Жёлтое голодное

Кунигами режется об сильный ветер, песок исчезает под стопами волн, каждая из которых сильнее предыдущей. Здесь всегда было мерно, на сколько могло быть в селе Кунигами, в окружённой морским бризом Окинаве. Оно было, спокойствие, было, но сейчас бушует, голодное. Оно голодное. Дно. Скоро три часа утра: брег заполнится редком кучек-точек рыбаков на своих корытах, но рыбы давно не спят. Диппер давно не спит тоже. Он шагает в резиновых вьетнамках, думает, что надо было надевать неудобные, но не скользящие гэта, в которых по песку можно пройтись без раздражения "опять ракушки пальцы царапают". Диппер не привыкает к местным сандалям. К одежде. Менталитету. А в этой отчужденной деревушке много, много слов, и все они лишние, старые, как и почти восемьдесят процентов всех жителей. Старые. Лишние только для его мира, в котором лишнее всё, включая его самого? Катер с низкой жёлтой крышей, поцарапанными стеклами-окнами, ободранным рулём, сидушками и грязной приборной панелью. На ней всё ещё остались крошки от хлеба с прошлых плаваний, а где-то в её низу — блеклые фантики от желейных конфет. Транспорт смотрел своим потесанным видом отчаянно. У Диппера было ещё две лодки, одна из которых была тоже с крышей, а другая — самая простенькая, лёгкая деревяшка, в которой валяются старые снасти, сети, удочки, которых нужно починить, банки для непонятных целей и прочий хлам. Он думал об этих лодочках, и, по какой-то неведомой причине, скучал по ним. Подмосток скрипит, гнилой и мокрый. Пайнсу всегда страшно слезать с него на корыто или наоборот залезать на сушу. Он часто падал, боялся. Вдруг он утонет, его ничего не держит. Его ничего не держит. У катера убитый мотор, работающий на слове божьем и держащийся на соплях. На случай "пиздец" сзади лежит под сидушкой ещё один — тоже убитый. Но прям сильно убитый, которого добить не жалко. Море бушует. Потому что голодное. И молодой рыбак также голоден. Диппер проверяет целостность удилища, на месте ли снасти, наживки и прочая ему ненавистная дрянь, а потом выплывает в воду. Неспокойные волны не будут давать тебе рыбы. Но Диппер, почему-то роняя хрусталики слез под холодную ветреную морось, выкатывает в руки все свои эмоции и бросает сеть, а потом и длинную прочную удочку. И его сердце не дрогает, что он в море, качающее его иногда до болей в голове. Почему-то ему не страшно. Он откидывается на стену каюты, упирается в старые сети костлявыми ногами с длинными загагулинами-пальцами, валяющиеся на мокром полу, да и сам он тоже на палубе лежит. Как сеть. Диппер смотрит на небо. Вспоминает, что в каюте остались желейные конфеты. Привстает и идёт за ними... Каждый раз. Каждый раз, выходя в море, Пайнс думает, что обманывает себя — что ему страшно или не страшно, что он задумывается, зачем это делает, надо ли это. И когда он уже устраивается в месте от берега, и где-то вон там недалеко — нос лесочка, а вон там — макушка невысокого мыса, то думает об этом снова, копаясь в вопросы глубже. Но нечем копать и глубже некуда. Он наткнулся на железный гроб. Снова небо жёлтое. Какое-то багровое, оранжевое, но жёлтое. А море не сливается с ним, как утром, голубым, синим в полосе, оно показывает отражение, но глубокое и чёрное. Чёрное море. Страшное. — Почему я здесь? — спрашивает у ненавистных моря, неба. Жёлтое расходится смехом — облака становятся перистыми и разрываются, будто это пальцы Бога их разъединяют навсегда, чтобы желтизна, такая яркая, необыкновенно режущая собственные глаза, показалась и заулыбалась остро. Морось проходит едко и ядовито. А глубина, чернь её, молча качает и сама качается, пока что всяко беспокойно. Юноша не получает ответа, только скрип корыта. Он болит день за днем, у него болит день и ночь, и никогда не утихает. Он болит. Он болеет. Почему держаться до конца? Можно быстрее. Зачем здесь оставаться? Земля, эта земля, душила его очень долго, слишком в его безразмерье, и надо оборвать это, давно нужно, пожалуйста. — Я хочу домой... — опять он плачет. От него пахнет потом и солью.

***

Один раз он увидел длинную яхту соседей где-то вдалеке, ближе к правому горизонту и берегу. Диппер кумарил, успел чертыхнуться, поднять удочку, разочароваться, потому что в заспанных глазах он увидел какую-то мелкую рыбешку на крючке. Но повертев за удочку и прожмурившись, остолбенел: жирная камбала! Какого..? Уже было светло, а течение привело его ближе к берегу. Мысль о пустых сетях не давала покоя; волны были буйные с вечера, вдруг нет рыбы? А зачем, спрашивается, ему было выходить вообще в такое время? Но тут всё понятно. Понятно, почему захотелось. Мы знаем, мы наблюдаем. Около полпятого утра, почти ровная гладь и обыкновенное иссиня-серое небо. Будто всё божественное, некогда светло-желтое оставило этот кусок воды и земли, и всё погрузилось в одинаковую блеклость. Худые загорелые японским душным солнцем руки дрыгают, чтобы сеть — живучий мешок — оказался полностью на палубе. Это какой-то пиздец...  Тяжёлая сеть, она движется, прыгают крупные рыбешки, и что-то мелькает в серых чешуях красное. Красный снеппер... Огромный. Прям яркий... Здоровый... И их много... — Что за... — мальчишка скорее напуган, нежели рад такому отличному улову. Он, конечно, ловил такое, много раз, но разве в конце марта, после плохой погоды, когда всё говорило, что рыбок будет мало-мальски, может быть это? Рыбак расставил готовые три удочки, бросил маленькую сеть, что валялась под ногами и ждал ещё. Уложив свежий улов в сторону, неверяще вертя в руках скользких плотных тунцов, раскладывая по ведрам самых крупных, у него непроизвольно потекла слюна. Они блестят живым блеском. Диппер не ел нормально около двух дней. Изнемогая, он ждал, когда солнце будет выше, когда его тень будет чётче, и когда на крючках удочек будут вкусные морские твари. По катеру ползало чёрное, он знал, что это, поэтому не обращал внимания на это также, как и на боль в теле: желудок? Выше? Всё примесь. Уже в утреннем свете он жевал последние мармеладки и перебирал рыбу, сидя на корточках. Ветер теплел и забирался нагретыми фалангами в тёмные патлы. Брови хмуры, ибо юноша сосредоточен на своём деле полностью. Рыбьи глаза молчали и умирающе двигались их рты, задыхаясь. Они как люди. А потом что-то качнулось на конусе лодки. И Диппер не на шутку напугался. Это рыба. Это рыба. Это рыба. Нет, это не рыба. Это страшное. Нет, это не рыба. Я один в море. Я один в море. Надо просто посмотреть. Но он как замирает, грызя сладкими гладкими зубами голые шрамированные белыми звёздами коленки, так и сидит монолитом, прислушиваясь. Дожевывая яблочную мягкую конфету, подросток оборачивается и боится, как боялся бы больше всего на свете. Там никого нет. Больное воображение кричит "привет!" за его затылком, и Диппер испуганно дергается, но и перед ним никого нет. Пальцы с грязными короткими ногтями чешут колено с белым шрамом, раскидистым, старым, действительно звезда, нейтронная. — Это было... Показалось, — успокаивает себя юноша. Он на дрожащих ногах идёт к конусу катера, волоча за собой сеть с уловом. Оставляя его на другой стороне палубы, он продолжает перебирать. Зачем он перетащил? Надо было совершить действие, чтобы не свихнуться. Пока терпимо. В его рёбрах поселилось жидкое чувство, что он абсолютно один. Но оно было мягким. Как молоко. И ему не было страшно. А потом он разгибался в спине кошарой и тянул колени, как выгибается змея, зевнул, кашлянул в кулак — не обратил внимание на свою мокроту, хотя можно было бы и посмотреть — и обернулся. Бело-желтое, оно сидело на конце катера, стеклянное, свисающее свои точно длинные перламутровые ноги — но это было додумано мозгом, что принял картинку с глаз как за человека, сидящего прямо над мотором — в посветлевшую от утра воду. На самом деле кроме чего-то, похожего на мраморную худющую дистрофическую спину и мокрых цитриновых волос в узорных кудрящихся завитках Диппер не разглядел ничего. Оно молчало. Море молчало, утреннее ясное небо молчало, голос, надрывный был бы, но он тоже молчал: он вообще спрятался где-то за желудком, который сейчас от страха и адреналина в кипящей и гудящей в висках крови начнёт бурлить, чтобы Диппер проблевался. Вот на столько он пугается. Но это не шевелится, не дёргается, не издаёт звуков. Оно смотрит вдаль, где горизонт встречается с левым берегом, совсем маленьким, если оглядеть всё необъятное море. Дипперу очень сильно плохеет, его нос кровоточит, давление высокое или низкое? Он потеет, холодеют его руки. А ещё бледнющее лицо. Такое беленькое, как скатерть или платочек под чашку. В немой тишине слышны воды, смерти рыб на воздухе, их тщетные и отчаянные попытки спасти себя, прыгая куда получается. Чайки замолкли. Ненадолго. Просто пережили этот момент, продолжили горланить, но тихонько, настороженно. На щеки падают тяжело безгласные слезы. Он же один в море, он один и не понимает, галлюцинации его так апгрейднулись или это что-то... Необъяснимо хуевое. Диппер даже не знает, на что надеяться — если на первое, то это тогда будет принятие своей больной головы и страшной шизофрении. Если на второе — все равно кукуха чокнулась, потому что такого не бывает. — Ты зачем мою рыбу ловишь? Честно. Лучше бы я помер. Боже, как это страшно звучит в моей голове. Висит молчание, царапающее шеи. Шею. Диппера трясёт, а это... Это ждёт ответа. Ждёт ответа? Боже. Что это такое? Галлюцинации? Это галлюцинации? Боже-господи, милостивый, помоги, помоги. Помоги мне, помоги-помоги-помоги, помоги, Боже, не оставляй меня здесь. Молю, молю. Господи. — Разворачивай. — бульканьем хрипит. Что оно...сказало? Я не услышал. Блять, я ничего не слышу! Я не понимаю, это японский? Что за голос? Это же японский язык? Блять, блять. Что это такое? Кого разворачивать? Блять, это бред. Это бред с голодухи. Бред с голодухи. Блять. Прошу. Пожалуйста. Не надо. — Разворачивай это корыто. И Диппер бледным духом ушёл в каюту включать мотор, поворачивать рычаги и как можно скорее плыть к берегу. Конь дышит мне в спину, это пиздец. Боже, помоги мне. На катере, рано утром, в открытой воде, появилось существо, похожее на галлюцинацию, на человека, на плод воображения, но со слишком реальной кожей, чтобы это не было правдой. Мускул на лице дёргается где-то под челюстью. Потеют руки, потеет спина, град по лбу, и слезы тоже. Я свихнулся. Я свихнулся. Я свихнулся. А оно всё ещё там. Сидит. Диппер раз посмотрел в зеркало, увидел, как на краю, над мотором почти, сидит и не двигается. Больше он в зеркало не смотрит. Оно медленно повернуло голову и оглядело рыбьими большими глазами дохлый улов, орудия убийства, безжизненные трупики в ведрах и в безнадёжной сети. Снег падает в океане — так смотрят его два полых глаза. Это место стало их, животных, погибелью, и слезать отсюда существо не хочет. Круглые зрачки, будто выпуклые, кажется, мокрятся. Немного посидев в таком положении, он снова смотрит прямо перед собой — отдаляющийся горизонт, вода бьёт внизу. А потом встаёт. Диппер рыдает, не понимает, что ему делать. Сколько бы он не щипал себя, не бил по ногам или лицу, чтобы удостовериться в своем сумасшествии, ему отчётливо слышны мокрые шаги по палубе. В его сторону. Нахождение здесь было его ошибкой, хуже провала, фатальности было безмерно много в самом существовании этого больного, напуганного и смертного. Понятно, почему его всё еще никто не заметил и не спас — он не так сильно верил в бога, как нужно. Спасайся своими руками, Диппер, пока они на месте, пока ты всё еще не лёг в железный гроб. — Галлюцинация! — он дёрнул руки от руля как от огня, вырубил мотор и подпрыгнул с места. Это был замечательный и логичный план: напугать галлюцинацию, совершив что-то неожиданное. Вот только перед Диппером сейчас стоит высокое, белое, мокрое и голое, нечеловечное и перламутровое. Тырящееся прямо ему сзади глаз, дырявя мозги. И длинные ступни, жемчужные, оставляющие след, хрустели — существо разминало пальцы на них, переминаясь с ноги на ногу. Кажется, дернуло челюстью, повертело глазами... Глазом. Всё ещё таращится. — К берегу. — Пожалуйста, уйди! Спина бьётся о приборную панель. Ему очень боязно и отчётливо чувствуется стук ноющих лопаток и позвонков, которых он вдарил. Наконец подумал про местные байки, про духов вод, про приведений, нечисть: крыша поехала неспеша. Оно из воска — кажется. Гладенько, мокренько, страшненько. Оно как капля. Виден его скелет: ребра в грудине, натянутые на кожу, паутины вен, продольные их лазуритовые ветви набухли у конечностей. А сами культяпки длинны, невероятно тонкие, наверное, тоньше бутылки воды. И страшные. Пальцы, точно, да, точно пальцы, они синеют. Синеют? Они синие. Стан шёлковый. Гладкий живот. Выпирают острые черты тазобедренных костей. И человеческие ноги правда человеческие. Как минимум, похоже. — Пожалуйста, умоляю, — он застывает овечкой и скатывается вниз, к фантикам от конфет. Закрывает голову руками и вспоминает, что у него никогда не получалось нормально умереть. — Что ты хочешь от меня, что ты хочешь... Что ты хочешь, что тебе надо? Такие яркие круглые дуги, ровные, симметричные на первый взгляд. Сферичные, они горят, они взрываются, добивая цитрином и доживая самым чистым золотом, что плавится под самым нещадно-жарким солнцем. И в них самая ледяная чернь и глубина. А жидкое злато завитками по плечам и дальше, длинно куда-то, не ясно, было холодным. Просто холодным. Пропадало. Так и стояло. Смотрело. Пятился Диппер, неотмирало это перламутровое. Человеку отчётливо казалось, как пройдет миг и нападёт, и нападёт, и нападёт, сожрет, живьём сожрёт, поломает тельце и выпотрошит, за рыб, за рыб, за всех этих рыб, за свое существование — ничтожное, жалкое, да за всё, за всё, и его убьют и он умрёт, умрёт, и его убьют и он, и он... Оно развернулось и ушло. А потом послышался всплеск воды — такой тихий, такой небрежный, но тихий. И в кабине стало легче дышать. Легкие раскрылись и жадно глотать воздух стало самым лучшим занятием за последние минут тридцать. Он хочет, он хочет посмотреть, уплыло оно или нет, уплыло или нет, уплыло или нет... И он ползает по мокрому полу, по следу, эфемерному, который мажется по качающейся слегка поверхности, исчезая. И он исчез.

***

Судорожными ручками владать очень непросто и неприятно, хотя неприятностей здесь задницей жуй. Руль тоже трясется, мотор, кажется, трещит по швам, так быстро Диппер плыл на своем дорогом корыте только если завидел стайку малюсеньких акул, что тоже пугали его до срывных "ах, блять! Блять, блять! Бля-ять". Но сейчас-то всё просто по пизде. Ему нужно как можно скорее приплыть к берегу, побежать на еле держащих его слабых ножках до дома, а потом наглотаться седативных и вырубиться нахер, забыв сегодняшнее утро, забыв этот страшный, кошмарный сон. Конечно же он и не догадывался, что ему через минут пять уже не захочется быть на береге. Катер держался возле подростка ровно, с него юноша спрыгивал молнией. Теряясь, он спотыкается об гнилые деревяшки и с ревом падает, ободрав коленки и ребро ладоней. Совсем забывает про огромный улов в его лодке. — Хва-атит, — говорит от страха вниз, гнилым темным дощечкам. Живот неба прячется за серостью и хихикает над тем, как его резиновые шлепки чуть не улетели. Он поднимается и отталкивается, бежит, такой славненький и взволнованный, сворачивает налево, в далеке видна дорожка с голыми кустами вон из пляжа. И лежащее пластом мраморное тело на бледном песке.