Любили ли королей иначе?

Таргариены были неотличимы друг от друга. Или, скорее, неразлучны. Там, где Дейенерис не хватало смекалки, Визерис был тут как тут, со своими умными, хоть и несколько опрометчивыми комментариями, там, где Визерису не хватало мудрости, чутко вступала Дейенерис. Пускай читателя не остановит небольшая психологическая заметка, ведь это то, что приходилось наблюдать Мормонту. Джорах Мормонт был стыдливым служебным псом, шпионом со смертным приговором. Джорах Мормонт потихоньку теплел к Таргариенам, и шпионаж для него терял свой первоначальный смысл. Порой, ему казалось, что ничего на свете не существует, кроме бесконечных степей, пересекаемых кхаласаром, легкого дуновения ветра с уже и не такого уж близкого моря и белых, цвета самого нежного песка с берега волос Таргариенов. Дейенерис, в лучах раскатистого вечернего солнца, золотилась, как редкое украшение, и Джорах невольно любовался ею, гоня свою лошадь чуть спокойнее в эти моменты. Визерис ехал рядом, тонкий, с россыпью едких замечаний, которые тяжело было не слушать: его голос делал из Мормонта что-то плавкое; Визерис самое обидное предпочитал мурлыкать себе под нос, и это в особенности забавляло Джораха. Дейенерис держалась на коне прочно, хотя по всему ее телу наверняка натерлись мозоли от езды, и переносила дорогу лучше брата. Старшему Таргариену компаньон, которому можно было жаловаться, был обязателен, и Джорах с терпением брал на себя эту роль. Жалобы на долгий путь, на боль в ногах и спине, на отстрочку со сбором армии, на дотракийские обычаи, все, что угодно, лились из него бесконечным потоком складной речи, речи, какой Джорах давно не слышал. Иногда и на чистом, серебрящемся валирийском. Иногда они делали небольшие стоянки, и тогда Визерис, как и все, разминал свою спину, затем садился на землю, скрещивая ноги и долго от изнеможения выдыхал. Этим он напоминал Джораху маленького дракона, в то время как Дейенерис, со всей своей юной красой, больше походила на птичку, птицу райского сада, с тонкой шейкой и ласковыми перышками (Джорах отмечал нежный пушок, которым была покрыта ее загоревшая кожа). Все это делало Таргариенов досмерти красивыми и необыкновенными особами, коими они и были: потомки рода, которым предстояло умереть, если Джорах выполнит все поставленные задачи. Чем дальше уходил кхаласар, тем размытее казались ему цели королевства, беспокойства обрюзгшего Баратеона. И тяжким камнем на его шее было это шпионство. Верность — как игра, пятьдесят на пятьдесят, его мучения могла решить даже простая монетка: подбросить и случаем утвердить, кому служить, а кому угрозы и гибнуть. Но пока Джорах просто отмечал, или даже запоминал, как в последний раз, привычки Таргариенов, которыми они так друг на друга походили, количество их знаний, образованность. Как Визерис воспитал сестру. Как сам Визерис все еще сохранял в себе оттенок чего-то королевского, чего он уже и не упомнил бы. Иногда Визерис прерывал самого себя вопросами, и Джорах отвечал ему, о Вестеросе, о том или ином королевстве, о своих путешествиях. Пару раз Джорах замечал злые слезы Визериса, от усталости и мыслей о доме. Дотракийцам, кочевникам, их было не понять. Дейенерис хоть и была приветлива к каждому и уже носила дотракийскую одежду, все равно, — Джораху не чудилось, — сторонилась даже Дрого, который обходился с ней, хрупкой и маленькой, его женой, особенно нежно. Джорах погибал под этим солнцем и бросал на старшего Таргариена понимающие взгляды. Всем им хотелось домой и иметь этот самый дом. Такая уж природа — хочешь не хочешь, а до Вейес Дотрака еще многие мили степей. Джорах каждую минуту вспоминал, что он не отдал Визерису подарок, который он принес вместе с подарком для Дейенерис на ее свадьбу. Эта мысль постоянно отвлекала его от пути, так как Джорах все ждал удобного момента, чтобы отдать его. Это был замечательный перстень со вставкой из драконьего стекла, пожалованный Джораху еще при Эйрисе II. Задачей было — убить Таргариенов, а не жаловать подарками короля, который королем быть не должен. До одури печальный груз лежал на его душе, или даже внутри, как это чувствовал Джорах. И тем лицемернее было ехать рядом с Визерисом на лошади. Делить дорогу, которой не стоило быть такой длинной. Вестерос в руках Визериса Таргариена — такое тяжело было представить, но Джорах так и вручил ему кольцо, без всяких предисловий, по долгу службы и верности, и не ждал ничего в ответ. Визерис принял кольцо, обрадованный признанию. Да, все это было в дороге, и все торжество момента уступало усталости, но он был рад. Возможно, кольца не стоило так легковерно принимать в подарок. Иные могут убить, иглой, спрятанной, с ядом. И такое делали мастера Лиса. Они шли еще очень долго, пока головокружение от жары не привело взгляд Джораха прямо к Дейенерис, которая держала сердце лошади в своих руках. Визерис сначала тихо ругался на валирийском, потом что-то сказал Джораху про то, что сын Дейенерис никогда не будет настоящим драконом, и исчез из толпы так же быстро, как автор сия произведения перенесла действие в Вейес Дотрак. Джораху, из всех одолевших его на этот счет чувств, было ясно только одно: Визерис не мог разделить радости этого ритуала, как и любого другого, с дотракийцами. Это уязвляло его самолюбие, это была другая культура, это были чужие люди и чужая армия, это было неуважение к его персоне, и он еще старался и терпел то, что происходит, после всех лишений, которые преследовали его семнадцать лет. Это была ложь, которую сам себе твердил Джорах, — что еще немного, и ни от девчонки, ни от старшего Таргариена не останется ничего. Это была ложь, которую уже неприятно было думать. Он видел Дени (он про себя называл ее только так) королевой кхаласара, он видел, как она, еще подросток, уже может заявить о себе и быть голосом племени: она быстро учила язык и вызывала восхищение не только Дрого, но и всех его приближенных, которые не трогали ее и пальцем. Вписаться в ритуал с лошадиным сердцем было еще одной ступенью в этом нелегком деле. Он не видел Визериса королем, но он, отчего-то, видел его рядом с собой: он переводил для него дотракийский и советовал, как лучше, он не готов был предавать Баратеона, но и в Вестеросе его не ждали. Зато терпеливо ждал Визерис, потому что это, за весь путь, стало между ними безусловным: поддержка Джораха была Визерису, одинокому среди кхаласара, необходима. Визерис даже жаловался тому, что Дорея, служанка, не столь его удовлетворяет, сколь ему бы хотелось, и последней каплей стало дарование дотракийской одежды, от которой «несло навозом». Иначе говоря, королевская персона Визериса была полна праведного нытья и вполне разумного (для Таргариена) гнева. И Джораху отчего-то это было так близко, как будто именно так это и должно быть. Разве бывают другие наследники престола? Джорах завороженно смотрел, как Визерис лучше всякого дотракийца управляется с огнем, который ему был совсем не страшен, и тихо оправлял его рукой, когда Визериса, иной раз, заносило в оскорблениях. Сейчас Визерис пропал из шатра и Джораху предстояло его отыскать. Он нашел его в шатре с подарками, там, где хранились драконьи яйца. При Визерисе был меч, который запрещалось носить в Вейес Дотраке, и сумка, в которую тот безо всякой украдки складывал уже третье яйцо. — Они не принадлежат тебе, — долгом Джораха было остановить Визериса, хоть это все и было фарсом с его стороны: какая кража яиц, если вокруг на многие мили пустоши, где ни продать, ни спрятать сей ценный товар? Любой дотракиец нагнал бы Визериса с краденным быстрее степного ветра. Визерис хотел внимания и не знал, как его заполучить. Он покраснел, поднялся с колен и развернулся к нему. — Что ее — так же и мое. Ребенок, которому не досталось внимания, Визерис, который без законного трона уже семнадцать полных лет. Он что-то говорил и говорил, полный стыда и стыдливого раздражения, а Джорах молча его слушал. Он наблюдал, как Визерис то усмехается ему в лицо, то говорит с таким отчаянием, что странно было, что он не плачет, то предлагает ему свою сестрицу в постель. Джорах был выше этого. Он просто стоял и смотрел, как быстро и трогательно меняется лицо того, просто потому что он залип. Бесповоротно и абсолютно. Визерис определенно был из тех людей, которых следовало затыкать посередине разговора, потому что молол тот без умолку, и Джорах готов был так и сделать. Но он наблюдал. — И все же ты стоишь. — И все же я стою. — повторил Джорах и не пускал его дальше, пока тот не бросил сумку на землю. Так бросают свое только короли. С достоинством и без всяких обиняков. Джорах схватил его за руку. — Ваше величество… — Никто не смеет трогать дракона, — Визерис аккуратно вывернул руку из его захвата. — Заруби это себе на носу, Мормонт. — Я люблю вас. Люблю вас отчаянно и беспрекословно. Не будет здесь лишним ни одно слово, Джорах свою бурю описывал только так. Тяжелее чувства на сердце не представить. — Я люблю вас и буду верен до конца. — Прости мне мое сумасшествие, Джорах, но я знаю, — со смешком сказал старший Таргариен. Его никогда не любили так. До аккуратно вложенной обратно в руку сумки и тихого поцелуя на губах. Верного. И почти бесполезного. Джорах, как рыцарь, скончался и начинался именно здесь: на верности, которую вложил тому в губы. Верно и тихо. Как целуют только королей. С рыцарским достоинством и без иных причин.