Лёжа на мокром асфальте

Они лежат на асфальте, оба мокрые и продрогшие от холода, — и Коноха дышит полной грудью, наверное, впервые с момента, как познакомился с Дайшо. Может быть, вообще впервые в жизни. Коноха жмётся к нему ближе и тычется холодным носом в такую же холодную шею, так любезно подставленную ему. Минус на минус даёт плюс — и вдруг становится обжигающе жарко. Несмотря ни на колотящий по худой спине дождь, ни на ужасный утренний ветер, ни на мокрый асфальт под Дайшо. Конохе горячо, жарко, он в чёртовом адском пекле, из которого не хочет выбираться. Он варится в одном котле с Дайшо Сугуру, ведь они — дуэт наглухо отбитых, которые друг без друга никуда. С друг другом же и в огонь, и в воду. Дайшо обнимает его поперёк спины крепкой хваткой, и Конохе спокойно. Так удушающе спокойно, что хочется вот так вот и уснуть: посреди дороги рано утром во время ливня, обнимая Дайшо, практически лёжа на нём сверху. Вдыхая чужой родной запах, как обычно вдыхают запах любимого одеколона или любимых цветов — пробуя на вкус каждую нотку, внимая и отдаваясь полностью. В таком запахе хочется утонуть, остаться жить навечно, окутать себя им и дышать, дышать, дышать. Чтобы лёгких перестало хватать уже на третьем вдохе, но всё равно не выдыхать. Выдохнуть — сродни предательству. Выдохнуть — смертный приговор, плаха, каторга, ссылка туда, где Дайшо Сугуру нет. А место, где Дайшо Сугуру нет, — для Конохи хуже ада. Хуже пекла, хуже смерти. Дайшо дышит ему в висок, шепчет на ухо что-то на своём непонятном змеином: Коноха не может разобрать, но машинально льнёт к нему ближе, — и Конохе хорошо. Конохе чудесно, замечательно, просто ахуенно. Рядом с ним затихает даже шум в голове, и мысль крутится только одна: Дайшо, Дайшо, Дайшо. Его много и мало одновременно. Его хочется больше. Им хочется жить: так, чтобы он ползал под кожей, по венам, пророс в лёгких самым красивым и колючим цветком. Обжечься, пораниться, получить раны, корки с которых будут срываться, а на их месте появятся шрамы — белые и глубокие. А на них — имя шипами и иглами. Дайшо Сугуру. Дайшо целует его, и Коноха чувствует себя дома. Пропадает навязчивое ощущение, что потерян не только сам Коноха, но и весь мир вокруг. Всё приобретает цвета, краски, оттенки. Всё внутри Конохи оживает, распускается и цветёт. Ему тепло, как под одеялом, тяжёлым и пуховым. Под такими спят холодной зимой, когда согреть некому, когда ты сам себе спасение. Но Дайшо Сугуру — не просто спасение. Дайшо Сугуру — дом.