И, быть может, только сам Деус знал, почему в душе Окари не было этого стремления, этого подросткового бунта.              Мирное существование парня внезапно прервалось. Его поймала владелица приюта — мадам Агата. Женщина, от которой веяло тяжёлым старомодным ароматом, дама в годах, любившая каждого ребёнка в этом доме. Её худые руки, с проступающими синими венами, осторожно схватили юношу под локоть, слегка потянув вниз, намекая опуститься до её уровня.       Хотя такие вещи говорить вслух непринято, но этого ребёнка она любила больше остальных. И не из-за его помощи или спокойного нрава. Вовсе нет.       Её глаза… Эти глаза с длинными чёрными ресницами, слегка помутневшие от возраста, смотрели на него с нежностью. И всё же в её взгляде всегда читалась жалость.       В любом случае, так нагло подхватила она мальчишку вовсе не для любования. У неё была цель — поручить Окари прочесть детям мифы после обеда.       Задание было простым, и он даже не стал придумывать отговорки, хотя и не обрадовался. Обычно в это время он уходил в комнату, чтобы зубрить сольфеджио.       Но деваться было некуда.       Сразу после разговора парень направился в крошечную комнатку, именуемую библиотекой. Несколько стеллажей с хаотично расставленными книгами. Тёмное помещение, где даже включённый свет почти ничего не менял. Большинство книг хранилось в гостиной, именно там дети могли свободно их брать.       Но здесь была одна книга, дорогая сердцу Окари, та самая, что он читал в детстве. Почему-то мифы именно из неё нравились ему больше всего.       Длинные, тонкие пальцы, похожие на молодые веточки, скользили по корешкам в поисках нужного сборника.       И как только он его нашёл…       Бах!        Громкий стук двери, ударившейся ручкой о стену. В проёме стояла причина шума — Шинджи.       — Я думала, вообще тебя сегодня не найду, — возмутилась девушка, подходя ближе.       Окари, словно его глаза были заворожёнными, уставился на неё, не в силах отвести взгляд. При виде Шинджи его губы всегда сами собой расплывались в улыбке. Он лишь надеялся, что не выглядит сейчас полным дураком.       Но беспокоиться было не о чем. Шинджи видела лишь его худощавое, каменное, как ей казалось, лицо. Даже её резкое появление не вызвало испуга.       Конечно, ей это не льстило.       — Ну-ка… — выхватив книгу, на которой остановилась его рука, Шинджи начала без интереса её листать. Её небесно-голубые глаза быстро скользили по строчкам. Вдруг она воскликнула, лицо озарилось улыбкой, и она подняла взгляд на Окари.       В эту миллисекунду его сердце пропустило удар, воздух встал поперёк горла. В надежде выдохнуть, он отворачивается.       Окари показалось, что этот жест был резким, нелепым и странным. Но на деле выглядело плавно, будто он осознанно не хотел разговора.       — Это же та самая книга! Помнишь, как ты болел, а я прибежала с ней? — неожиданно рассмеялась она, прижимая книгу к груди. — Мы тогда всю ночь читали. Хорошие были времена, правда? — она наклонилась, чтобы посмотреть на лицо собеседника, и протянула книгу. — Агата сказала, ты сегодня малявкам сказки читаешь.       — Мифы, — поправил Окари, забирая книгу.       — Ну, мифы… Какая разница! — лёгким движением она отошла к единственному окну. — Я, кстати, по делу пришла. Хочу пригласить тебя в театр, — сказала она с улыбкой лисицы.       — Театр? Последний раз мы ходили, когда мне было девять, а тебе десять. — На лице отражался весь скепсис.       — Ой, Окари, подумаешь! — задумавшись, Шинджи взглянула в окно. — Сколько там, лет шесть назад? Ну и что? — пробормотала она. — Так ты идёшь или нет?       Пока слова вылетали из её уст и подводились какие-то совершенно нелепые подсчёты, парень разглядывал сборник в своих руках. Коричневая книга с потрёпанной обложкой, с некогда оттиснутым золотым названием, теперь совсем невидно, только золотая краска, оставшееся в уголках букв, напоминала о былом.       Он осторожно переворачивал уже совсем пожелтевшие листы.       Слова Шинджи всё же были правдивы. Хорошие были времена, тогда и книжечка казалась такой величественной. Окари повернулся. К удивлению девушки, на его холодном лице оказалась мягкая улыбка, будто всё лицо смягчилось. У неё появилось впечатление, что кто-то нашёл снег весной и закинул ей за шиворот.       — Конечно, иду, мы так давно не проводили времени вместе, — сказал он, и слова на вкус были, как полынь. Такие же горькие.       — Ах! Вот и отлично! — умело проигнорировав дальнейшие слова Окари, воскликнула Шинджи. Ей важнее было соглашение. — Тогда, будь так любезен, прочти миф о Лилии и Статуе. Мы пойдём именно на этот спектакль. — Её руки то и дело меняли своё положение. Зелёные глаза юноши даже не поспевали за ними, такие тонкие и артистичные ручки девушки гипнотизировали.       В ответ он только кивнул. Поэтому белокурая красавица уже начала собираться уходить, как вдруг у выхода добавила:       — Оденься только… — демонстративно поводя указательным пальцем вверх-вниз, оглядывая его с головы до пят. — Прилично. Оу! Точно, я оставлю твой билет в комнате, буду ждать тебя в театре.       Окари усиленно не понимал, почему его внешний вид сейчас «неприличный», но спорить не стал. Решил только поинтересоваться.       — Я думал, мы пойдём вместе. — пожав плечами, он решил дальше не лезть в жизнь собеседницы. — Тебе в качестве «Лунного Света» дали билеты?              Лунным Светом называется награда в Школе Искусств. В ней было множество факультетов, включая актёрское мастерство, изобразительное искусство, музыку, танцы и многое другое. Каждый месяц принято поощрять лучших студентов и им выдают награду — Лунный Свет.       Шинджи была восходящей звездой среди актёров, она уже получала и грим, и книги, и зеркала. Но в этот раз ей дали билеты. Представляя, насколько талантлива была эта чудесная девушка, Окари мог только всем сердцем восхищаться ею.       Шинджи только крикнула: «Да!» и покинула комнату.              И вот, остались только книга и мысли парня. Неожиданно в его сердце стало так пусто, а по телу пробежали мурашки, как будто подул холодный ветер.              Он совсем не мог ничего поделать с собой. Каждый раз, когда Шинджи появлялась в его поле зрения, его охватывало то непонятное чувство. Сердце начинало очень громко биться, отдавая в барабанные перепонки, выдохнуть совсем не получилось. Чувствуя такое только с ней, он стал думать, что это чувство восторга.              Она была такой прекрасной маленькой звездочкой.       Её красота была только малой долей того, что Окари считал восхитительным в ней. Самое чудесное было — стремление жить. Такое яркое, такое сильное, такое невероятное.       В глубине души он чувствовал, что жаждал встреч с ней, ему нравилось чувствовать себя живым.       Стоя в этой пустой библиотеке, где теперь только пыль была его собеседником, уголки его губ дрогнули. Это даже сложно было назвать улыбкой, настолько она была неправильно печальной. Его сердце не могло не трепетать. Ведь они вместе пойдут в театр.       Но то, что происходило в голове Окари, сложно было назвать радостным ликованием.       В ум не приходило ни одной идеи, почему она взяла его с собой. Ему казалось, что он совсем не к месту, сравнимо с тем, чтобы рядом с прекрасным алмазом положить жалкий серый камень.              Выдыхая, он запрокинул голову. Тёмные волосы начали струиться назад.       Нельзя сказать, что такой, как этот юноша, завидовал той белокурой красотке. Нет, это не было завистью. Тогда может у него совсем низкая самооценка? Тоже нет…       И сам Окари задавался вопросом: «Почему я не могу быть достоин хотя бы стоять рядом с ней?»       Вопрос не был адресован девушке или вселенной, скорее самому себе.       Он всегда чувствовал, что просто не достоин её, не достоин даже слов в его адрес. Самых грязных, мерзких, унизительных и ужасных слов из её уст.       А ведь любые её слова звучали для него, как чарующая симфония. Симфония, что он никогда не сможет сыграть, на которую ему остаётся только молиться, чтобы услышать её вновь.              Живая.              Само воплощение жизни.       Сравнимая с лучиком солнца, который сейчас пробивался в эту крошечную библиотеку из единственного окна.       Окари обессиленно закрыл глаза ладонью.              Впрочем, до обеда оставалось совсем немного, взяв книгу с собой он, направился в свою комнату. И хоть сейчас у него было больше вопросов, чем ответов, мысли, будь у них цвет, точно были бы тёмно-серыми.              Юноша осторожно вошёл в комнату и обрушился на дверь, которая глухо захлопнулась.       Окари был уникальным воспитанником — у него имелось собственное пространство. Часто болеющему ребёнку, который провёл почти всё детство в карантинном изоляторе, однажды просто отдали это помещение: всё равно он его не покидал. А для карантинной комнаты нашлось другое — по соседству.       Его уставшие глаза без особого энтузиазма скользнули по знакомым стенам. Комната была маленькой, но уже привычной. Первое, что бросалось в глаза — окно. Небольшое, с узким подоконником и решёткой. Напротив него стоял стол — всегда опрятный и аккуратный. Левее рабочего места располагалась кровать с железным изголовьем. Если бы Окари повернул голову вправо, то увидел бы свой шкаф.       Подросток и вправду был скучным. На стенах не висело ни одного плаката, в комнате не пряталось даже пикантных журналов. Он жил стерильно — как и полагалось этому помещению.       Волоча ноги туда-сюда, он добрёл до кровати, на которую буквально рухнул. Та только печально скрипнула в ответ.       В комнате было что-то не так. Он выпрямился и огляделся. Причина странного чувства — билет, лежащий на столе.       Уже и занести успела. Поразительная девушка.       Этот кусочек картона стал лишь напоминанием: нужно освежить память о мифе. Окари устроился поудобнее на кровати и принялся читать.

***

             Легенда, миф, кому как угодно — о Лилии и Статуе.       Лицо юноши приняло недовольное выражение. Он не любил эту историю. Совсем не видел в ней смысла, не мог понять её. Но уставшие глаза всё же продолжили бегать по строчкам.       Лилия была одинокой девушкой. И хоть её окружали и друзья, и семья, с её мнением совсем не считались. Она никогда не понимала, чем заслужила эти презрительные взгляды, неуместные комментарии, обидные шутки.       Каждый раз, когда она чувствовала, что её сердце превращается в камень, сжимаясь в адской боли от обиды, вновь причинённой близкими, — она бежала к единственному слушателю: каменному изваянию.       Статуя Владыки Ветров — самая известная скульптура Айдэса и по сей день.       Её красота и уникальность в разнообразии. Владыка Ветров не имел тела. Ни одна история не могла описать его, и только скульпторы и художники пытались дать ему человеческий облик.       В этой истории Лилия бежала именно к этой статуе. К самой старой, в какой-то мере заброшенной, стоящей недалеко от побережья.       Она садилась рядом и начинала горько плакать.       — Ты прекрасный слушатель, — говорила Лилия.       — Ты никогда не перебиваешь, не смеёшься, не говоришь, что я глупая...       И от этих слов горячие слёзы начинали падать на землю пуще прежнего.       Он не ответит. Никогда не ответит.       Но, несомненно, она приходила и с хорошими вестями. Кружилась вокруг статуи, крепко обнимала. Одним словом — радовалась.       Однажды в городе началась страшная буря. В панике жители решили разрушить старую статую Ветра, считая, что именно она гневает Владыку.       Лилия пыталась защитить её. Но стал ли кто-то слушать?       Конечно, нет. Её с силой откинули в сторону.       Первый удар — полетели осколки от прекрасного одеяния.       Второй — упали искусно сделанные руки.       Третий — отлетела голова.       После этого странного, бессмысленного ритуала ветер утих.       Люди на радостях стали расходиться.       Одна только Лилия, крепко обнимая каменную голову статуи, не прекращала плакать.       Как вдруг… она ощутила, будто кто-то дотронулся до её плеча самой тёплой и мягкой рукой, какая только могла быть. Но, оглянувшись в панике, никого не увидела.       И в этой абсолютной тишине она услышала:       — Камень не слышал тебя. А я — да.

***

             Хлоп!              Окари захлопнул книгу: история подошла к концу.       Он лежал на спине. Закрытый сборник покоился у него на груди, прижатый левой рукой, а правая была закинута под голову. Одна нога согнута в колене, на ней лежала вторая. Висящей ступнёй он нервно покачивал. История ему не нравилась. Обычно мифы Айдэса было интересно разбирать — искать скрытые смыслы, всматриваться в слова людей прошлого... А эта оказалась просто сказкой.       С удручённым вздохом он приподнялся и сел на край кровати. Несколько секунд его взгляд был направлен в пустоту, а затем резким движением он закатал рукав, обнажив наручные часы. До обеда оставались считанные минуты.              Обед прошёл незаметно, и уже приближался вечер. На самом деле, Окари отлично провёл время, читая ребятишкам. Обсуждения разных трактовок историй, восторженные споры о любимых моментах — всё это действительно зарядило его энергией. Хотя миф о Лилии и Статуе он так и не прочёл, подобрав вместо него более увлекательные, на его взгляд, истории.       Вернувшись в комнату, Окари осознал: пора собираться в театр.       «Одеться прилично» — настоящая загадка. Мысленно перебрав скудный гардероб, он почувствовал раздражение.              Щёлк!              Лёгким движением руки дверца шкафа распахнулась. На внутренней стороне висело зеркало. Окари машинально уставился на своё отражение.       «Ну не урод же», — мелькнула первая мысль.       По меркам Айдэса красавцем его не назовёшь, но...       «Нос ровный, даже скулы есть!»       Пальцы сами потянулись к лицу, поворачивая голову из стороны в сторону. Он изучал, как свет ложится на резкие черты: прямой нос, густые брови, тонкие губы...       Вдруг рука замерла. Он дёрнулся назад, будто обжёгся.       — Да хоть бы намёк на щетину! — вырвалось у него. — Август уже бреется каждую неделю, а я... Видимо, природа обо мне забыла.       Гнев быстро сменился тусклой печалью. Теперь он мог увидеть себя в полный рост. Перед зеркалом по-прежнему стоял высокий, худощавый парень. Полгода тренировок с Августом добавили телу некоторой рельефности, но фигура всё ещё напоминала тощий телеграфный столб.       Фыркнув, Окари отвернулся и с головой нырнул в шкаф, яростно перебирая вещи.              Стрелка часов почти завершила свой круг. В этот момент юноша заканчивал наводить марафет. Ничего лучше темно-коричневых брюк, бежевой рубашки и дерби на ноги не нашлось. Надевать полноценный костюм было слишком жарко, а рубашка с укороченными рукавами не защищала от вечерней прохлады.       Встав перед зеркалом в очередной раз, он туго затянул ремень, автоматически поправил наручные часы и проверил время. Оставались последние штрихи — лёгкий шлейф духов и причёска.       Его чёрные прямые волосы, спадавшие до лопаток, необходимо было убрать. Окари быстрым движением собрал одной рукой пряди челки и височных зон, сформировав на затылке небрежный пучок. Зубами снял резинку с запястья свободной руки, натянул её между пальцами и ловко зафиксировал причёску.              Окари взял билет со стола и вышел из комнаты.       

***

      До театра было рукой подать. Парень даже успел прийти заранее, хотя шёл неспешным шагом. Первое время он бродил по храму искусства, делая вид, что рассматривает интерьеры, но на самом деле высматривал в толпе Шинджи.              Неужели она не придёт?..              Прозвенел первый звонок.       Окари ускорил шаг, вглядываясь в лица проходящих зрителей.       Второй звонок.       Он с горечью посмотрел на пустующее кресло рядом.       Третий, заключительный звонок.       Свет начал постепенно гаснуть. В голову лезли тревожные мысли: а вдруг с Шинджи что-то случилось? Может, ей стало плохо? Или, не дай бог, напали?       Но в тот момент, когда зал ещё немного — и был бы поглощён тьмой, из-за кулис вынырнула она. Одаряя зрителей улыбкой и небрежными извинениями, ей удалось добраться до своего места, и с тихим вздохом рухнула в кресло.       — Привет, — прошептал Окари.       — Боже, прости, — с печальным выражением лица ответила Шинджи. — Я помогала за кулисами, сегодня мои друзья выступают, уговорили прийти пораньше и помочь...       Вдруг она замолчала, поднеся указательный палец к губам, и в этот момент занавес с характерным шорохом начал подниматься.              Спектакль Окари не был интересен.       Его лицо имело привычное равнодушие, но удача была на его стороне — соседка не замечала этого скучающего взгляда. Ведь она бы никогда не простила ему такого пренебрежения к работе актёров!       Но что поделать, если её реакция была ему интереснее всякой постановки?       Украдкой он смотрел на неё. Восторженный взгляд с широко раскрытыми глазами, в которых отражался тот немногий свет этого помещения. Казалось, в этих голубых глазах можно было без труда утонуть в море восторга и радости. Её застывшие, приоткрытые губы, на которых была яркая красная помада, выглядели тоже очаровательно.       Но больше всего Окари забавляло, как вся её фигура вытянулась вперёд, будто готовая сорваться с места.       И тогда в голове пролетела мысль:       «Её счастье — моё счастье».       

***

      И вот он открыл глаза.       Все воспоминания об этом дне как-то улеглись. Действительно, сумбурный день. А самое обидное — он совсем не запомнил спектакля, так был увлечён перформансом рядом. Возможно, не зря Шинджи наказала ему повторить миф — хотя бы сможет поддержать диалог.       Но они шли молча. В абсолютной тишине. Как вдруг послышался болезненный звук, подобный хрусту. А затем показалось и тихое: «Ой-ёй-ёй».       Окари сразу подбежал к девушке, которая успела согнуться от острой боли.       — Сильно больно? — спросил юноша, поддерживая подругу.       — Нет, знаешь, очень даже приятно! — гневно разразилась девушка, а затем снова заойкала. Неожиданно она подняла руку, сжав её в кулак, намереваясь ударить по больному месту. Как вдруг её кто-то осторожно взял за эту руку.       — Зачем ты хочешь ударить свою ногу?       — Я не знаю, — бросила Шинджи. — Всегда так делаю, когда что-то болит. Ну знаешь, минус на минус, — ответила она с наигранной улыбкой.       — Можно я тебя понесу? — он отпустил её руку.       — Что?       Шинджи даже не могла поверить своим ушам.       Этот худой, слабый парнишка — взять её? Да он сломается пополам!       — Я могу взять тебя на руки? — повторил Окари.       Вытянув руки вперёд, девушка всеми силами постаралась отодвинуть парня, а затем, опираясь на его плечо, выпрямилась. Было заметно, как нога дрожит от боли.       — Нет, и ещё раз нет, — начала она, полная гордости. — Я в порядке, видишь?       И как только попыталась сделать шаг, тут же рухнула на землю.       Сказать, что нога ныла, — было бы просто мало.       Сначала она ощутила, будто ноги вовсе нет. Будто каждая её клеточка, каждый нерв вдруг исчез. Но после этого чувства вся её лодыжка оказалась в огне. А затем боль начала усиливаться в ритмичном танце с её биением сердца. Шинджи зажмурила глаза, а светлые брови невольно нахмурились.              Как вдруг в этой тишине прозвучало:        — Ты уж прости.              Появилась неописуемая лёгкость. И хоть нога по-прежнему гудела, девушка ощутила, будто летит. И стоило ей открыть глаза, как она поняла: этот доходяга всё-таки поднял её. Механически её руки схватились за шею Окари — к счастью, не чтобы задушить, а чтобы не упасть.       Она смотрела на него с широко распахнутыми глазами.       Не думала она, что этот вечер приведёт к такому завершению. А тем более — что друг сможет её поднять.       Шинджи позвала его, потому что Окари был безопасным вариантом. Он не будет приставать, не будет требовать провести остаток вечера в уютной кровати в обнимку, не притащит роз, не станет всю дорогу говорить о безмерной любви.       Она пригласила его просто из-за лишнего билета.       Все подруги были заняты, а та, с которой Шинджи собиралась идти, — заболела.       Он просто был лучшей заглушкой. Но что теперь? В какое русло перетекла эта история?       — Пойдём тогда до Гели, — мысль здравая: она и ближе, и владелицу приюта легко предупредить. Ведь Гелия была её внучкой. Да и девушка училась на врача — точно бы смогла помочь.       Юной актрисе оставалось только согласиться.              Они продолжали путь в таком же безмолвии. Дух неловкости был повсюду.       Поднимая взгляд на парня, Шинджи вновь видела, как ей казалось, каменное выражение лица.       А ведь ей совсем ничего больше не известно об Окари. А когда-то они были лучшими друзьями. Когда-то она каждый день бегала в эту карантинную комнату и несла множество книг. Когда-то она обожала слушать, как он играет на пианино. Когда-то она просила его помочь ей с репетицией...       «Репетиция... Точно...» — промелькнуло в голове.       Преподаватель просил Шинджи быть предельно внимательной во время просмотра спектакля, ведь завтра на репетиции она будет играть Лилию.       Вспоминая это, она машинально прикусила свой длинный ноготь большого пальца. А затем, будто почувствовав озарение, посмотрела на Окари.       — Может, вспомним былые времена? — заулыбалась белокурая.       — Что ты имеешь в виду? — этот гад даже не взглянул на её чудесный лик.       — Помнишь, когда мы были маленькими, я просила тебя порепетировать со мной? — её голос был предельно спокоен, хотя внутри кипел гнев. — Мы только что посмотрели постановку. Давай: я сыграю Лилию, а ты — Статую!       Вдруг зелёные глаза всё же взглянули на девушку. В них читалась неуверенность и неловкость.       — Не беспокойся, Окари! У тебя даже не будет слов, — с лёгким смешком уточнила девушка. — Веди себя, как обычно — будь камнем.       После паузы. Послышалось полное непонимания:       — Ладно...       Получив долгожданное согласие, она закрыла глаза.       Перед внутренним взором проносились кадры только что увиденного спектакля, всплывали строки древнего мифа. Она напрягала память, стараясь воскресить каждую деталь: как актриса играла Лилию, какие эмоции вызывала у зала, как передавала свою любовь к Статуе, как проживала её боль.       Но была и другая задача — выбрать сцену для этой импровизации.       Мысли, вопреки всем усилиям, продолжали лезть в голову.       Как же несправедливо! Окари даже не нужно вживаться в роль — он и так холоден, как мраморная глыба. Всегда бесчувственный, всегда отстранённый — этот жалкий ледяной истукан!       Когда последние искры раздражения погасли в её душе, Шинджи начала превращаться в текучую, мечтательную, одинокую Лилию.       Она открыла глаза — и казалось, перед Окари был уже совсем другой человек.       Всё её привычное: резкость, дерзость, острота, будто стёрли невидимым ластиком. Теперь перед ним была настоящая Лилия: хрупкая, нежная, мягкая.       — Сегодня был прекрасный день! — заулыбалась девушка, вытягивая ноги.       Тянуть носок было адски больно, казалось, будто боль от лодыжки переползает к икрам. Но она должна была выглядеть воздушной и лёгкой, как Лилия. Даже через боль. Даже если вокруг ни души.       Она играла для зрителей. Пусть даже для одного — невидимого обычным людям.       — Если бы вы только знали, какую боль я чувствую, не получая ответа...       Ноги безвольно повисли, глаза уставились в пустоту — в них будто не осталось жизни. Вот она, настоящая боль Лилии.              А что до Окари...       Он отыгрывал прекрасно. Шёл вперёд, делая вид, что ничего не замечает. Видимо, и у него были актёрские задатки — играть декорацию так убедительно.       Сцена была почти кульминационной. После слов Лилии — уход. Затем буря. А финал... он и так уже известен.       В образе Лилии Шинджи всё что-то щебетала и щебетала.       Но на деле всё не могла оторваться от зелёных глаз Окари. Было в них нечто завораживающее.       А ведь его лицо действительно было фактурным — красивым. Она всегда так считала. Но разве его переубедишь, когда он только кивает?       Гад! Не иначе!              Хотя... А почему между ними теперь эта пропасть?       Пауза перед кульминацией истории.       И тут — волна.       Он всегда был таким. Всегда молчал, всегда не отвечал. Он не стал таким в одночасье!       Просто она перестала это замечать, перестала видеть.       «Это не он изменился... А я» — будто гром среди ясного неба.              Он никогда не отталкивал её. Он всегда был рядом.       И неважно, не общались они месяц, два, три — да хоть год! Она всегда могла прийти в любое время и излить ему душу.       А он бы с этой нежностью и теплом просто молча гладил её спину.       Он никогда не отталкивал её. Никогда. Только был рядом.       Единственный человек, которому не нужно было доказывать свою важность, который мог дать простое — понимание и утешение.       И именно в этот момент Шинджи поняла, почему Лилия рыдала, обнимая холодную мраморную голову с такой силой, будто её мир рухнул.       Перед её глазами прям-таки возникла картина, как кто-то разобьёт Окари.       Сломает.       А он даже не закричит, не заплачет — просто разобьётся.       Вдребезги.       Она и не заметила, как уже не играла.       В глазах стояли слёзы.       Горькие, солёные и едкие.       Некогда небесно-голубые глаза приобрели цвет моря во время бури. Одна слеза за другой катились по её красивому лицу. В каждой из них были и боль, и             сожаление, придающие им этот гадкий вкус.              Дышать не получалось.       В горле появился ком. И сейчас это были не нервы — это были несказанные слова.              Сглотнуть их было всё равно что выпить яд.       Её руки дрожали, как пламя свечи, прежде чем погаснуть.       Пальцы стали совсем холодными от волнения, но они с невероятной нежностью прикоснулись к его лицу.       Они сразу согрелись от его тепла — казалось, даже её сердце наполнилось этим теплом.       И ведь оно успокаивало, успокаивало лучше любых слов.       Она медленно проводила пальцами по его лицу, будто проверяя, что перед ней действительно живой человек, а не каменная статуя.       И к её удивлению, он не был таким холодным, каким она себе его представляла всё это время.       Осторожно повернув его лицо к себе, она робко потянулась губами.       И, быть может, от страха встретиться с ним взглядом — закрыла глаза.       Но в последний момент дрогнула. Отпрянула. На его тонких губах осталось едва заметное пятнышко от помады.       Это стало доказательством её нерешительности.              Окари был шокирован.       Сначала он не переставал думать, как же девушка искусно играет. Но чем дальше она играла, тем больше в душе поднималась тревога.       Он стал тихо звать её, но Шинджи совсем не отзывалась.       Смущение, страх и шок смешались в одно.       И это чувство было таким непонятным и странным. Юноша даже не знал, что сказать.       Вдруг послышался яркий, как звон колокольчика, смех.       Шинджи, вытирая слёзы платком, который заранее положила в карман платья, выражала непомерную радость.       Окари мог выдохнуть — она точно была в порядке.       — Прости-прости! — продолжая смеяться, сказала Шинджи. — Слишком вошла в роль. И чуть тебя не поцеловала! — она говорила так, будто поцеловать Окари — это самая смешная шутка в мире, лучше любого анекдота.       Парень даже слов подобрать не мог.       Её игра была столь правдоподобной, что он не один раз пропустил удар сердца, то от восхищения, то от страха.       Его лицо залилось краской, даже кончики ушей покраснели.       Шинджи удобно устроилась на его плече, разглядывая красивое, покрасневшее лицо.       Почему-то это успокаивало её.       Ведь, действительно, живой.       И вновь они шли в тишине.       — Окари, камень никогда меня не услышит, — сказала девушка, уже с печалью разглядывая свои руки.       Они почти дошли до дома Гели.       — Но ты?       — Услышу. Всегда услышу.