Ветер Валахии

      Глава 1. Холодные земли.       Колёса кареты нещадно скрипели, отзываясь на каждую неровность дороги. За окнами всё чаще мелькали чёрные, скрюченные деревья, словно иссохшие руки мертвецов, которых просто забыли похоронить, и они были обречены стоять здесь, не издавая ни звука. Снег ещё не сошёл. Он лежал грязными пластами в тени деревьев, будто природа забыла, что наступила весна и ей пора убирать следы зимы. Туман окутывал всё вокруг, что порой казалось — карета плывёт по молочному морю, в котором нет ни начала, ни конца.       Валери сидела в глубине салона, закутавшись в меховую накидку. Напротив — её фрейлины: Марин, нервная и суетливая, и Элиза — спокойная, но с тем особенным блеском в глазах, что появляется лишь у тех, кто боится, но притворяется, что не испытывает этого чувства.       — Смотрите, — прошептала Марин, прижавшись к оконцу. — Там снова крест. На нём чёрная лента...       Валери нехотя обернулась. Крест, который обнаружила Марин, стоял на перекрёстке, грубый, сбитый из еловых досок, и на нём действительно висела лента. Бархатная. Чёрная.       — Что это значит? — тихо спросила Валери, не ожидая ответа на свой вопрос.       — Предупреждение, — предположила Элиза, кутаясь в мех. — Или напоминание. Валахия не любит чужих.       — И всё же, — сказала Валери, выпрямляя спину, — я здесь чужая. И мне предстоит убедить князя идти войной на Восток.       — Простите мою бестактность, мадемуазель, — осторожно произнесла Марин, — но почему послали именно вас? Почему не кого-то... менее ценного?       Валери усмехнулась и поспешила ответить.       — Потому что у меня есть титул. Потому что я говорю на пяти языках. Потому что год провела в Ватикане, изучая, как Папа держит мир за горло. — Она перевела взгляд на Марин. — И потому что мой кузен сидит на престоле во Франции. И если меня обидят — это будет воспринято как плевок в лицо всей Европе.       — Но… вам не страшно? — тихо спросила Элиза, поправляя ворот накидки, который стал пропускать внутрь холодный воздух в образовавшуюся щель.       Валери ответила не сразу, словно пыталась разобраться в своих чувствах.       — Страшно, — наконец прошептала она. — В донесениях, что я читала, говорится, что Матеуш — человек чести. Но у него своё представление о чести, — задумчиво протянула она. — Если он кого-то заподозрил в предательстве, то господарь наказывает человека. Он не предупреждает, не даёт возможности, чтобы оправдаться, он просто карает.       — Даже если это была ошибка, а не предательство?       — В Валахии ошибка — это слабость. А слабость он считает грехом.       — Он правда такой страшный и безжалостный? — вдруг спросила Марин дрожащим голосом. — Ну, сам князь. Ты ведь читала доклады, мадемуазель Валери. Расскажи, к кому мы едем.       — Читала, — коротко ответила Валери, глядя в окно. — Но там нет ответов. Только холодные факты. Победы, приказы, конфискации земель… Сухой язык власти.       — Но слухи-то? Говорят, он… подвешивает людей на железные крюки?       Валери перевела взгляд на Марин.       — Говорят.       — Что, правда?! — Элиза задохнулась.       — Люди всегда много говорят, — спокойно продолжила Валери, пытаясь успокоить своих спутниц. — Но есть три истории, которые повторяются чаще других. Первая гласит, что он поймал целую группу купцов, которые не заплатили налог, и велел подвесить их над главными воротами на крюках. Он дал право каждому Валаху измываться над подвешенными, объясняя это тем, что те, кто страдал от рук этих торговцев, могут вернуть свою боль виновникам.       — Боже… — Марин прижала платок к губам.       — Вторая — о том, как в доме одного боярина нашли девушку, скрывавшую османского воина, который не отступил со своей армией, а остался на Валашской земле. Матеуш не оценил подобное проявление любви и велел заживо замуровать её вместе с ним. Отдавая подобный приказ он сказал: "Если вы так сильно любите друг друга, то я не могу позволить себе вас разлучить — умрите в объятиях."       — А третья? — тихо спросила Элиза.       — Третья… — Валери на мгновение задумалась. — Говорят, что в подземельях его замка есть зеркало. Кто смотрится в него — видит, как умрёт. Говорят, он заставлял смотреться в него тех, кто вызывал у него сомнение. Иногда — гостей. Иногда — слуг.       Фрейлины замолчали. В карете повисла тишина, которая лишь нагнетала обстановку и которую поспешила нарушить Элиза.       — А ещё... — тихо добавила фрейлина, — он красив. Об этом все шепчутся.       — Красота опаснее яда, если в ней нет милосердия, — отозвалась Валери. — А в нём его, кажется, нет вовсе. И если снаружи его украсило небо… то внутри его тронул ад. Помните об этом, когда предстанете перед ним.       Карета сделала резкий поворот, и снова на обочине показался крест. Не первый. И, вероятно, не последний.       — Говорят, он не всегда был таким, — снова подала голос Элиза. — Раньше он был весёлым. Почти обычным мальчишкой. Бегал по улицам Тырговиште, любил маскарады, танцевал с дочерями бояр…       — Пока его отец не погиб, — добавила Валери.       — Это произошло на войне? — пробормотала Элиза.       — Ответ на этот вопрос никому не известен. Но существует три версии того, как это могло произойти — отозвалась Валери. Первая — что его закололи на поле боя. Вторая — что отравили на пиру. Третья… — она понизила голос, — что его предал собственный боярин. Вонзил меч в спину.       — А что сделал Матеуш?       — Он казнил всех, кто был рядом. Без суда. Был там — значит, мог. И если мог — значит, виновен.       Фрейлины вновь замолчали. Валери прикрыла глаза.       — Я прочла всё, что могли собрать. О нём. О замке. О страже. О легендах. И всё равно… — она открыла глаза, — я не знаю, что увижу, когда двери распахнутся. Двор. Или клетку. Человека. Или зверя.       Карета остановилась.       Гулкий удар сердца в груди отозвался на стук врат, который эхом разнёсся по ущелью.       — Мы приехали, — прошептала Элиза.