Искры разлетелись

      Дверь императорского кабинета распахнулась под напором графа Бенкендорфа. Быстрыми шагами, преодолев расстояние, Александр Христофорович оказался напротив царя. Николай Павлович, до этого погружённый в работу, отложил перо и поднял голову, безмолвно спрашивая, не случилось ли чего. Бенкендорф, однако, молча опустил тяжёлую папку на стол. Николай, бросив взгляд, всё понял. Название говорило само за себя — Пушкин А. С.       — Александр Сергеевич вновь отличился? Как же его ссылка? — спросил император, сжав кулаки, но в душе переживая за поэта.       Пушкин — гений. Хрупкий, как лёд, обжигающий, как пламя, искры которого могут разжечь новый пожар. Нелегко далось решение отправить его в ссылку, но для строптивых и дерзких прежняя власть считала это необходимым. Сейчас всё противоречиво. Прощение — риск. Но душа императора уже решила. Пришло время перемен. На несогласных управа найдётся. Осталось лишь сообщить об этом Бенкендорфу.       — Ваше Величество, — граф чуть запнулся, — при обыске в доме Пущина нашли сочинения, подрывающие власть. Автор не указан, но явно читается пушкинский слог. Не так давно Пущин нанёс ему визит. Полагаю, именно труды Александра Сергеевича вдохновили бунтовщиков. Николай Павлович, необходимо срочно решить его судьбу.       Граф говорил ровным голосом, но пальцы его слегка дрожали. Александр Христофорович разделял мнение государя, втайне питая к Пушкину нежные чувства. Однако должность, наделяя властью, требует взамен верности. Сейчас, уверенный в завтрашнем дне, будучи правой рукой императора, Бенкендорф отчётливо понимал: Александру Сергеевичу место в Петербурге. Рядом с ним. Рядом с Николаем. Но сомнения терзали его. Всё же Пушкин — бунтовщик.       Николай оценивающе взглянул на графа, отметив его нервозность и усталость.       — Саша, я просил обходиться без титулов, когда мы наедине. Ты переутомился? Не заболел ли?       С этими словами император приподнялся, прикоснувшись тыльной стороной ладони ко лбу Бенкендорфа. Граф на мгновение растерялся, затем прильнул к прохладной руке Николая, позволив себе слабость в присутствии этого человека. Александр Христофорович накрыл его руку своей, их пальцы переплелись.       — Не беспокойся напрасно, mon chéri, я в порядке, — прошептал Бенкендорф, поднося их сплетённые руки к губам и оставляя на них лёгкий поцелуй. — Пушкину уже сообщили о неудавшемся перевороте. Боюсь, как бы он чего не натворил. Сведёт меня с ума, ей-богу. Что с ним делать?       В его словах звучали осторожность и нежность, противоречащие долгу.       — Вернём в Петербург, — твёрдо сказал Николай.       — Ты уверен?       — Безусловно. Дорогой наш поэт достаточно настрадался. Будет рядом — значит, под контролем. К тому же такой талант нельзя прятать в глуши. Согласен? В дверь постучали. Александр хотел отстраниться, но Николай, обняв его за талию, притянул ближе.       — Я занят! — резко крикнул император.       Стук прекратился. Напряжённый Бенкендорф расслабился, беря инициативу в свои руки. Крепче прижав императора, он провёл пальцами по его скулам, затем по подбородку и страстно поцеловал, не оставляя права на отступление.       Прерывистое дыхание, подкашивающиеся ноги — и через мгновение Николай уже сидел на столе. Граф Бенкендорф, встав между его ног, жадно углублял поцелуй, руки скользили под рубашкой императора, сжимая бока. Николай Павлович, растворившись в любовнике, готов был забыть о троне.       — Саша, стой… — дрожа простонал император, отрываясь от его губ. — У меня совещание. Сейчас нет времени.       Александр Христофорович прервал поцелуй, но, не отпуская Николая, оставлял лёгкие поцелуи возле уха, вдыхая знакомый аромат лаванды и кожи. Оба наслаждались последними мгновениями покоя.       — Саша, съезди к Пушкину. Привези его лично, — прошептал Николай, прижимаясь к шее графа.       Тот запустил пальцы в его волосы, заставляя императора вздохнуть от удовольствия.       — Потакаешь моей слабости или хочешь быть уверен в его безопасности?       — Александр Христофорович, мы оба к нему неравнодушны, — Николай крепче прижал графа, боясь прервать этот миг. — Я позволю тебе всё, чего ты пожелаешь. Но Александр Сергеевич может неверно истолковать приглашение. Лучше, если ты будешь рядом.       — Он меня не простит, — с грустью сказал Бенкендорф.       — Простит. Хоть мы и не знакомы лично, я верю, что наш поэт не только талантлив, вспыльчив и, возможно, безумен, но и человечен.       Медленно отстранившись, Николай притянул графа для последнего короткого поцелуя.       — Будь осторожен, — глядя ему в глаза, сказал император. — Позаботься о нём. И о себе. Возвращайся скорее.       — Обещаю. Вернусь. И Пушкин вернётся, — ответил Александр Христофорович, в последний раз прижав ладонь Николая к своим губам.       Дорога до Михайловского заняла меньше недели. Граф ехал в сопровождении двух жандармов, позаимствовав императорский экипаж. Представляя скорую встречу с Пушкиным, Бенкендорф долго подбирал слова, намереваясь сразу ясно изложить свои намерения. Страх перед ненавистью Саши затуманивал взгляд, заставляя теряться в потоке мыслей. Саша… — так нежно вертелось это имя на языке. Разрешат ли ему хоть раз назвать его так вслух? Ответа у графа не было.       Наконец, подъехав к родовому имению Пушкина, Бенкендорф выдохнул, готовясь принять любой исход. Подходя к дому, он отметил его запущенность: выбитые ставни, обрушившаяся штукатурка, сквозняк из щелей — явно не лучшие условия для жизни. Дважды постучав и не получив ответа, Александр Христофорович забеспокоился. После третьей попытки он приказал жандармам выбить дверь. Та поддалась сразу, слетев с петель от первого удара.       Внутри витал сладковатый запах опиума. Граф сразу понял — поэт перепил лауданума.       — Обыщите дом! Найдите Пушкина! — приказал он, и сам вместе с жандармами принялся осматривать комнаты. Разбросанные бумаги, перевёрнутая мебель, чернильные пятна на стенах… Поэта нигде не было. Выйдя во двор, Бенкендорф заметил под заснеженным деревом знакомую фигуру. Александр Сергеевич, прислонившись спиной к стволу, лежал на снегу. На нём была лишь тонкая рубашка и домашние брюки — промокшие, прилипшие к телу, просвечивающие кожу. Посиневшие губы резко выделялись на побелевшем лице.       Сердце графа бешено заколотилось. Он проверил дыхание — слабое, но было. Мысленно поблагодарив Бога, Бенкендорф стянул с себя плащ и плотно укутал Пушкина. Подбежавшие жандармы предложили занести его в дом, но Александр Христофорович, прижимая поэта к себе, приказал им разжечь камин. Одной рукой поддерживая спину, другой подхватив под колени, он поднял Пушкина. Голова поэта, холодная как лёд, бессильно упала ему на плечо.       В доме Бенкендорф уложил его на диван у разгоравшегося камина, накрыл оказавшимися под рукой одеялами и распорядился срочно найти лекаря. Сам же попытался привести поэта в чувство, легко похлопывая по щекам.       — Саша… — сорвалось у него, но он тут же поправился: — Александр Сергеевич! — обычно спокойный голос графа дрожал от страха.       После нескольких попыток лицо Пушкина дрогнуло. Веки медленно приподнялись, взгляд блуждал, будто сквозь туман. Наконец, встретив глаза Бенкендорфа, он вздрогнул и попытался сесть, но граф крепко удержал его.       — Алек-сандр Христо…форович… — прошептал Пушкин, дрожа от холода. Тело ломило, мысли путались. Ещё мгновение назад — сладкий дурман, а теперь… его Цербер, посланник царя. Снова ссылка? Сибирь? Казнь? Или это всё ещё бред? Услышав облегчённый вздох графа, Пушкин закрыл глаза. Но тёплая ладонь коснулась его щеки, заставляя вновь взглянуть вверх.       — Александр Сергеевич, — голос Бенкендорфа звучал мягко, почти нежно, — не закрывайте глаза. Лекарь уже в пути.       Граф уже сложил картину: лауданум, зимний холод, потеря сознания… «Безумец! Чуть не погиб из-за своей же глупости!» — но внешне лишь лёгкий тремор выдавал его волнение. Пушкин то проваливался в забытье, то вновь открывал глаза, словно боясь, что граф исчезнет. Человек, обрёкший его на ссылку, отнявший друзей, запретивший печататься… и всё же вызывающий странное волнение. Бенкендорф не убирал руку с его лица, лёгкими движениями согревая кожу.       Осознав, что поэту нужно переодеться, граф ненадолго отошёл, вернувшись с сухой одеждой.       — Александр Сергеевич, — позвал он тихо, — вам нужно переодеться. Вы промокли насквозь.       Пушкин не реагировал. Тогда Бенкендорф, приподняв его, сел сзади. Поэт бессильно откинул голову ему на плечо. Граф стянул мокрую рубашку, и холодная спина Пушкина на мгновение прижалась к его груди.       — Что… происходит? Оставьте меня! — слабо попытался вырваться поэт. — Вам мало того, что вы уже сделали?       — Лежите смирно, — прошептал жестким как сталь голосом Бенкендорф, — или я прикажу привязать вас к кровати.       Одев сопротивляющегося Пушкина, он, несмотря на протесты, перенёс его в спальню и уложил под тёплое одеяло. Сам сел рядом, молча наблюдая, как его пальцы машинально гладят поэта по волосам.       — Вы… настоящий? Или мне это снова грезится? — пробормотал Пушкин, уже засыпая.       — Это я, Александр Сергеевич.       — Что на этот раз? Ссылка? Каторга? Казнь?.. — голос оборвался, и поэт погрузился в сон.       Бенкендорф не ответил, лишь сжал край одеяла.       Вскоре прибыл лекарь. Граф, стиснув зубы, уступил ему место. Осмотр был краток: «Лёгкая передозировка лауданумом и переохлаждение. Постельный режим, и ни шагу в одиночку в ближайшие дни».       Александр Христофорович вернулся к кровати, бросая на поэта заботливые взгляды, но сдерживал нежность в присутствии подчинённых. Лишь когда жандармы разошлись по поручениям, граф позволил себе расслабиться. Обойдя кровать, он лёг на свободную половину, ощущая усталость недельной дороги. Спать не решался — боялся, что, проснувшись один, Саша растеряется. Ладонь на влажном лбу поэта убедила: холод отступает. Пальцы сами потянулись к непослушным кудрям, разгладили морщинку, накрыли дрожащую руку... Усталость взяла своё — под ровное дыхание Пушкина граф провалился в сон.       Пушкин приходил в сознание медленно. Белая пелена перед глазами рассеялась, открыв потолок родной спальни. «Как я здесь оказался?» Повернув голову, он увидел прислонившегося к изголовью и держащего его за руку... шефа жандармов графа Бенкендорфа.       «Держит, чтобы не сбежал», — мелькнуло в голове. Затем волной нахлынули воспоминания: бунт, лауданум, мысли о казни. Вскочив с кровати, Саша рванул к окну — к свободе! В ушах звенело, но он услышал, как Бенкендорф кричит его имя. Ослабшее тело подвело — не сделав и шага, поэт рухнул вниз.       Но болезненного удара о пол не последовало. Он оказался в крепких объятиях. По горячей коже граф сразу понял — начался жар.       — Александр Сергеевич, — поднимая его, строго сказал Бенкендорф, — вы снова своевольничаете.       Пушкин попытался вырваться, но безуспешно. Граф не ожидал радушного приёма, но, понимая его страх, смягчился:       — Саша, я не причиню тебе вреда, — тихо сказал он, укладывая поэта и укрывая одеялом.       Тот, дрожа от озноба, сделал вид, что не благодарен за возвращение в тепло. Ладонь Бенкендорфа на лбу ощутила пылающую кожу.       — Ваше превосходительство, — с надменностью произнёс Пушкин, — лично явились казнить поэта-бунтовщика? Не думал, что удостоюсь такого внимания.       «Особое внимание? — мысленно усмехнулся граф. — Ты ещё не знаешь, какое...»       — Вы ошибаетесь. Вам разрешено вернуться в Петербург. Я здесь, чтобы сопроводить вас лично.       — А казнь? — уже засыпая, прошептал Пушкин.       — За сегодняшнее — стоило бы высечь, — сухо ответил Бенкендорф. — Но вашу казнь я бы не пережил.       «Как сказать ему, что я не тюремщик? — задавался вопросом граф. — Так много бы я отдал, чтобы его глаза перестали видеть во мне палача. Простит ли он меня после ссылок, обысков, жестоких слов? И до чего ты себя довёл, глупый мальчишка...»       Граф, послав жандармов за снегом, обтирал его горячее тело тканью, старался хоть немного облегчить страдания. Поэт проспал до ночи. Бенкендорф, вновь уснувший рядом, проснулся от его метаний. Саша стонал, звал кого-то.       — Александр Сергеевич! — встряхнул его граф. — Проснитесь! Саша!       — Нет! — с криком поднялся Пушкин, глаза полные ужаса. Дыхание сбивалось. Увидев Бенкендорфа, он словно начал приходить в себя.       — Там были вы... и я, — бормотал поэт, словно в бреду. — Вы стреляли, а я... — Не договорив, он уткнулся в плечо графа, рыдая.       — Это был сон. У вас жар, — мягко говорил Бенкендорф, гладя его по спине. Пушкин прижимался ближе, принимая утешение.       Когда дыхание выровнялось, он неловко отстранился:       — Простите... я не должен был...       — Пустяки, — ответил граф, отмечая, что жар спал. — Спите, Пушкин. Я буду рядом.       Поэт, возможно впервые повинуясь приказу, заснул мгновенно. Бенкендорф сидел у кровати, слушая его дыхание. За окном стихала метель. Лунный свет через треснувшее стекло скользил по бледному лицу Саши.       Утром Пушкин пришёл в себя. Бенкендорфа рядом не было, но его присутствие выдавал жандарм у дверей. Вчерашний недуг отступил, оставив лишь лёгкое смущение. Неожиданная забота графа вызывала странное покалывание в груди. Теперь поэт уже не мог воспринимать его как своего цербера.       Александр Христофорович внезапно появился с дымящейся тарелкой каши — неизвестно где раздобытой. Молча поставив её на тумбу, он сел рядом. Саша не решался притронуться к еде, найдя более интересный объект для изучения — самого графа. Редко выпадала возможность так близко рассмотреть эти статные черты. Взгляд скользнул по силуэту, остановившись на глубоких тёмных глазах, что смотрели на него то ли с нежностью, то ли с укором. Сдерживая грешные мысли, Бенкендорф молча зачерпнул ложку каши и поднёс ко рту поэта. Тот, смутившись, принял угощение, но тут же перехватил ложку. Когда тарелка опустела, граф справился о самочувствии и объявил:       — Сегодня же выезжаем в Петербург.       — Александр Христофорович, что меня ждёт? Если казнь — говорите прямо. Не сбегу, — тихо сказал Саша.       — Казни не будет. Вы помилованы. Вас ждёт аудиенция у императора, — твёрдо ответил Бенкендорф.       Пушкин заметно расслабился, но после паузы осторожно спросил:       — А что с Пущиным?       — Жив. В Сибири, — коротко отрезал граф. — Собирайте вещи.       К вечеру они выехали. В дороге Пушкин сидел рядом с Бенкендорфом, который каждый час осведомлялся о его здоровье. Постепенное сближение позволило поэту отпускать колкие замечания, на что граф отвечал не менее остро, вызывая у собеседника улыбку. Ночи на почтовых станциях они проводили вместе — Александр Христофорович неотступно следил за Сашей, что вызывало у того смесь благодарности и раздражения. Он строго отсылал всех желающих побеседовать с поэтом, настаивал на отдыхе, доводя Пушкина до краски на щеках.       — К вечеру будем на месте, — сказал Бенкендорф под стук колёс. Они выехали на рассвете и изрядно устали.       — Боюсь, мне негде будет остановиться, — ответил Пушкин. — Давно я простился с Петербургом... Остался ли он мне другом?       — Не беспокойтесь. Уверен, император уже приготовился к вашему приёму.       — Новой власти есть дело до ссыльного писаки? Граф приподнял бровь, вопросительно глядя на собеседника.       — В газете прочёл, — смущённо пробормотал поэт, отворачиваясь к окну.       — Mon coeur, ни в одной газете империи вы больше не увидите подобного, — прошептал Бенкендорф, раздосадованный прошлыми ошибками и не заметив, как сорвались французские слова.       — Mon coeur? Ваше превосходительство, мне право неловко, — оживился Пушкин, поворачиваясь и встречая начинающий краснеть взгляд графа.       — Александр Сергеевич, наша вражда — дело прошлого. Пока вы разгорались пламенем, я безжалостно заливал его, не давая разлететься даже искрам, — с горечью начал Бенкендорф. — Таков был мой долг. Я боялся за вас, но подписывал приказы об обысках, ссылках, запретах. Вы вправе ненавидеть меня. Однако теперь всё изменилось. Ваше место — в Петербурге.       Последние слова — «рядом с нами» — недосказано повисли в воздухе.       Пушкин выпрямился и отвернулся к окну, не удостоив ответом. Граф терпеливо ждал, украдкой поглядывая на поэта. За окном мелькали пейзажи.       — Hüten Sie Ihre Worte, Graf — sonst könnte ich noch meinen, Sie hätten romantische Gefühle für mich, — наконец произнёс Пушкин.       — Und wenn es so wäre? — нерешительно ответил Бенкендорф, заставляя поэта смутиться ещё больше.       — Вы знаете немецкий?       — Это ваш ответ?       Их взгляды встретились. Медленно Пушкин положил руку на плечо графа и, не встречая сопротивления, потянулся к нему. Но в последний момент Бенкендорф остановил его, прикоснувшись к щеке.       — Обратного пути не будет, — предупредил он, едва касаясь губ поэта.       — Возможно, я собирался сказать то же самое, — ответил Пушкин, преодолевая лёгкое сопротивление.       Их поцелуй разрушил последние преграды. Поэт отвечал нежно, словно растворяя былые обиды в этом прикосновении. Когда они отстранились, их пальцы переплелись — немой обет, после которого возврат к прежней вражде стал невозможен. За окном мелькали верстовые столбы, приближая их к Петербургу.       Минуя пропускные контроли, экипаж подъехал ко дворцу. Бенкендорф вышел первым, подав руку Пушкину. Граф сразу направился к служебному входу, нежно придерживая поэта за локоть — то ли для своего спокойствия, то ли чувствуя его нерешительность. Тот не сопротивлялся, молча следуя рядом. Проходя по длинным коридорам, Пушкин восхищался внутренним убранством. После долгих ссылок было волнительно и неловко находиться среди этой роскоши.       Бенкендорф иногда останавливался, чтобы поздороваться с подчинёнными. Те измеряли Пушкина недоверчивыми взглядами, втайне гордясь встречей с гением.       — Ваше превосходительство! Наконец-то вернулись! — приблизился заместитель начальника одного из штабов, бросая презрительные взгляды на поэта. — Пушкина давно пора приструнить. Не поделитесь, что император ему приготовил?       Поэт, сам того не осознавая, прижался ближе к Бенкендорфу. Переводя растерянный взгляд с одного мужчины на другого, он почувствовал, как страх сдавливает горло. «Неужели всё обман?» — пронеслось в голове.       — Вы в отставку захотели? — яростно произнёс граф. — Как смеете высказывать подобные комментарии?       Пушкин выпустил воздух, скопившийся в груди от напряжения. Защита Бенкендорфа вызвала приятное волнение, разлившееся по телу.       Заместитель упал на колени, отказываясь от своих слов и моля о прощении. Бенкендорф, крепче сжав локоть поэта, повёл его дальше. Наконец они оказались в просторных покоях, и граф позволил себе отпустить Пушкина.       — Александр Христофорович, вы же не считаете меня дураком? — осторожно спросил Пушкин.       — Не посмел бы, — наклонившись к поэту, прошептал граф перед тем, как уйти в соседнюю комнату переодеться. — Однако вокруг полно идиотов. Не принимайте их слова близко к сердцу.       Пушкин провёл взглядом по позолоченным панелям стен, остановившись на массивном бюро с потрёпанной стопкой бумаг. Среди них он неожиданно узнал собственный почерк. Вернувшись, Бенкендорф заметил смущённого Пушкина, который, казалось, стеснялся светлой комнаты, не решаясь сделать ни шага. Граф понимал: после разваливающегося Михайловского имения трудно привыкнуть к дворцовым покоям.       — Спальня, уборная, гардеробная и даже, если изволите, кабинет — всё в вашем распоряжении, — сказал граф. — Не стесняйтесь. Вам следует отдохнуть с дороги.       — Это ваши покои? — обретая уверенность в голосе, спросил поэт.       — Да. Это не станет для вас проблемой?       — Никак нет. Но не будет ли это проблемой для вас? — вопрос заставил Бенкендорфа улыбнуться.       — Сочту это своей привилегией. Никуда не выходите. Постараюсь не задерживаться, но обещать ничего не могу, — с этими словами Бенкендорф покинул комнату.       Пушкин взял из бумажной стопки собственные листы. Его пальцы дрогнули, касаясь знакомых строк о свободе и любви. Эти стихи писались в другой жизни, для других глаз... «Зачем он хранил их?» — мелькнула одновременно лестная и тревожная мысль. «Для восхищения или холодного расчёта?»       Дальнейшие прогулки по комнатам открыли немало важных деталей о Бенкендорфе: всюду царили порядок и чистота, за исключением кабинета — нескончаемые стопки бумаг, пролитые чернила, разбросанные листы. Своей одежды поэт из Михайловского взял немного, и решение воспользоваться гардеробом Бенкендорфа далось ему не сразу. Сменив одежду, Пушкин почувствовал на себе запах лаванды и чего-то неуловимо Бенкендорфовского — строгого, как сам граф.       После дороги чувствовалась усталость, и он, недолго думая, опустился на мягкую кровать поверх одеяла. «Всего на минуту», — подумал поэт, утопая в подушках, пропитанных чужим одеколоном.       Бенкендорф направился в приёмную императора. Быстро постучав, он решил не дожидаться ответа и толкнул дверь. Не успев зайти внутрь, граф столкнулся с Николаем Павловичем, который, судя по всему, двигался ему навстречу.       — Саша, рад тебя видеть! Мне только что доложили, — радостно произнёс император.       Томный взгляд Бенкендорфа встретился с взволнованным взором Николая. Тяжесть разлуки тяготила обоих. Полностью войдя в кабинет и, не глядя, прикрыв дверь за спиной, граф потянулся к императору. Поняв его намерения, Николай Павлович и сам прильнул к нему, крепко обняв руками. Обретая спокойствие друг в друге, они не спешили разрывать объятия. Уставший Бенкендорф склонил голову на плечо императора.       — Было ли всё спокойно за время моего отсутствия? — нарушив тишину, спросил граф, отстраняясь от Николая.       — Переживать не о чем. Как дорога? Как Пушкин?       После того как император велел подать ужин в свой кабинет (а в личные покои Бенкендорфа — для поэта), Александр Христофорович перешёл к подробностям. Рассказ о глупости Пушкина, своих переживаниях, прощении поэта и новом видении их отношений занял не один час. Николай Павлович внимательно слушал, проникаясь глубоким сожалением к ссыльным дням поэта. Нелёгко ему пришлось в разваливающемся имении, а запрет печати, по-видимому, лишил последних средств к существованию. Выходка с лауданумом ещё раз убедила в правильности его возвращения в Петербург.       — Стало быть, Пушкина следует беречь не только от бунта, но и от самого себя, — задумчиво произнёс император.       За окном стояла глубокая ночь. Двое мужчин полулежали на диване под едва слышное тиканье часов, прислонившись друг к другу. Лампы давно погасли. На столе, отбрасывая мерцающие блики на настенные портреты, горела свеча.       — Я велел выделить ему покои во дворце, — продолжал Николай, — с просторным кабинетом и личной библиотекой. Как думаешь, он согласится остаться?       — Пушкин известен бурной жизнью. Испытывая острую жажду свободы, он рвётся к опасности, терпеть не может лицемерные условности. Я бы, как и вы, хотел держать его рядом, но боюсь, ограничения приведут к бегству.       — Я не посягаю на его свободу, — продолжил император. — Дворец мог бы стать ему местом для работы и пристанищем после ночных приключений. Помнится, в прежнее время он сменил не одну квартиру. Мне кажется, некоторое постоянство пойдёт ему на пользу.       — Вы правы. Надеюсь, нашими общими усилиями он примет верное решение.       — Завтра утром познакомлюсь с ним. Приду к вам на завтрак, — завершая разговор, Николай потянулся к Бенкендорфу за поцелуем.       — Николай Павлович, в данный момент совещаний не предвидится? — остановив его, спросил граф, намекая на их последнюю встречу, прерванную государственным долгом.       — Только одно, — прошептал император, его губы едва коснулись уголка рта Бенкендорфа, — наше с вами...       В ночи граф в растрёпанном виде вернулся в покои, обнаружив нетронутый ужин. Пушкин крепко спал на кровати, подмяв под себя одеяло. Его одежда вызвала у Бенкендорфа сначала удивление, а затем — собственническое удовлетворение. Стараясь не будить поэта, граф с величайшей осторожностью передвинул его с одеяла и укрыл сверху. Сбросив с себя сюртук, Бенкендорф лёг рядом с Пушкиным, проваливаясь в сон под его размеренное дыхание.       Свет нового дня, льющийся в окно, озарял комнату. Пушкин проснулся первым и в ту же секунду вздрогнул от неожиданности. Рука Бенкендорфа крепко обнимала его за спину, прижимая к своей груди. Почувствовав движение, Бенкендорф приоткрыл глаза.       — С добрым утром, — сонно произнёс он. — Мороз и солнце, день чудесный... Пушкин, скрывая смущение, решил притвориться спящим, забыв, что главу жандармов обмануть невозможно.       — Друг мой прелестный, уже полдень, — продолжал граф, сильной рукой поглаживая поэта по спине. — Я знаю, что вы не спите — чувствую ваше сбивчивое дыхание сквозь рубашку.       Пушкин открыл глаза, переведя взгляд на Бенкендорфа. Ещё вчера ни один из них не представлял столь быстрой перемены отношений. Теперь всё казалось естественным, словно так и должно было быть с их первой встречи.       — Доброе утро, — дыхание поэта слегка коснулось шеи графа. Бенкендорф зачарованно смотрел на Пушкина. Невзначай склонившись, он коснулся губами его виска.       — Пора вставать, — выдохнул граф.       Выйдя из спальни, Бенкендорф заметил накрытый стол для завтрака и записку с узнаваемым почерком Николая Павловича. В ней император сообщал, что постарается подойти в скором времени, а также извещал о подготовленной ванне. Спрятав послание в кармане, граф вернулся в спальню, где Пушкин медлил с подъёмом, не желая покидать тепло. Лишь предложение о тёплой ванне заставило его подняться.       Закончив утренние ритуалы, они сели за поздний завтрак. Видя нерешительность поэта, граф взял его тарелку, накладывая омлет с кашей. Добавку Пушкин взял уже сам, побеждённый чувством голода.       Дверь без стука отворилась, и в комнату вошёл император. Поэт, резко встав для приветствия, едва не опрокинул тарелку.       — Прошу прощения, государственные дела не отпускали, — сказал Николай. — Александр Сергеевич, рад наконец познакомиться с вами.       — Ваше Императорское Величество, премного благодарен за моё возвращение. Имение давно стало мне темницей.       — Николай Павлович, — поправил поэта государь.       — Простите?       — Оставьте официальные обращения. Я надеюсь стать вам другом, — откровенно признался император. — Возвращайтесь к еде.       Пушкин в смятении сел за стол. Николай Павлович помиловал его, послал за ним свою правую руку в российскую глубинку и одной фразой разрушил выстраиваемый годами барьер. «Искренни ли его намерения?» — безмолвно задался вопросом поэт. Его размышления прервал Бенкендорф, протягивая Пушкину тарелку с миндальным печеньем, бисквитами и кренделями к чаю. Взяв угощение, Пушкин встретился взглядом с императором, севшим напротив. Тот не отводя глаз пристально смотрел на поэта.       — Александр Сергеевич, я также приказал назначить вам жалование и отменил запрет на печать. Надеюсь, это немного расположит вас к нашему сотрудничеству.       Пушкин понимал, что следом за доверием Николая Павловича последует тотальный контроль. Требования полной лояльности не заставят себя ждать.       — А также я смею предложить вам остаться во дворце. Ваши покои уже готовы, — продолжил Николай.       — При всём уважении, Ваше Императорское Величество, — твёрдо сказал поэт, возвращая на место только что поднесённую ко рту чашку, — возвращаться из одной клетки в другую, пусть даже обрамлённую золотом, я не стану. Бенкендорф с Николаем переглянулись, отмечая предсказуемость пушкинского ответа.       — Кажется, вы неверно истолковали моё предложение. Дворец не клетка. А мы с графом не тюремщики. Вы не ограничены в свободе, я лишь предлагаю вам остановиться во дворце на время, — уверенно произнёс император.       — Боюсь, мой образ жизни не совместим с дворцовым укладом. Не хотелось бы нарушать ваш покой.       Николай взял фарфоровый чайник и, налив в чашку дымящийся напиток, поставил её перед Пушкиным, вызвав у того лёгкое недоумение.       — Ваш чай остыл, — объяснил свои действия император под лёгкую улыбку Бенкендорфа. — Сегодня я устраиваю бал, желаете присоединиться?       Неожиданный жест и смена темы заставили поэта искать ответы во взгляде графа. Тот вопросительно приподнял бровь, ожидая ответа вместе с Николаем. Получив согласие, император, уходя от напряжённого момента, вовлёк Бенкендорфа и Пушкина в непринуждённую беседу, избегая провокационных тем. Завтрак продолжился.       Спустя некоторое время Николай Павлович откланялся, вернувшись к исполнению государственного долга. Бенкендорфу же предстояло немало работы, накопленной за время его отсутствия. Пушкин, не желая сидеть взаперти, изъявил желание прогуляться по улицам Петербурга. Граф не хотел лишний раз давить на поэта, однако строго наказал ему держаться подальше от авантюр и вернуться к вечеру. Пушкин хотел было съязвить, не собираясь обещать ни того, ни другого, однако, ощущая трепетно вложенную заботу в слова Бенкендорфа, отказался от своих намерений. Граф перед его уходом открыл свой кошелёк, вложив сторублёвую купюру в карман поэта. После небольшого протеста Пушкин принял деньги и покинул дворец.       Прогуливаясь по Невскому, поэт услышал немало сплетен. Новые указы царя зарождали в нём желание ответить двусмысленной поэмой на государственный деспотизм, однако строки не складывались, рисуя нежный образ императора за завтраком. Сердечна ли его снисходительность или это лишь способ посадить на цепь? Отношения с Бенкендорфом трепетно волновали и пугали одновременно. Пушкин уже проникся к нему самыми нежными чувствами, но задавался вопросом об их взаимности.       «А что, если всё обман? Играют мной, а я ведусь как молодая девица. Стоит ли возвращаться?»       Прогоняя мысли, Пушкин зашёл в книжную лавку, сразу же становясь центром небольшого столпотворения поклонников. Поэт, искренне радуясь, щедро раздавал автографы. Улизнув от любопытных, он зашёл в ресторан неподалёку, заказав бутылку вина. Спустя пару опрокинутых бокалов в незнакомой компании, песен, танцев и карточных игр начало вечереть. Пушкин неспеша шёл по набережной в сторону дворца, размышляя о побеге. «Прямо сейчас, быть может, рвануть в Париж, подальше от государственных рук. Спасибо Бенкендорфу за его доброту в виде приличной суммы, так бережно вложенной в мой карман...»       Бенкендорф... Его сильные руки, крепко прижимающие к себе, горячие поцелуи, влюблённые взгляды... Да и Николай Павлович отбросил императорские привилегии с самой первой встречи. Может ли всё это быть ложью? Остановившись, Пушкин подозвал проезжающий мимо экипаж.       — Куда вам, сударь? Спутанные мысли не давали твёрдого ответа. «Сейчас или никогда», — решил Пушкин. Потеряв уже достаточно дорогого и милого сердцу, поэт понял, что, даже запершись в клетку, будет счастлив, если рядом окажутся люди, искренне беспокоящиеся о нём.       — Во дворец, — ответил Пушкин, смиряясь с собственным решением. По прибытии возле дворца он заметил Бенкендорфа. Тот стоял поодаль от входа, беседуя с незнакомыми Пушкину господами. Увидев поэта, граф откланялся и подошёл к нему.       — Александр Сергеевич, вы вовремя, — сказал Бенкендорф с улыбкой, окидывая его взглядом, словно проверяя, всё ли в порядке.       — Чуть не сбежал в Париж, но решил остаться, — улыбнулся в ответ Пушкин. Проходя по коридорам дворца, граф задавался вопросом о правдивости слов поэта. Говорил ли Пушкин всерьёз?       Оказавшись в покоях, Бенкендорф поинтересовался подробностями прогулки, предложил ужин, а также вручил новый костюм, на удивление идеально севший на поэта. После они направились за звуками громкой музыки в главный зал.       После торжественного открытия и полонеза начались танцы. Пушкин держался в стороне, стараясь не привлекать внимание, изредка встречаясь взглядом с Бенкендорфом и императором. Прежде он был душой таких балов, но теперь каждый взгляд в его сторону казался испытанием.       Однако остаться незамеченным не удалось. Жена мелкого чиновника, узнав поэта, громко позвала его, собрав вокруг толпу ценителей искусства. Прочитав пару стихотворений, Пушкин собрался сбежать обратно в покои графа, устав от общества, но был остановлен жандармом. Тот по личному поручению императора проводил его в дальнюю комнату.       Поэт вошёл внутрь, закрыв за собой дверь. Тёмное помещение слабо освещалось свечами, расставленными на столе. Свет падал на книжные стеллажи, занимавшие немало места. Среди них он увидел и свои книги.       — Как вам бал, Александр Сергеевич? — послышался голос Николая Павловича. Пушкин обернулся и заметил императора прямо за своей спиной.       — Чудесный, но должен отметить, что подобные мероприятия стали мне чужды, — ответил поэт, слегка отступая и направляясь к дивану. Император последовал за ним.       — Выходит, вы мучились ради меня? Как же мне отблагодарить вас за это? — загадочно протянул Николай, присаживаясь на диван и заставляя Пушкина вспыхнуть.       — Что вы, Ваше...       — Николай Павлович. Я просил оставить титулы в общении со мной. А впрочем, можно просто — Николай, — прервал он поэта. — Присядьте рядом.       Пушкин, не осмеливаясь нарушить дружескую ноту, опустился на диван.       — Вы обдумали моё предложение остаться? — спросил император.       — При всём уважении, Николай...       — Пушкин, вы думаете, я решил запереть вас? Спрятать от мира во дворце и отобрать свободу? — не дал договорить Николай. Понимая неизменность его ответа, император резко встал и, сдерживая готовый вырваться наружу гнев, начал ходить по комнате.       — Я влюбился в ваши строки ещё до того, как они начали безжалостно подрывать устои царской власти. И даже тогда я восхищался вами, переживая за последствия ваших бунтов. Я не был знаком с вами лично, но представлял вас именно таким, каков вы есть. Я полюбил вас задолго до нашей первой встречи и ещё сильнее после неё. Мне страшно за вас. Своими безрассудными действиями вы рискуете оказаться в могиле раньше времени. Мне не нужно многого — позвольте лишь быть рядом с вами. С тобой...       Император склонился над поэтом, обхватив рукой его шею и поглаживая большим пальцем щёку. Потрясённый откровенностью, Пушкин поднял взгляд. В глазах Николая Павловича застыли сдерживаемые слёзы. Поэт чувствовал, как бешено колотится его собственное сердце. Любовь к императору, недавно зародившаяся в душе, оказалась более чем взаимной. Пушкин поднёс слегка дрожащую руку к лицу Николая, намереваясь смахнуть слезинку.       Раздался скрип двери. Они одновременно повернулись и встретились взглядом с Бенкендорфом. Поэт мгновенно отстранился, заставив императора выпрямиться.       — Прошу прощения, кажется, я не вовремя, — понимая суть ситуации, сказал граф, приближаясь.       — Это я прошу прощения, Александр Сергеевич, — произнёс Николай. — Нам лучше сделать вид, что ничего не было.       Император направился к выходу, но был остановлен крепкой хваткой Пушкина на своём плече.       — Николай, я никогда не смогу забыть ваших слов. Прошу, не покидайте меня так скоро. Император повернулся к Пушкину, пытаясь прочесть в его взгляде безмолвный ответ.       — Я чувствую, что теряюсь, — честно признался поэт, не решаясь поднять глаза. — Александр Христофорович, я питаю к вам самые искренние чувства — без вас мне не жить. Николай Павлович, я боюсь своей любви к вам, но испытываю в ней острую необходимость. Выбрав одного, я предам другого. Сегодня я действительно собирался сбежать в Париж и непременно сделал бы это, знай я, что окажусь сейчас в этом положении... Император переглянулся с Бенкендорфом. Оба мужчины выдохнули с облегчением.       — Саша, — ласково начал граф, — тебе никогда не придётся выбирать между нами.       Пушкин поднял полный непонимания взгляд. Бенкендорф обнял Николая за талию, притягивая его для поцелуя. Поэт замер. Все страхи рассыпались, лицо озарилось лёгкой улыбкой. Император, отстранившись от графа, едва коснулся губ Пушкина, проведя по ним большим пальцем. Поэт не сдержался и потянулся к нему, встречая его горячее дыхание.       За окном давно рассвело. Но никто из них не видел ни утра, ни конца бала – будто время остановилось для их тайны.       С того момента каждый день их сопровождала незримая нить тайных отношений. Наедине она крепла, плотнее связывая их, при посторонних слегка ослабевала, но никогда не обрывалась.       Пушкин согласился «погостить», как он выразился, во дворце. Личные покои с первого взгляда пришлись ему по душе. Он с интересом и нескрываемым удивлением изучал каждую комнату под одобрительными взглядами Николая и Александра. В кабинете ему особенно понравились гусиные перья в изысканном держателе, стоявшие на столе, а чуть поодаль — стопка сшитых тетрадей. Библиотеку наполняли только любимые ему книги: Гомер, Вольтер, Байрон и, конечно же, собственные сочинения.       Однако Пушкина легче было найти в покоях Бенкендорфа, нежели в своих. Граф вставал рано, изредка позволяя себе поблажку — задержаться в тёплой постели рядом с Сашей, который напрочь отказывался подниматься раньше девяти. Если они спали втроём, то проснувшиеся одновременно Николай и Бенкендорф будили Пушкина то нежными, то настойчивыми ласками.       После завтрака Пушкин, не обременённый заботами о государстве, обычно оставался один. Работа над новыми сочинениями проходила в его покоях, за исключением особых дней, когда поэт позволял себе творить в кабинете императора или Бенкендорфа, напрочь отвлекая их от дел. И хотя ему грозили выдворить за дверь, вместо строгого наказания он получал лишь «сладкий пряник».       Покидая дворец на день, поэт часто оставлял на столе Бенкендорфа стихи, выведенные аккуратным почерком. Эти строки каждый раз заставляли графа затаить дыхание — настолько они были пропитаны нежностью и глубиной чувств. Александр Христофорович, никогда в этом не признаваясь, хранил их все, пряча в нижний ящик стола.       Втереться в строгий график Николая Пушкину было куда сложнее. Первое время придворные с изумлением наблюдали, как он, игнорируя правила, вклинивался в дела императора — будь то работа в кабинете, инспекция или конная прогулка. Николай снисходительно закрывал на это глаза, позволяя поэту сопровождать себя и демонстрируя всем свою благосклонность к нему.       Вечера влюблённые часто проводили втроём в покоях Бенкендорфа. Александр и Николай, уставшие за день от государственных дел, располагались в гостиной, наблюдая за увлечённо пишущим гением, который, казалось, не замечал их присутствия. Если вдохновение не покидало Пушкина даже ночью, они, беспокоясь о его здоровье, настойчиво выводили его из творческого забытья. Поэт не сопротивлялся, лишь требовал их внимания и сам проявлял напористость. Бенкендорф иногда позволял себе властную строгость в постели, но после непременно проявлял ласку. Император же всегда был нежен, и лишь если Пушкин особенно «отличался», заставлял того постанывать имя государя до самого утра. Не каждый их день проходил гладко. Несколько раз после ночного кутежа в ресторане — к счастью, рядом оказывался любезно помилованный императором Пущин, — пьяного Сашу доставляли во дворец жандармы. Александр с Николаем, дрожа от волнения, отчитывали его, грозили карцером, но в итоге заботливо укладывали в постель, а утром кормили тёплым бульоном.       Однажды, проиграв в кабаке крупную сумму, поэт столкнулся с кредиторами, не желавшими отпускать его без расплаты. Бенкендорф приехал лично, и одним лишь взглядом заставил их пожалеть о своей наглости. Оплатив долг, он крепко сжал руку Саши и не отпускал, пока они не оказались в карете. Пушкин, смущённый молчанием графа, впервые за всё их время вместе почувствовал неловкость и, забыв о гордости, попросил прощения. Бенкендорф был удивлён его раскаянием — хотя и не сердился вовсе, — снисходительно простил шалость. Он взял с Саши слово избегать неприятностей, а если уж попадет в них — немедленно известить его или Николая. Тогда Пушкин и не думал, что вскоре нарушит это обещание…       Каждую неделю Пушкин посещал карамзинский дом. Молодые писатели, светские львы, вельможи, художники и дипломаты дружески встречались, делились последними политическими новостями, слушали строки новых литературных произведений или вели беседу. В последнее время каждая встреча в салоне заставляла поэта терять голову. Дело было в Жорже Дантесе. Молодой человек не стеснялся в язвительных комментариях в адрес поэта, обвиняя его в угодничестве перед властью. Поэт парировал не менее остро, и их словесные перепалки каждый раз грозили перерасти в скандал, если бы не вмешательство гостей и хозяев дома.       Бенкендорфу с императором было известно об этих стычках, но Пушкин категорически запретил им любое вмешательство. Тем не менее граф, пренебрегая запретом, вызвал Дантеса на «беседу», в жёсткой форме пригрозив возможными последствиями.             Покровительство иностранного двора защитило наглеца — уже через несколько дней он бросался новыми обвинениями за жалобу императору.       С каждой их встречей ярость Пушкина закипала всё сильнее. В один из вечеров поэт покидал дом Карамзиных неприлично рано — Николай и Александр ждали его для совместного ужина, а император терпеть не мог опозданий. Дантес столкнулся с ним в дверном проёме, нагло преградив путь.       — Пушкин, куда вы так торопитесь? — с фальшивой учтивостью спросил он. — Или решили ретироваться до моего прихода?       — Вы слишком высокого мнения о себе, — процедил поэт, пытаясь обойти помеху. Но Жорж намеренно не уступал дорогу, провоцируя на конфликт.       — Пушкин, а правда, что проходить цензуру вам приходится… особым образом? — Голос француза стал сладковато-ядовитым. — Хорош ли граф Бенкендорф в постели? Императору известно об этом? — выкрикнул Дантес, нахально насмехаясь.       Словно поражённый острым ударом клинка, поэт замер. Тайна, способная разрушить не только их жизни, но и поколебать основы государственности, оказалась под угрозой разоблачения.       — Чего вы так испугались? Или я угадал? — самодовольно протянул француз. — Теперь понятна причина вашего возвращения — согревать графскую постель…       — Довольно! — строго крикнул Пушкин. — Вы не первый раз пятнаете мою честь едкими словами, но распускать лживые слухи? Я не думал, что вы падёте так низко!       Поэт с силой толкнул Дантеса, освободив себе дорогу. Пальцы сжались в кулак так, что ногти впились в ладони.       — Знаете, народ так любит сплетни… Предоставлю ему решать, где правда, — Жорж поправил мундир и собирался удалиться, когда ему под ноги упала перчатка.       — Вы подлый негодяй… Я вызываю вас, — сквозь стиснутые зубы прошипел поэт.       — С удовольствием принимаю вызов, — так же тихо ответил он, не скрывая торжества. — Завтра на рассвете. Чёрная речка.       — И никому ни слова об этом, — закончил разговор Пушкин, скрывшись за дверью.       Во дворец Пушкин прибыл почти без опоздания. Как часто бывало, внизу его уже ждал Бенкендорф, который непременно отправился бы за ним лично, не приди он вовремя. Поэт, выходя из повозки, старался не подавать виду о случившемся. О том, чтобы признаться, не было и мыслей. Николай бы непременно выслал Дантеса на Кавказ, а быть может и на родину, подталкивая государство к разрушению дипломатических отношений. Бенкендорф, возможно, бросил бы его в карцер перед этим. Саша без всякого сомнения после строгих нравоучений оказался бы под «домашним арестом». Вдобавок все чаще гнев императора вызывали проводимые, несмотря на запрет, дуэли. Нарушителей наказывали по всей строгости закона — сажали в тюрьмы или отправляли в Сибирь. Пушкин боялся не наказания, а встречи с разочарованными глазами дорогих людей. Он был готов любой ценой заставить Дантеса пожалеть о задетой чести любовников.       Душевный груз тяготил Пушкина. Представляя возможный роковой исход дуэли, он чувствовал, как по телу прокатывались дрожащие волны. В ту же секунду, как он встретился взглядом с графом, захотелось спрятаться в его объятиях от всего мира и, конечно же, рассказать обо всем.       — Саша, ты в порядке? — спросил Бенкендорф, оказавшись рядом. — Вид у тебя больно бледный, не заболел?       От заботливого беспокойства Пушкин готов был отпустить с трудом сдерживаемые слезы.       — Я в порядке, — слегка улыбнувшись, ответил поэт. — Пойдем?       Слова Пушкина не убедили графа, лишь заставили сильнее насторожиться. Они прошли в небольшую императорскую столовую, где в редкие дни собирались за романтическим ужином. На стенах с дубовой отделкой висели зеркала в позолоченных рамах, посередине стоял уже накрытый круглый стол с вышитыми на скатерти вензелями. В фарфоровых вазах стояли розы — любимые цветы поэта. Николай вошел следом за ними, громко закрыв за собой дверь, тем самым заставив их обернуться.       — Прошу прощения, надеюсь, я не заставил вас ждать? — сказал он, внимательно обводя любовников взглядом.       — Все в порядке, Саша тоже слегка припозднился, — ответил Бенкендорф, отходя к столу.       Император взял Пушкина за руку, вынуждая разжать пальцы.       — Саша, ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он. — Тебя что-то беспокоит?       — Да... я должен вам признаться... — слова вырвались сами, навлекая беспокойные взгляды Бенкендорфа и Николая. «Нет», — подумал поэт. — «Им нельзя знать».       — Я вас люблю, — вырвалось у Пушкина заветное признание, трепетно смотря на выдохнувших от напряжения любовников.       — И мы тебя любим, — сказал император, наклонившись для легкого поцелуя. Бенкендорф любезно отодвинул стулья, приглашая любовников за стол. Перед тем как сесть самому, он обошел поэта со спины и, едва опаляя горячим дыханием мочку уха, прошептал:       — Сегодня ночью даже покажем, как сильно, — заставив Сашу залиться румянцем. Николай довольно улыбнулся.       Ужин прошел на легкой ноте. Оживленная беседа отвлекла Пушкина от предстоящей дуэли. Граф рассказывал о недавних курьезах, случавшихся с нерадивыми преступниками, вызывая у всех бурный смех. Когда речь зашла о дуэлянтах, поэт вздрогнул, что, как он думал, осталось незамеченным, но после встретился с беспокойным взглядом Бенкендорфа. Николай, обсудив последние новости, стал расспрашивать Сашу о литературных новинках. Поэт искренне делился впечатлившими его сочинениями, а затем, поддавшись винному хмелю, читал собственные стихи, посвящая каждую строчку своим любовникам.       Вечер плавно сменился ночью. Свечи догорали, напоминая Пушкину о быстротечности времени, проведенного вместе. Не имеет значения, что преподнесет ему будущий день. Сейчас они счастливы, и даже если счастье ускользнет в приоткрытую судьбой дверь, его частица навсегда останется в приятных воспоминаниях.       Улицы Петербурга заполнял свет нового дня. Через окно графской спальни пробивались первые лучи, отгонявшие сумрак ночи. На смятых простынях, переплетаясь телами, спали трое, укрывшись одним одеялом. Пушкин, тревожимый мыслями, проспал недолго, хотя Николай и Александр изрядно постарались, чтобы измучить его. Саша, закинув ногу на Бенкендорфа, лежал на его груди. Император прижимался к поэту с другой стороны, обнимая его за спину.       Пушкин позволил себе расслабиться, наслаждаясь тёплыми объятиями Николая и прислушиваясь к размеренному дыханию графа. Не спеша он выбрался из кровати, стараясь не потревожить любовников. Ранний подъём вызовет вопросы. Стоит тихонько улизнуть, пока они не опомнились. Впопыхах одевшись, Саша стащил лежавший на тумбе пистолет Бенкендорфа и покинул комнату.       Проходя по длинным коридорам дворца, поэт заметил идущего ему навстречу Пущина, оживлённо беседующего с жандармом. Пушкин затаился, скрывая своё присутствие, и подслушал обрывки фраз.       — Да поймите же вы, нельзя терять ни минуты! — с лёгкой паникой воскликнул Иван. — Срочно позовите графа Бенкендорфа или его величество!       Поняв, о чём хочет доложить его верный друг (видимо, прознавший о дуэли), Саша незаметно миновал их и бросился к выходу. «Пущин, чёрт бы побрал твоё упрямство!» — думал Пушкин, запрыгивая к первому встречному извозчику. — «Нельзя терять ни минуты». Бенкендорф с императором проснулись от настойчивого стука в дверь. Не обнаружив рядом поэта, они слегка забеспокоились. Стук продолжился. Бенкендорф, накинув одежду, открыл дверь:       — Надеюсь, дело того стоит, офицер, — строго произнёс граф.       — Ваше превосходительство, явился Иван Пущин. Утверждает, что Александр Сергеевич назначил дуэль с Жоржем Дантесом сегодня на рассвете!       На мгновение граф застыл в ужасе, забыв, как дышать. Весь вечер поэта терзали тревоги, и хотя он так и не признался в этом, опытному генеральскому глазу всё было ясно без слов.       — Почему сразу не доложили?! — крикнул Бенкендорф, придя в себя. — Где?       — На Чёрной речке, ваше сиятельство!       — Срочно экипаж мне!       Бенкендорф уже собрался выбежать, но был остановлен дрожащим голосом Николая.       — Он взял твой пистолет.       — Безумец! Я верну его и...       — Только верни, — с горечью перебил его император.       Дверь захлопнулась. В опустевшей спальне остался лишь запах их общей ночи — смесь роз, лаванды и пороха.       Стучащие колёса повозки замедляли ритм. Из окна показалась тропа, ведущая к самому берегу реки. Остановив извозчика, Пушкин щедро отблагодарил его за скорость и велел дождаться. Дантес уже ждал его на условленном месте, как и поэт, без секунданта.       Грубейшее нарушение дуэльного кодекса, но вполне допустимое, учитывая желание обоих поквитаться друг с другом.       — Я уж было подумал, что вы струсили, — ядовито сказал француз, подходя вплотную к поэту.       — До вас не опущусь. Распускаемые вами слухи за моей спиной делают трусом лишь вас. Вы так сильно боитесь за собственную честь, что готовы унижать другого ради призрачного самоутверждения. Давно пора преподать вам урок, — сказал Пушкин, доставая пистолет.       — Десять шагов, — сквозь стиснутые зубы ответил Дантес. Задевшие слова поэта подлили масла в разгорающееся пламя.       — Первый выстрел за мной, — бросил Пушкин, отмеряя шаги.       Между ними — ненависть, всепоглощающее желание уничтожить друг друга. Француз поначалу питал к поэту лишь зависть, но вскоре она переросла в неконтролируемую вражду. Пушкин — любимец общества, приближённый императора, обладающий живым, непревзойдённым гением. От каждого его успеха Дантесу было досадно. «Чем он лучше меня? — часто задавался вопросом француз. — Я мог бы покорить кого угодно, я бы стал другом императору, почему же столь важное место в обществе занимает complètement idiot!».       Пушкин достал именной пистолет графа с выгравированной буквой «Б». Поэту внезапно вспомнилось, как император, решив преподнести Бенкендорфу подарок за громкое дело, пришёл к нему за советом. Весь вечер они провели в раздумьях, пока не пришли к единому решению. От возникшей в памяти картины тепло разлилось по всему телу, прогоняя прежнюю уверенность. «Что я творю?» — пронеслось в голове поэта.       — Пушкин, чего вы ждёте? — вернул его в настоящий момент крик Дантеса.       Поэт направил пистолет на противника. Курок взведён. Глубокий вдох и… Отброшенный в страхе пистолет с громким стуком упал на землю. На вопросительный взгляд француза поэт лишь развёл руками.       — Я не буду с вами стреляться, Дантес, — с искренним облегчением сказал Пушкин. Француз уже направлялся к нему быстрым шагом.       — Вы сами вызвали меня!       — Пускай, но дуэли не бывать. Можете и дальше убивать меня словами и распускать слухи. Прошу прощения за отнятое время.       Пушкин собрался нагнуться за пистолетом, отворачиваясь от Дантеса, но был остановлен звуком взведённого курка.       — Я убью вас сейчас. Всё-таки пули надёжнее слов, вам так не кажется? — язвительно улыбаясь, сказал француз, беря поэта под прицел. — Не было никакой дуэли. Неизвестный убийца застрелил гения на берегу реки.       Пушкин медленно развернулся, поднимая взгляд на Дантеса. Учащённое дыхание выдавало подступающую к горлу панику. Тело сковал страх неминуемой гибели. Глупая ошибка ценою в жизнь. Француз засмеялся, приготовившись к выстрелу. Поэт сорвался с места в спасительном бегстве. Дантес погнался за ним.       Выбегая на тропу к ожидавшему его вдалеке извозчику, Пушкин увидел стремительно приближающийся жандармский экипаж. «Бенкендорф» — пронеслось в голове. Не пытаясь скрыть слёзы радости, поэт бросился навстречу, надеясь, что преследователь в испуге откажется от своих намерений. Француз следовал за ним, направляя оружие. Из повозки выскочил разгневанный Бенкендорф с жандармами, беря Дантеса на мушку.       — Господин Дантес, немедленно остановитесь! — приказал он, подбегая ближе.       Пелена ненависти окутала француза. Прокручивая в голове лишь одну мысль и невзирая на последствия, он решился.       — Va en enfer! — яростно прокричал Дантес, спуская курок.       В воздухе раздались два выстрела. Пушкин упал на холодную землю. Дыхание замерло в груди Бенкендорфа. Он бросился к поэту, минуя жандармов, скручивающих раненого в плечо француза.       Пушкин лежал на спине, жадно глотая воздух. Высоко над землёй парили чайки, заглушая лесную тишину своими криками.       — Саша! — в страхе выкрикивал Бенкендорф его имя, опускаясь на колени и дрожащими руками ища ранение. Не заметив крови, он обхватил ладонями бледное лицо поэта, чувствуя бешено колотящееся сердце. — Саша, смотри на меня!       Пушкин перевёл влажный от слёз взгляд на графа.       — Прост… — попытался выговорить поэт, борясь с удушьем и дрожа, схватив склонившегося Бенкендорфа за предплечье.       — Ты ранен? Где болит? — строго спрашивал граф, придерживая Сашу, чтобы слегка повернуть на бок, проверяя спину.       — Прости… — шептал поэт, подавляя подступающую истерику.       — Саша, куда он попал? — выкрикнул Бенкендорф сквозь стиснутые от напряжения зубы. Волнение, спрятанное за командным тоном, выдавали лишь глаза и бережно поддерживающие его руки.       — Никуда… — ответил Пушкин, громко всхлипывая. — Я подскользнулся и…       Договорить поэту не дали, притянув в крепкие объятия. Саша, не в силах больше сдерживаться, залился слезами. Он громко рыдал в плечо Бенкендорфа и, не переставая, просил прощения, еле выговаривая слова от недостатка воздуха. Граф лишь сильнее прижимал его, нашептывая успокаивающие слова и приглаживая волосы. Вскоре дыхание выровнялось, а всхлипы прекратились. Бенкендорф слегка отодвинулся, внимательно изучая поэта. Тот молчал — то ли от покинувших сил, то ли от стыда.       — Я… — тихо начал Пушкин, боязливо поднимая глаза. — Я отказался от дуэли… бросил пистолет. Дантес… сказал, что убьёт… он погнался за мной…       — Саша, ты побил собственные рекорды глупости, — задумчиво протянул Бенкендорф, обхватив ладонью щёку поэта и смахивая проскочившую слезинку.       — Я думал, что умру… — искренне признался поэт. — Я был в ужасе. Бежал, не разбирая дороги. Если бы не ты…       — Я успел. Ты в порядке. Я держу тебя, — сказал Бенкендорф, прижимая Пушкина к себе. — Надо возвращаться.       Граф помог подняться поэту и всю дорогу до повозки бережно придерживал его за спину. Один из жандармов принёс украденный ранее пистолет, который Бенкендорф сразу убрал подальше. В дороге поэт опустил голову на плечо графа. Сквозь сон он услышал, как Бенкендорф тихо прошептал: «Больше никогда, Саша…» — но закончить фразу так и не решился.       Бенкендорф бережно обнимал прижавшегося к нему Пушкина, не давая упасть от быстрой езды. Смотря на мирно спящего, хотя и слегка потрёпанного любовника, напряжение, державшее его в страхе с самого утра, начинало отступать.       «Наглец! Думал лишь о своей гордости! — проносилось в голове. — Если бы я опоздал... если бы Пущин не знал? Зачем утаивать о таком, Сашенька... Что с тобой делать... Больше глаз с тебя не спущу»       Возле дворца их встретил взволнованный император. Глядя на так и не проснувшегося поэта, они с графом решили не будить его. Бенкендорф взял его на руки и отнёс в свои покои чёрным ходом. Николай всё время был рядом. Оказавшись в спальне, император приоткрыл одеяло, позволяя Бенкендорфу уложить драгоценную ношу. Николай присел на край кровати, накрывая руку Пушкина своей. Граф встал позади императора, слегка сжимая его плечи. Никто из них не решался потревожить сон поэта разговором. Однако арест французского подданного мог вылиться в скандал. Убедившись, что Саша крепко спит, они покинули комнату.       Уже в кабинете Николай поведал Бенкендорфу о грязных намёках Дантеса, послуживших причиной внезапного вызова на дуэль. Об этом ему сообщил Пущин, нисколько не удивившись, встретив его в покоях графа рано утром. Бенкендорф же в подробностях рассказал о спасении.       — Это моя вина, — твёрдо сказал Николай. — Надо было сразу оградить Дантеса от Саши.       — Я виноват не меньше, — парировал граф, подходя ближе к императору. — Саша странно вёл себя вчера. Я всё видел. Решил не донимать расспросами, думал — сам расскажет. Кто бы мог подумать, что он так отчаянно станет защищать нашу тайну... Дантес перешёл все границы. Я приказал не давать ему спать и отправил в карцер. Николай испустил громкий вздох и, одобрительно кивая, сел в кресло.       — Он должен исчезнуть.       — Смертная казнь кажется мне милосердием. Предлагаю сослать в рудники на пожизненную каторгу. Мы превратим его жизнь в ад. Он будет каяться в своих грехах, умоляя о прощении, но никогда не получит его, — отвечал Бенкендорф, присаживаясь напротив.       — Пусть так и будет. Я напишу французской короне. Дантес будет лишён титулов, дворянства и фамилии. Теперь он Никто. Перед отправкой помучай его хорошенько. Пусть знает своё место.       Император вытянул руку, встречаясь с рукой графа. Переплетя ладони, они печально смотрели друг на друга.       За окном стемнело. Сумрак, опустившийся в спальню, отгоняли лишь зажжённые свечи. В воздухе стоял запах императорской лавандовой воды. Пушкин медленно открыл глаза, сразу же узнавая знакомую комнату. Головная боль после пережитого наступала с новой силой. Рядом никого не было.       «Всё кончено. — приходили страшные мысли в голову поэта. — Они никогда не простят меня»       Собираясь незаметно уйти, он встал с кровати и медленно направился к двери. Из кабинета Бенкендорфа раздался звук перелистывающейся бумаги. Решив, что не может уйти без последнего взгляда, Пушкин зашёл внутрь. Графа внутри не оказалось — только император, сосредоточенно пишущий за его столом. Заметив поэта, перо выпало у него из рук, и в то же мгновение он оказался рядом, притягивая ничего не понимающего Сашу в объятия и даря рассыпанные поцелуи.       — Прости, — робко сказал Пушкин, обнимая Николая в ответ. — Я понимаю, что виноват. Если ты хочешь, я уйду...       — Никуда ты не уйдёшь, — опаляя своим дыханием, прошептал император в губы поэта, оставляя лёгкий поцелуй. — Серьёзно, Александр Сергеевич. Вам разрешается покидать дворец только с получением одобрения от меня или Бенкендорфа. И только в сопровождении охраны. Я так боялся тебя потерять...       Пушкин, соглашаясь на любые условия, наслаждался всепрощающей нежностью любовника. Вскоре подали ужин, от которого Саша отказался за отсутствием аппетита. Строгий взгляд императора заставил его передумать.       Сев за стол, Николай, не давая поэту и шанса на возражения, сам налил ему суп и подвинул ближе закуски. Вскоре вернулся Бенкендорф. Он без слов принёс из спальни плед и бережно накинул на плечи Пушкина. Затем склонился к императору, тихо доложил о чём-то и, получив одобрительный кивок, наконец присоединился к ужину. Поэт не разобрал ни слова, но чувствовал витающее в воздухе напряжение.       — Простите меня, — сказал Пушкин едва слышным и хрупким голосом. — Я должен был сразу рассказать обо всём, но испугался. Хотел разобраться сам. Не смел простить Дантесу его слова и вызвал на дуэль. Глупо? Знаю, что глупо. Я даже выстрелить не смог. Отменил дуэль в страхе потерять вас, потерять себя... И всё равно чуть не погиб... Idiot...       — Полно, — прервал его Николай. — Твой безрассудный поступок мог бы стоить тебе жизни. И я рад, что ты это понимаешь. Однако в этом есть и наша вина. Пока я закрывал глаза на выходки этого негодяя, не представляя серьёзность ситуации, ты рискнул всем ради нашей тайны.       — Мы должны были вмешаться намного раньше, — добавил Бенкендорф. — Прости нас.       В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь бегущими часами. Пушкин не ожидал услышать таких слов, потому пребывал в растерянности. Напряжение медленно отступало, и разум расслаблялся, ощущая спокойствие рядом с любовниками.       — Саша, — ласково произнёс император, присаживаясь рядом с поэтом и беря его за руку, — мы тебя любим. Что бы ты ни сделал, ты всегда будешь прощён. Лишь в одном случае мы не сможем этого сделать — в случае твоей смерти. Бенкендорф подошёл к Пушкину с другой стороны и обнял за спину, вынуждая откинуться на его грудь.       — Ты напугал нас, — шептал граф на ухо. — Не смей... скрывать что бы то ни было снова. Неважно, что ты сделал и чья вина. Мы будем на твоей стороне.       Николай наклонился к поэту за нежным поцелуем. Пушкин отвечал ему, положив руку на шею и притягивая ближе к себе. Когда воздух в лёгких кончился, Бенкендорф легко, но настойчиво повернул голову Саши, накрывая его губы своими и глубже погружаясь внутрь. Холодные руки императора, ласкающие тело под рубашкой, заставляли дрожать в предвкушении.       Отдавшись любви, любовники не заметили наступления следующего дня.       Пушкину действительно запретили покидать дворец без разрешения. Поэт не сопротивлялся, понимая заботливую природу излишнего беспокойства. Первое время Бенкендорф лично сопровождал его, вызывая то страх, то удивление окружающих.       Император всё чаще брал его в официальные поездки. Поэт ненавидел большинство из них, но терпел ради Николая. Когда любовники были заняты государственным долгом, Пушкин творил за новым письменным набором, любезно подаренным ими как «символ правильного оружия». Император, вмешавшись в прессу, запретил любые намёки на прошедшую дуэль. Дантес со сломанной правой рукой — той самой, что посмела поднять оружие на поэта, — был выслан в рудники. Перед отъездом Бенкендорф заставил его на коленях просить прощения перед Сашей. Пушкин, видя побеждённого врага, испытал к нему лишь жалость, но пощады для него не просил. Не смел.       Всё больше времени они стали проводить втроём, предпочитая друг друга иным заботам. Поэт медленно приходил в себя. Поначалу он боязливо вздрагивал от внезапного шума или резкого действия. Николай каждый раз прижимал его к себе, напоминая о безопасности, а Бенкендорф лично обучил некоторым боевым приёмам. Ночные кошмары, в которых француз гонялся за ним, не исчезли, но благодаря заботе и поддержке любовников, всегда разделявших с ним тревогу, стали реже.       На день рождения они среди прочего подарили Саше золотой перстень с государственным гербом на внешней стороне и гравировкой их общих инициалов на внутренней. Пушкин носил его, не снимая, открыто показывая благосклонность и защиту императора. Вместе с тем, кольцо стало тайным символом их крепких чувств и напоминанием о бесконечной любви.       Томно, нежно, безнадёжно,       Три сердца бьются в унисон,       И тайну прячут осторожно.       Кто раз влюблён — всегда влюблён.