INEFFABLE «YOU»

      Когда тебе не с кем поделиться одинокоми мыслями, мысли начинают делить тебя между собой.

Харуки Мураками.

***

И вот Нил вновь просыпается глубокой ночью, сплошь залитый холодным потом, тревожными мыслями и липкой головной болью. Ощущает, как недавние воспоминания скользят по сосудам, растекаются по крови, заполняя каждую клеточку тела, и каждая эта клеточка отдается безумной болью. Но на эту боль не наклеешь пластырь, ее не перевяжешь тонкой марлей и не обработаешь перекисью, после которой всегда неприятно щиплет. С ней нельзя справиться, как обычно справляются с физическими ранениями. И заживает она дольше обычного, а иногда не заживает вообще, заседая глубоко в подсознании и постепенно занимая в нем все пространство. И когда это происходит, он уже не чувствует себя спокойным, трезвым и рассудительным. Теперь любой абсурд, любое безумие или сумасшествие считается нормой, и с этим ничего нельзя поделать, но Джостен и не сопротивляется. Он не лечит эту рану, которой все же удается затянуться, оставив после себя шрам. Нил наоборот тянется к нему, выискивая, казалось бы, несуществующее спасение. Он без конца прикасается к ней, лезет и лезет, мешая зажить, все время сдирая уже запекшуюся кровь, вновь воспаляя боль, вновь усиливая ее. Он опять неспеша встаёт с кровати, шелестя простынями, инстинктивно проводя рукой по пустому месту рядом, но это тоже сделано специально, чтобы не ощущать себя „одиноким”. Абрам уже долгое время прикрывается этой фальшью, глупыми убеждениями самого себя, бесконечно уверяя, что ему это кажется, что это бессмысленная, затянутая иллюзия, переплетенная меж его исхудалыми пальцами, словно нить. Но он ее не рвет и не собирается, а наоборот играет, бережно и неспеша перекидывая концы с одной фаланги на другую. Джостен устало бредёт к зеркалу с уже старой трещиной, в прихожей, вглядываясь в свое отражение. Томно выдыхает, тщательно рассматривая самого себя. Свои острые черты, бледную кожу, что в таком разбитом состоянии делает парня схожим с фарфоровой куклой ручной работы. Медные, растрёпанные и уже отросшие по плечи волосы, концы которых скрывали пару шрамов на плечах. Свои глаза, в которых он всегда тонул, захлебываясь в самых страшных кошмарах, в чужой крови, которую пускал его отец, когда водил лезвием заточенного тесака по коже своих жертв. И Абрам, внимательно наблюдая за этим, что в детстве — напрямую, что сейчас — сквозь свои глаза, задумывается. Он прекрасно знает, что ощущали потерпевшие, ведь сам не раз находился на их месте, но никогда не знал, что чувствовал его отец. Он не понимал, какого это — убивать. Убивать довольствуясь, наслаждаясь. Но чертовски хорошо понимал, какого быть умирающим. А потом переводит взгляд на фотографию рядом, аккуратно обрамленную деревянным ободком и содержащей в себе самое ценное и единственное, что осталось у Нила, что он хранил и рассматривал ежедневно по несколько часов. Изображение Миньярда, поверх которого были четко выведены парочка слов его почерком — размашистым, ровным и уверенным, отражающим всю его натуру. Абрам минут семь вглядывается в это, теперь уже наверняка чужое, но такое знакомое и родное лицо, пока не замечает, что мысли начинают путаться. Несколько месяцев назад Нил дал себе обещание выкинуть эту фотографию, а вместе с ней и человека, засевшего глубоко в мыслях и теперь уже интуитивно созвучного со словом «безопасность». И это пугало. То, что он не мог от этого избавиться. Нилу надоело выживать после этих кошмаров, все время ощущая пустоту, заполняющую его все больше и больше с каждой минутой и руководящую его разумом. Он ненавидел находить в своих снах того, кому когда-то бессознательно доверился, а после также бессознательно оставил, решив, что «этому» пришел конец. Он с ненавистью прошептал лишь одну фразу, до проявления искушающей боли стискивая зубы и сжимая кулаки до побеления костяшек: «Мои сны и воспоминания — свалка моих чувств. Тебе там делать нечего, проваливай. Проваливай. Проваливай». И с каждым словом всё громче и громче, потом уже не шепча, а срываясь на крик, источающий и выпытывающий. И это не имеющее конца «проваливай» прерывается лишь тогда, когда фотография с глухим стуком летит на пол, разбиваясь под громкие ругательства. А потом Нил опять стоит, ещё минут 20 тупо вглядываясь в холодный пол, по которому беспорядочно разбросаны осколки. И он чувствует, словно с этим «ненастоящим, сфотографированным Эндрю» разбилось и его терпение, сорвался его голос и притупились его острые, воспалённые чувства. И он уже настолько сильно погружается в самозабвение, что сам не осознает, как в помутненном состоянии, находясь на грани срыва, набрал номер Джозефа в 3 часа ночи. Как смог переступить через себя, нарушить собственные, никем нетронутые личные границы и тихим, хриплым голосом отвесить монтонное «приходи». Ответа, как обычно, не последовало, — его заменили глухие гудки, оповещающие о завершении вызова. Джостен уверен, что Эндрю не придет, ведь они ещё несколько месяцев назад пообещали больше никогда не «соприкасаться» друг с другом. А ещё Нил уверен, что сегодня больше не уснёт, а потому, будто находясь в какой-то агонии, бредёт сначала в подъезд, а затем на улицу. Вымеряет, высчитывает шаги, стараясь затмить с помощью этого идиотского способа свои навязчивые мысли. Садится на скамейку, поджигая табачную палочку и внимательно наблюдает за тем, как она тлеет. Нил делает так всегда, и всегда носит с собой сигареты — они напоминают ему самых дорогих людей, которых он потерял. Дым, запах, горение и процесс поджигания — собственную мать, соженную и, как теперь ему кажется, неимоверно сильную и одновременно хрупкую женщину. А сами трубочки и их горьковатый привкус, процесс затяжки и выдахние дыма — Эндрю, который когда-то показал ему настоящее значение слов «дом» и «безопасность». И вся эта страсть к саморазрушению... Именно она твердо, но не спеша толкает на первую сигарету, выкуренную «правильно», перебивающую все навязчивые мысли, повисшые вокруг. Именно она формирует прочную зависимость, синонимом которой, в понятии Нила, теперь является только одно имя — «Эндрю Джозеф Миньярд». У его зависимости были глаза орехового цвета, льняные волосы и черная, как смоль, одежда. Горький запах табака и вкус 90% темного шоколада. Его зависимость не любила прикосновения. Его зависимость отвоевывала жизнь в их поцелуях. У его зависимости были грубые, резкие движения, уверенные, решительные слова и теплые, сильные руки. Одна из которых сейчас оказалась у него на затылке. Нил дрогнул, из разжатых фаланг выпала ещё недотлевшая сигарета, стираясь об асфальт, а сам парень замер, словно пораженный. Кто-то (точнее Эндрю, а Нил был в этом уверен), стоящий сзади, пустил свои аккуратные пальцы в медные, мягкие локоны Джостена, а после сильным рывком потянул назад, заставляя перекинуться через спинку скамьи и посмотреть на себя. Нахмуренные глаза блондина сверлили парня, грозясь пробить в нем сквозную дыру. Они молча смотрели друга на друга, снизу вверх, каждый думая о чем-то своем, и, разумеется, не менее важном для них, пока Миньярд не сдался, первым сократив расстояние и поцеловав. Грубо, резко, требовательно. Он забирал у Нила все те кошмары и раны, которые оставил после своего ухода, словно проклятие, что уже втерлось в кожу, прижилось, разъедая в ней дыру. А потом Эндрю отстранился, но не как это было в прошлый раз, когда он ушел на несколько месяцев, оставив Абрама одного. Теперь он прервался, чтобы сесть рядом. Чтобы «безразлично» (но Нил знал, что нет) посмотреть на Джостена, а после наконец-то заговорить. —Ты снова сбежал. Тогда, — Эндрю водит глазами по воздуху, вычерчивая на нем невидимый круг, словно отматывая время на момент их расставания. — Ты снова сбежал. А когда я догоняю тебя, ты опять убегаешь, и так без конца. А затем ты звонишь и говоришь помочь тебе, — Эндрю повысил голос, хватая Нила за ворот промокшей от чего-то футболки. — Ты ставишь меня перед выбором, точно зная, что я все равно выберу тебя, ведь не смогу решиться на что-то другое. Он смотрит на Джостена неотрывно, цепляющие и выжидающе ответа, кажется, беспредельно долго. Пока Нил, наконец-то сумев поверить в происходящее, не произносит силой выдавленное.. —Прости, — и это все, что он может сказать. Как, впрочем, и во все прошлые разы, когда он совершал какую-то глупость, «точно важную и необходимую», о которой они потом обязательно говорили с Миньярдом. А затем Эндрю вновь молчит, но уже по-другому: стиснутые от вскипающего волнениея пальцы разжимаются, отпуская ворот чужой футболки, тянутся к шее Нила, осторожно обвиваясь вокруг, а после уверенно кладут того к себе на колени, заставляя замолчать, хотя Нил итак ничего не говорил. Они осторожно переходят от нежной шеи до густых волос, перебирая их и трепя. Нил утыкается носом в кожанку Эндрю, прижимаясь сильнее, а после постепенно проваливается в сон — теперь уже спокойный, ведь Джозеф вернулся и его тяжёлые руки вновь ощущаются на себе. Так они и сидят — два взрослых парня, ночью на улице, которые успокаивают самих себя, сильнее прижимаясь друг к другу. И в этом нет ничего постыдного: каждому хочется почувствовать себя по-настоящему счастливым, стать кому-то действительно нужным, и, наконец, обрести значимость.