Райментей, хип-хоп и Кузурю Чисей

      С первых новых секунд Яши в бренной реальности Харуоми ничего от него не ждёт. Он не ждёт, что тот вместе со старым напарником вновь выйдет на сцену, не ждёт понимания, не ждёт взаимности. Ничего не требует. Он сделал то, что сделал, исключительно из собственных эгоистичных побуждений. Нет других причин. И нет сожаления.       С первых своих новых секунд Яша разговаривает с ним в своей привычной немного развязной манере. Шура отвечает коротко и непринуждённо, будто ничего из ряда вон выходящего и не происходит. Неясно, кто кому подыгрывает. Тем не менее, сердце волнительно трепещет о рёбра, а вместе с этим Харуоми чувствует, что наконец-то вернулся домой.       За стойкой в Райментее они безостановочно проговорили весь вечер и всю ночь, а когда за окном зазолотился рассвет, Харуоми пришлось экстренно обзванивать обоих своих помощников, прося их выйти на грядущую смену, и пообещать им гигантские проценты за срочность. Сейчас работа — определённо не то место, где он должен быть. Даже несмотря на то, что работу эту, вообще-то, любит. Слушая телефонный разговор, Чисей остаётся рядом и заливается лучистым хохотом.       Весь последующий день они проводят вместе: им очень многое нужно обсудить. В какое-то мгновение, когда засмотрелся на чужой профиль и клыкастую улыбку, Харуоми показалось, что и не было вовсе этих десяти лет. Чисей никогда не уходил, его тело никогда не было холодным, а зрачки всегда реагировали на свет. Как обычно. Но наваждение быстро рассеялось, реальность накрыла поседевшую голову ледяной волной.       Как было уже не будет. Никогда. И Харуоми на это согласен.       — Так зачем я здесь? — похолодевшим голосом выдаёт Чисей. Это очень контрастирует с брошенной им совершенно отдалённой темой разговора.       Яша тоже решил не бегать от реальности. Buraikan очень разные, но во многих самых важных вещах абсолютно солидарны друг с другом.       — Мне всё равно. Делай, что хочешь.       «Я с тобой» — остаётся невыговоренным.       Но ответ максимально честный, Чисей знает. Он хмыкает, вознося взгляд далеко в голубое небо. А Харуоми не понимает. Неужели Яше кажется, что Шура потребует что-то взамен?       — Супер, так и сделаю.       И он сделал. За считанные сутки вновь перепробовал всю свою любимую еду, потребовал обратно старый байк и впервые за долгое время обыграл Харуоми в го. Он долго колесил со своим напарником вдоль набережной, оттоптал все ноги под тяжёлый метал в первом попавшемся баре (потому что любимый оказался уже несколько лет как закрытым), забросил кучу трёхочковых на площадке совершенно рандомного спального района и теперь вяло, но чертовски по-домашнему лежит, распластавшись на диване и уложив длинные ноги на подлокотник. В светлых волосах наушники отбивают басистые ритмы, а по лицу можно легко подумать, что тот дремлет, но на деле Чисей максимально сосредоточен. Удивительно, сколько всего, оказывается, можно успеть за каких-то двадцать четыре часа. Харуоми сидит на полу, рядом, и в лёгком ступоре пялится на чужие ноги, прокручивая в голове последние события.       Яше нечего восполнять: он ведь не жил все эти десять лет в замкнутой коробке без любимой музыки и солнечного света. Его просто не было. Но Яша всегда жил на полную катушку, чем, собственно, и продолжает заниматься. Харуоми успел слегка от этого отвыкнуть.       — Я бы заменил синты во второй половине припевов, но это всё ещё очень круто, — восхищается Чисей, снимая наушники. — Старик из раменной продолжает-таки писать музыку, это обнадёживает.       — Если думаешь, что сделаешь лучше — так возьми и сделай, — беззлобно усмехается Харуоми. А от новообретённого прозвища уже устал отмахиваться.              — Завтра. Всё равно здесь будет скучно, когда ты уедешь в Райментей.       — Ничто не мешает тебе поехать со мной.       — М-м, разрешаешь?       — Как будто тебе что-то можно запретить. Тем более, что это… — Шура вынимает из кармана большой позолоченный фантомметалл с изображением китайского дракона, — …не будет меня спрашивать.       Их новое начало родилось, стоило губам Харуоми коснуться холодного металла. Будучи привязанным к украшению, которым сгенерирован, фантом вряд ли сможет существовать вдали от источника своей энергии. Но это только теория, которую они ещё не проверяли. Никто не проверял.       И вот снова Buraikan — первооткрыватели. Порой это дорого обходится. Снова падать в эту пропасть Харуоми не хочет, но он готов к ней.       Шура протягивает Яше переливающийся бликами медальон вместе с починенной цепью. Второй садится ровно, принимает собственную вещь обратно.       — Оставил бы его у себя, — тоном множества эмоций произносит Чисей. — Оказывается, металл может-таки менять хозяина. Думаю, для меня он теперь бесполезен.       — Стоит это проверить. Он всё ещё твой. — Харуоми задумчиво чешет затылок и отводит взгляд. — Мы должны знать, совместим ли ты с ним. Скоро финальный батл с cozmez, но ты и так знаешь, — всё ещё смотря в сторону, констатирует факт Харуоми. — Мы должны быть готовы. Надо показать им, что значит быть на вершине.       Он совершенно не осознаёт, насколько неправильно это звучит для Чисея.       — Вот оно что, — язвит тот. Харуоми в непонимании смотрит на него, ожидая подробностей. — Для этого я здесь? Чтобы выйти на сцену против очередных «сильнейших»?       Целый день Чисей твердит себе, что не хочет этого знать. Что ему без разницы, он во всяком случае благодарен. Безмерно благодарен напарнику за возможность открыть глаза и осмотреться вокруг. Жизнь и свобода всегда были для Яши приоритетными ценностями. Но убеждая в том, что ему не интересны причины, он откровенно себе врал. И просто ненавидит недосказанности.       Харуоми смотрит на него мрачным, нечитаемым взглядом. Чувства не находят интерпретации в форме слов, он молчит.       Чисей нервничает.       — Ты же стольким пожертвовал… — Он не понимает. В голове множество вариантов, предпочтительные и не очень. Но какая разница, что хочет услышать Чисей, если вся истина сейчас в руках Харуоми?       Тот всё ещё молчит. Не соглашается, не отрицает. На пару секунд жёлтые глаза закрываются. Чисей готов кричать. Он всё понимает неправильно.       — И тем не менее, — наконец разносится по комнате низко и тихо, — ты здесь.       Они смотрят друг на друга: Харуоми — с надеждой, Чисей — хмуро и нетерпеливо. Первый надеется, что второй поймёт, потому что у него самого для подобных ситуаций не хватает решимости и словарного запаса донести до партнёра всё, что важно. В голове крутятся варианты. В голове крутятся сомнения. Чисей ему в ситуации не помогает: он на секунду теряет терпение, вскакивает с места, делает несколько успокоительных шагов по комнате. Харуоми вскакивает за ним.       — Чисей, пожалуйста…       — Я не собирался уходить, — бросает тот.       Шура останавливается, а Яша принимается наворачивать круги по комнате, успокаивая себя и одновременно давая Харуоми больше времени. Давая им обоим больше времени. Уже вскоре он замирает, медленно кладёт руки в спасительные карманы и смотрит на партнёра выжидающе. С вызовом. Будто готов ко всему.       Харуоми ненавидит себя за то, что довёл его до такого состояния. Тем не менее он вздыхает и начинает осторожно:       — Обстоятельства сложились так, что… — выделил он первое слово, ёмко вкладывая в его смысл и новые исследования Альтер Триггер, и братьев Ятоноками разом, — …теперь я могу предоставить тебе выбор. Как им распоряжаться — решать только тебе.       У Яши много вопросов, но он не перебивает. Он хочет расставить все точки над «i» прямо здесь и сейчас, но для этого он должен услышать всё. Шура продолжает:       — Ты стоишь здесь исключительно из моего эгоизма. По той же причине моё желание состоит в том, чтобы быть рядом.       Харуоми давно научился и умеет жить без Чисея; снова оказаться без него — не проблема, Шура готов к этому. Но сердце беспокойно щемится в грудной клетке, а кадык дёргается, когда он сглатывает гнетущее напряжение.       Он не хочет снова возвращаться в пустой дом теперь, когда в его жизнь вернулось солнце.       Вот так угловато и неказисто Харуоми признался, что его любовь никуда не делась. Ничего не изменилось, просто время течёт своим чередом. Треклятый металл отнял у него Чисея, но и вернул его же. С нюансами. Беспредельно существенными нюансами. Харуоми согласен с ними считаться. Учитывая всё, он не знает, как много ему осталось. Но если его «немного» будет с Яшей — ему не о чем жалеть. Он думал об этом ещё когда отдавал половину собственной жизни злейшему врагу.       Братья Ятоноками, сами того не зная, очень помогли. Между Харуоми и Канатой есть очень существенная разница: у первого хватило сил и зрелости смириться со своей потерей и найти в себе ресурс жить дальше. Но именно за это решительное непринятие реальности Харуоми безмерно благодарен близнецам: без них он не смог бы снова посмотреть Яше в глаза. Даже если тот смотрит на него с открытым вызовом, кричащим вопросом, нетерпеливым страхом. Но после последних слов Чисей как будто бы смягчается. Его напряжённое лицо тронула надежда, а Харуоми решается спросить напрямую:       — Что ты чувствуешь?       — А ты? — Яша улавливает тень растерянности на чужом лице и тут же продолжает: — Не говори мне, что удивлён — всё равно не поверю. — Он поднимает светлую бровь в красноречивом подозрении. — Смело было бы сходу быть уверенным, что тридцатишестилетнему Шингу Харуоми нужен всё тот же Кудзурю Чисей, что и двадцатишестилетнему. Так что ты чувствуешь?       Яша понимает, что его партнёр очень силён духом. Он понимает, что ему хватило сил жить дальше без него, как минимум потому, что сейчас они стоят друг перед другом. Они в доме Харуоми, но здесь нет его жены, не бегают дети, вообще нет никаких признаков присутствия других людей. Значит ли это, что он молча смирился, но всё ещё… любит?       Шура действительно смирился, но вовсе не молча. Он уничтожил все имеющиеся на тот момент у Альтер Триггер результаты исследований, всё оборудование, все программы, чертежи. Он лишил их главного источника дохода — своих спонсоров. А предводителя — нескольких рёбер. В порыве гнева он оставил их пустыми, ни с чем. Уничтожил всё, что было им дорого. Так же, как они поступили с ним.       И ушёл. В холодную, беспредельную тьму.       Знал ли он, что спустя годы они оклемаются и тайно продолжат свою противоестественную деятельность? Может быть. Но ему было уже всё равно. Не всё равно стало, когда дело начало касаться нового поколения реперов: Альтер Триггер собирали очередных подопытных. А в качестве источника энергии использовали частицу души Яши, слившуюся с его фантомметаллом. Сволочи.       «Не прощу».       Но в том числе благодаря этому Чисей теперь здесь.       Стоит, сомневается. Ждёт чужой правды и пытается сформулировать, как преподнести свою в случае отказа. Какие бы слова не вертелись в голове, остаётся странное чувство на задворках сознания:       Может, они всё усложняют?       Но как не усложнять в подобной сложной ситуации?       Чисей знает, что чувствует. Он смотрит вперёд, и видит Харуоми. Видит бесконечную усталость в глазах. Под длинными ресницами — синяки чернее самой ночи. Длинные седые (по его — Яши — вине) волосы отражают слабыми бликами тусклый тёплый свет. Колкая щетина на подбородке. Более не поднимающиеся в самоуверенной улыбке уголки губ…       …Этот человек бесконечно не похож на того партнёра, что восседал вместе с Яшей на троне, но при этом никем, кроме него, он являться не может. Роднее его нет, правильнее его близости — не существует. Это вселенский закон, очевидная истина, развеивающая любые остатки сомнений. Каким бы он ни был, он — это он. Что когда-то давно, что сейчас, у Яши единственное желание — быть счастливым рядом с ним. Ничего не изменилось. По сравнению с масштабом и важностью этого желания какой-то десяток бренных человеческих лет оказывается сущим пустяком. Чисей уже не понимает, как вообще мог задумываться об этом. Идиот.       Он сокращает расстояние между ними стремительно, неумолимо. От его внимания не ускользают чужие глаза, за считанные секунды сменившие целое полчище эмоций: от удивления до мягкой нежности.       — Ничего не изменилось, — первым озвучивает Чисей своей вердикт.       — Всё изменилось, — озвучивает Харуоми свой, но имея ввиду не то же самое, что партнёр, — но я счастлив, что сейчас ты здесь.       Шура всегда любил Яшу, но… становиться расхитителем могил никогда не входило в его планы. Благо, и не пришлось.       — М-да, разговоры о чувствах никогда не были нашей сильной стороной, — выдыхает Чисей, и маленький смешок слетает с его губ.       — Да уж. — Теперь улыбается и Харуоми. Яша близко: буквально на расстоянии вытянутой руки, и тот видит, как дрогнула его ладонь в желании коснуться, но Чисей не решается. Он не знает, что произойдёт. — Неужели ты хочешь… это? — Шингу смотрит на себя и не многозначно разводит руками в стороны, давая понять, что примет, если Чисей не в восторге от внесённых временем изменений.       — У меня нет никакого другого тебя, у тебя нет никакого другого меня, так уж вышло. Лично мне никакой другой ты и не нужен. А тебе?       — Нет.       Оба, наконец, заметно выдыхают с облегчением.       Как было уже не будет. Никогда. Но будет по-другому. Столь же искренне, трепетно, жарко, но по-другому.       Харуоми предполагал и опасался, что Чисей посмотрит на него уже совсем другими глазами. Хуже того, если он сам посмотрит на Яшу иначе.       Их сомнения не подтвердились.       Была потеря. Был траур. Но теперь пришло время строить новое начало. У них есть шанс.       Шингу чувствует, что заново влюблён. Его сердце трепещет, как у мальчишки, когда Чисей целует его. Он улыбается, когда Чисей улыбается ему. Он забывает обо всём на свете, когда понимает, что Чисей любит его. Руки Яши на шее и щеке Харуоми ощущаются так правильно и нужно, но на задворках сознания мелькает мысль о том, что удивительно, что они вообще ощущаются. Что остаточное тепло на губах — реально, Шингу себе его не выдумал.       — Это так странно, — озвучивает Чисей общую мысль. — Я думал, что вообще не смогу тебя коснуться. Пройду насквозь, или что-то вроде того.       — Но этого не случилось, — удовлетворённо выдыхает Харуоми тому в губы и уже сам отнимает вновь образовавшееся пространство между ними, накрывая чужой рот своим и прижимая вполне осязаемого Яшу ближе.       Весь оставшийся вечер им, вдохновлённым, не до отдыха. Они с головой погружаются в музыку, вновь находят себя в окружении нотных листов, спорящими и соглашающимися, улетающими вслед за музыкой и приземляющимися в глубокие ритмы. Они слушают и читают, перебирают варианты. Оба настолько окрылённые, что не замечают ничего вокруг, как делали это всегда. Из-под их пера рождается красноречивая «BURAIKAN is Back», созданная на основе уже имеющихся заготовок Харуоми с общими корректировками. Текст писали вместе до глубокой ночи.       Ночи, в которой Чисей мог бы развоплотиться: ничто не мешало ему это сделать, и никто не уговаривал его остаться в этом доме. Но он остался, водрузился спать на постель к Харуоми с важным видом, в домашних штанах и футболке своего партнёра, занимая любимую правую сторону. Шингу долго, без сна смотрел на блондинистую макушку и прижимал её к себе так, будто «завтра» не существует.       Будто он вновь проснётся один.

***

      Харуоми будит телефонная вибрация, но это, к сожалению, не будильник. Свет только-только стал пробиваться сквозь плотные шторы, а Шингу уже приходится поспешно и аккуратно выпутываться из тёплых объятий. Нужно скрыться в ванной, чтобы не разбудить Чисея. Тот остался лежать с мягкой безмятежностью на лице, и прежде, чем уйти, Шингу успел засмотреться на него. В светлых волосах запутались солнечные лучи, и теперь они отливают золотом. В груди мягко разлилось тепло. Харуоми хотел бы сейчас остаться рядом с ним, но вместо этого он закрывает дверь и сдержанно произносит в трубку:       — Алло? Да… Да.       Сложно, учитывая все события, сосредоточиться на обычном телефонном разговоре. Это по работе, безбожный японский максимализм решил сообщить сразу, как только произошли неполадки, и не ждать начала рабочего времени. Ну и пусть. Харуоми мало беспокоит, о чём ему говорят. Он думает о спящем в соседней комнате парне.       Поразительно легкомысленный Чисей становится серьёзным, когда это действительно нужно. А ведь мог бы, как обычно, пустить всё на самотёк. Если бы они вчера не поговорили — неизвестно, сколько ещё эта недосказанность висела бы между ними. Харуоми ему за это благодарен.       Шингу включает свет, медленно идёт к раковине, облокачивается о неё спиной к зеркалу и трёт затёкшую шею.       — Да, держите в курсе.       Не проходит и минуты, как дверь открывается. Чисей еле разлепляет глаза, он мятый спросонья, на голове хаос из торчащих во все стороны волос. Он выглядит мило. Подходит, тычет лбом Харуоми в шею, какое-то время просто слушает разговор. Ладонь Шингу удобно и мягко устраивается на его затылке, а пальцы слегка перебирают пряди.       — Перешлите сообщением имя и номер. До скорого.       Шура первым жмёт красную кнопку сброса, и тут же убирает телефон в карман домашних штанов.       — Работа? — сонно бурчат ему в изгиб шеи.       — Да, поставщики. У них авария, задерживают мне мясо. На сегодня его достаточно, но к завтрашнему дню нужно будет закупить в другом месте.       — Шли к чертям таких поставщиков.       — У всех случаются казусы, Чисей.       Тот мычит: явно не в настроении спорить. Вместо этого он сегодня в настроении на… заботу? По крайней мере, Харуоми не уверен, как это называть, потому что стоит ему завершить звонок, Яша включает кран, обильно мочит руки тёплой водой и всю эту сырость старательно размазывает Шуре по лицу. Неудобно. Странно.       — Будет лучше, если я сам, — бурчит он сквозь чужие прикосновения.       — Ой, заткнись. Я знаю, что ты скажешь, — беззлобно тянет Чисей и параллельно промакивает чужое лицо полотенцем, — но можешь попробовать удивить. Давай, рассказывай, почему ярый противник растительности на лице опустил себе щетину?       — Руки не доходят сбрить. Некогда.       — Так и знал. А теперь стой и не рыпайся.       Чисей тянется за пеной и бритвой, а у Харуоми нет варианта не подчиниться. Он стоит и тихо наблюдает за чужими действиями, которые совершенно аккуратны и… знакомы. В прошлом было несколько подобных ситуаций, когда Чисей брил сначала себя, потом Харуоми; всё это заканчивалось долгими поцелуями и совместным рукоблудием. Сейчас, пока вытягивает пенную шею, чтобы Яше было удобнее, Шура не чувствует от него подобного настроя. Но сама мысль, проснувшаяся в голове, разожгла в душе новый костёр.       Раз они могут друг друга касаться, значит способны делать это… как только захотят.       Чисей выбривает его дважды, для верности, и после того, как Харуоми умылся, с удовольствием оценивает итог, проводя пальцами по чужой коже.       — Вот и всё. Твоё лицо слишком милое для щетины. — Яша улыбается, как лиса. Его рука задерживается на чужой бледной щеке. — Насколько удобно, оказывается, теперь навечно остаться гладким, хе.       — Навечно остаться капризным тоже удобно? — кидает в отместку Харуоми и тут же поднимает обе ладони вверх в примирительном жесте. Чисей стискивает между пальцами его щёки, но сам же и смеётся со сложившейся ситуации, утягивая за собой в смех и напарника. Харуоми падает в объятия любимых крепких рук, вдыхает его запах всеми лёгкими, закрывает глаза. Они стоят так с минуту, ровно до тех пор, пока их снова не прерывает телефонная вибрация. На этот раз — будильника.       — Я еду с тобой в Райментей, — тут же вбрасывает Яша. — Не хочу проверять, что будет, если разлучиться далеко друг от друга. У тебя нет ещё одной половины жизни, чтобы её пожертвовать.       — Хорошо, — кивает Харуоми с мягкой улыбкой.       Они собираются быстро и на этот раз ни на что не отвлекаются.       Пока Шура подготавливал ресторан к открытию, Яша помогал со всем, с чем мог справиться сам. Они закончили быстрее, чем если бы Харуоми занимался этим в одиночку. А с началом смены, благо, Чисей уже знал, чем займётся, и напарника от работы не отвлекал. До поры до времени. Устроился в комнате для персонала в наушниках и переслушал все треки всех групп, участвующих в Парадоксальном лайве. Копил впечатления, а в перерывах делился ими с Харуоми. Но когда спустя долгое время Шингу заглянул к нему с двумя тарелками еды, чтобы отдохнуть, то застал Чисея… у стены в стойке на руках.       — Если что-нибудь тут уронишь — будешь оплачивать сам, — напоминает Харуоми скорее для вида. На деле его больше интересует чужая упавшая с бёдер толстовка, которая загородила Яше обзор, но открыла для Шингу вид на его обнажённый торс. Там есть на что посмотреть.       — Хе, прости-прости. — Тот легко переворачивается обратно и встаёт на ноги в прыжке, принимаясь натягивать предварительно снятые кроссовки. — Хотя натурой я бы заплатил.       «Как с языка снял», — проносится в голове Харуоми, но озвучивает он совсем другое, когда ставит тарелки на стол:       — Сейчас не время.       Чисей не спорит.       — Я знаю. — Он тихо вздыхает, когда опускается за стол и подпирает рукой голову. Его глаза лишь молча следят, как стягивается с седых волос повязка и откладывается в сторону вместе с полотенцем, которое до этого было перевешано через шею. Харуоми распускает хвост и проводит по волосам рукой спереди назад. Он выглядит, как искусство, но пахнет табаком — явно вернулся после перекура. — Тяжко ощущать себя собакой на привязи, но, если это означает, что меня рано или поздно покормят твоим раменом — я не против, — смеётся Чисей и, довольный, глядит в тарелку.       — Прости за это. — Харуоми садится тоже. Они вооружаются приборами, желают друг другу аппетита и приступают к еде.       Чисей как заведённый рассказывает о любимых моментах в треках, хвалит чужую лирику и рифмы. Различия групп вдохновляют его, оно видно невооружённым глазом. Больше, чем это, Харуоми радуют только чужие жмурящиеся в удовольствии глаза, когда Яша ест. Это вызывает у Шингу улыбку.       Харуоми наблюдает, и у него есть вопросы. Много вопросов. Но он знает, что Чисей не сможет ответить на них. Потому что никто не сможет.       В конце концов, если опустить детали — сегодня обычный рабочий день. Шингу на своём обычном перерыве, ест свой обычный обед. Его совершенно не обычный мужчина моет за ними посуду, пока Харуоми собирает волосы и заделывает на затылке новый хвост.       Работать свою обычную работу сегодня абсолютно тяжело. Мысли заняты другими вещами.              Закончивший с тарелками Чисей чувствует напряжение и разворачивается от раковины. Замешательство партнёра не ускользает от него.       — Что такое?       Ничего.       Просто Харуоми в абсолютной любви.       Подойдя, он без церемоний встаёт перед Яшей на колени, что озадачивает, но максимально заинтересовывает последнего. Взгляд фиолетовых глаз приковывается к Харуоми, и он наблюдает, как заворожённый, за чужими руками, которые совершенно неаккуратно задирают вверх край белой толстовки по самую грудь. Вновь открывается вид на подтянутый живот и твёрдый рельефный пресс, который Харуоми сверлит взглядом с несколько секунд, чувствуя себя совершенно голодным. Он слышит чужой шумный вздох носом, тянется вперёд и вверх, касается языком гладкой кожи и несильно смыкает в зубах один из кубиков. Чисей роняет стон, сгибается над ним от щекотки, а руками цепляется напарнику в голову и плечо. Он напрягся, Харуоми чувствует это, но продолжает поедать его живот в касаниях осторожных и не очень. Руки, всё время остающиеся на одежде поблизости чужих рёбер, чувствуют малейшие изменения в дыхании. А они есть, потому что Яша теперь дышит глубже в этих ощущениях, которые не дают расслабиться, но делают его совершенно пьяным перед партнёром. Мягкий и влажный язык над пупком ощущается очень чувственно и так горячо, что Чисей начал сомневаться, сколько в действительности продлится этот обеденный перерыв.       — Хэй, это опасно, — напоминает он. Харуоми мало его слушает: он уже освободил себе одну руку и пальцем подцепил край чужих штанов вместе с бельём. — Ты сам говорил: сейчас не время.       На деле Чисея совсем не это интересует — он бы взял Харуоми хоть сейчас, на работе, хоть когда-либо ещё где-либо ещё — но тот сам потом будет бухтеть на них обоих за это, а в том, чтобы выводить Шуру из себя, Яша никак не заинтересован.       — Я знаю, — отвечает Харуоми низко и глубоко.       Он понимает собственные же правила, но всё равно резковато опускает вниз руку. Ткань натягивается, обнажая больше пространства, и Шингу, как заворожённый, утыкается носом в жёсткие волосы на чужом лобке. Он собственноручно вырыл себе могилу и себя в неё активно закапывает, потому что то, насколько сильно его ведёт от запаха Чисея — сюрприз даже для него. Харуоми чувствует себя, как под наркотиками, а ведь его партнёр вполне себе подходит под это определение. Только движение чужого члена под тканью отрезвляет его, и Шингу поднимается, отовсюду убирая руки. Чисей не скрывает разочарованного вздоха.       — Умеешь ждать — дождёшься большего. — По тону Харуоми непонятно, говорит он это Яше или, скорее, себе. Вероятно, им обоим. Чисей ухмыляется.       — Мазохист… — роняет он в отместку, принимаясь поправлять одежду, и лишь больше удостоверяется в своих словах, когда снова встречается взглядом с Харуоми. В жёлтых глазах пожар. Такое количество желания топит Чисея на месте, а в коленях ворочается трепетная слабость.       — Не больший мазохист, чем ты, — улыбается Харуоми и принимается тщательно намывать руки перед тем, как вернуться на работу. Возмущению Чисея нет предела.       Он бы ещё до конца дня припоминал напарнику обо всём, что думает относительно него, но сам же накануне обещал не создавать проблем Шуре на работе, а обещания надо выполнять. Благо, с созданием себе проблем тот успешно справляется самостоятельно: весь остаток дня думает о чужом животе, и ему стоит гигантских усилий поддерживать свою нормальную продуктивность.       Харуоми уходит курить сразу, стоит последнему клиенту выйти за порог. Его голове резко становится легче, и до дому оба добираются без происшествий, но стоит обстановке смениться на домашнее спокойствие — Шура налетает на Яшу ураганом. Чисей в энтузиазме поддаётся этому порыву, тут же обивает руками шею Харуоми и отвечает под стать чужому рвению, но почти сразу издаёт непроизвольный мычащий звук, отстраняет от партнёра только голову и жалуется:       — Пепельница. — Горячий выдох щекочет Шуре нос.       — Передумал?       — Ни за что.       Их новый поцелуй долог, они учиняют его настолько горячим, что кружится голова. Руки Харуоми под одеждой партнёра умело придерживаются тонкой грани между удовольствием и щекоткой на рёбрах, активно выключая Яше мозг. Чисей прямо перед ним и одновременно везде.       Он скучал по этому. Как же Харуоми скучал по этому.       Партнёр отрывается от него, как ошпаренный. Увеличивает расстояние, заговорщически смотрит прямо в глаза. Пару секунд они медлят. Чисей шумно дышит, его плечи высоко вздымаются, как и у Харуоми, в чьих глазах кроме желания таится трепетная растерянность. Только сейчас, при всех открытых возможностях, они по-настоящему начинают осознавать, что произойдёт.       Касания. Много касаний.       Одна из частей их долгих отношений. Привычная. Самая страстная часть.       Осознание факта того, что Харуоми подвластно ощутить всё, звучит как величайшая шутка от вселенной. Но это не шутка.       Buraikan всегда могли касаться своих драконов. Каната касался Наюты, когда тот присутствовал в качестве фантома. Даже восстановленное здание «Парадокса», оказавшееся в итоге иллюзией, ни разу не вызвало сомнений ни у одного из сотен человек, побывавших в нём. Чисей по тем же никому не известным законам не проходит сквозь еду, людей и стены. Он счастлив, вновь пробуя рамен от Харуоми, его тело реагирует на алкоголь, а когда Яша спит, то плотно кутается в одеяло, потому что легко мёрзнет.       Эта мысль весь день не давала Шингу покоя. Чисей абсолютно осязаем.       Шура никогда не считал себя набожным человеком, но сейчас определённо согласен благодарить всех существующих богов за возможность целовать свою любовь.       Харуоми помнит каждый сантиметр: перед ним всё тот же самый Чисей, что был всегда, но Шингу смотрит на него и будто видит впервые. Его сердце заходится учащённым ритмом, воздух норовит кончиться в окружающем пространстве. Сам Чисей будто исчезнет в любой момент, стоит лишь на мгновение прикрыть глаза. Но он не исчезает, он здесь. В его глазах обожание, интерес и азарт смешаны искрами, разлетающимися в стороны от переполняющих эмоций.       Стоит им вновь приблизиться друг к другу, как оба забываются. До неприличия быстро.       Харуоми чувствует запах, тепло и бархатистость, характерные для ощущения чужой кожи, но есть что-то ещё. В полной мере он обратил на это внимание только сейчас. Есть что-то неизвестное, непонятное, не поддающееся никаким объяснениям и не укладывающееся в формат ни одного из существующих в мире слов. Чисей ощущается как… свет? Эфир? Проекция? Если бы все эти вещи вообще были способны ощущаться хоть как-то. Но Харуоми не хочет долго думать об этом: он хочет любить Чисея. И пока реальность благосклонно предоставила ему эту возможность, он будет упиваться ею. Отдаст Яше все свои чувства. Покажет, насколько они оба были неправы, утопая в сомнениях. Чисей нужен Харуоми. Харуоми нужен Чисею.       Яша — создание страстное и вездесущее. Его руки везде и сразу, они и осторожничают, и смелеют на грани с грубостью. Его голос — абсолютный рай, когда он озвучивает своё желание, удовольствие, и кусает партнёра за ухо как игривый, но ласковый кот.       Харуоми же всегда был похож скорее на кота королевских кровей. Рано или поздно он, так уж и быть, позволит себя погладить, а потом сам не заметит, как ляжет пузом кверху и заурчит. Ласкать его надо уметь: одно лишнее или неверное движение, и тебя грубо цапнут за руку, а жёлтые глаза сощурятся в недовольном укоре. Не без терпения, но предупреждая. В своё время Чисей с удовольствием постигал эту науку и сейчас подмечает, что хоть время идёт, но некоторые вещи определённо не меняются. Дисциплина по имени Харуоми Шингу далась ему не без усилий, и теперь он упивается каждым вздохом, каждым маленьким звуком, выбитым из партнёра, дуреет с этих беспокойно сведённых бровей и приоткрытых губ.       По артериям разгоняется горячая кровь, шумное и частое дыхание опаляет кожу. Чисей стонет под ним трепетно, как в первый раз. Его совершенно тёмные глаза — бездна и погибель для опьянённого напарником Харуоми. В седой голове дымка, но и она быстро рассеивается, стоит Яше сформировать срывающимися с зацелованных губ звуками слова:       — У тебя кто-то был после меня?       У Шингу с такой наглости сердце замерло. Он остановился.       — Чёрт побери, Чисей?.. В такой момент?       — Расскажи…       — Хм-м… — Харуоми совсем не хочет отвечать. Если бы этот вопрос не прозвучал сейчас, Шура обходил бы его за километр.       Оба понимают: десять лет — весомый срок. В который Чисей, на минуточку, был мёртв, а для Харуоми жизнь продолжала своё неумолимое течение. В ней было много плохого и много хорошего. Но без Яши.       — Только секс, — выдыхает Шингу достаточно очевидное откровение. Чего-то такого Чисей и ожидал.       — Ладненько, — негромко тянет он. Яша не злится, не расстроен, но и не выдохнул с облегчением. А улыбается так искренне и светло… Харуоми не знает, как на это реагировать. — Было бы грустно, будь ты совсем одинок всё это время.       И это правда, Шингу знает. А ещё знает, что у Яши слишком много ресурсов для болтовни — он выбивает их из него, возобновляя толчки в ускоренном темпе. Это работает: отвлечённый Чисей роняет вздох, запрокидывает голову и быстро переключается на другую сторону реальности, в которой он обнажён, под бёдрами — подушка, его тело безумно горячее и ему чертовски хорошо.       После перерыва уже он подомнёт под себя Харуоми. Потому что отношения с Чисеем — это когда в одно мгновение вы оба отдыхаете, ты засматриваешься на вселенную в его глазах, лучезарную улыбку, он ласково льнёт щекой в твою ладонь и сжимает твою руку в своей, а во второе ты уже задыхаешься стонами, придавленный к кровати, и он упивается тобой так, будто завтра никогда не настанет.       Только когда оба, вымотанные, распластались по кровати, Чисей продолжает закрытый, как казалось Шуре, разговор:       — Теперь… — из последних сил выговаривает Яша, понимая, что скоро вырубится, — смотри только на меня, Харуоми. Только на меня.       Он засыпает в приятной усталости, перепачканный и потный, но с маленькой улыбкой в уголках губ, понимая: нет, Шингу так никого и не пустил в своё сердце. В нём нет места для посторонних. Есть вещи — и человек — которые занимают всё имеющееся пространство, не оставляя и шанса для чего-либо другого. И он чертовски прав, потому что Харуоми укрывает его голый зад одеялом и устраивается рядом, под боком, делясь своим теплом.       Теперь всё происходит так, как должно быть. Всё вернулось на круги своя.       Это особенно приятно осознавать утром, когда они собираются в Райментей, попутно перецеловавшись — невинно и не очень — раз сто, как подростки. Харуоми давно не чувствовал такой лёгкости, он соскучился по ней. Вывозя пошедшую под откос жизнь в одиночку, он и забыл, насколько ценен стабильный тыл в лице дорогого сердцу партнёра, и насколько спокойным может быть сон.       Но сейчас его тыл настойчиво тычет Шуре в щёку пальцем и мешает обуваться.       — Что ты делаешь? — с толикой раздражения бурчит Харуоми.       — Проверяю, могу ли вселяться в чужие тела. Я же теперь, по сути, призрак.       — Ты не призрак. Призраки не принимают в себя чужие члены.       — Хе-хе.       Для обоих это всё ещё слабо укладывается в голове. Но, объективно, всё выходит наилучшим образом, так что грех жаловаться. Определённо точно известно только одно:       — Ты тот, кто ты есть, во всяком случае. И это не изменится. — Харуоми щурится от избитости собственно произнесённой фразы. — Так зачем тебе тела других людей?       — Как зачем? Вселился бы во всех, с кем ты спал, и повыкручивал бы им шеи. Второй раз точно не откинусь, а у них ещё всё впереди.       — Пф-ф. — Шуре смешно, и он чувствует себя странно от этого. Но ему не стыдно. — Не думаю, что металл на такое способен.       Пока они выходят из дома и направляются к мотоциклам, лицо Чисея серьёзнее обычного.       — Эх, вопросов много — ответов мало, — тянет Яша. Он не уверен, хочет ли вообще их знать, эти самые ответы. — Зато в следующий раз, похоже, мы уйдём одновременно. Не будет создателя — не будет фантома.       Харуоми удивлён такой резкой смене парадигмы, но со сказанным согласен.       — Скорее всего, так и будет.       Иллюзия не сможет существовать без своего источника. Как с первых секунд нового Яши, так сейчас и в будущем, он питается энергией фантомметалла и силой чувств Харуоми, в которой достаточно мощи, чтобы поддерживать его существование непрерывно. Связь Харуоми с металлом сейчас крепче нормальной. У этого есть свои последствия.       Последние несколько шагов Шингу прошёл один и тут же остановился, чтобы обернуться и иметь возможность взглянуть на оставшегося позади Чисея. Тот стоит, смотря куда-то в неопределённость. Совершенно тихий.       — Вероятно, мы оба прокляты. Ты был вынужден видеть мою смерть, теперь я буду вынужден видеть твою.       Он смотрит на горизонт взглядом спокойным и нежным, но совершенно нечитаемым. Для Харуоми не нужно быть семи пядей во лбу чтобы понять: ему страшно. Шингу медленно сокращает образовавшееся между ними расстояние, ловит чужой далёкий взгляд — Яша держит его неохотно — приближает своё лицо к его, слегка касается носом носа в совершенно невинном жесте молчаливой поддержки. Сердце вновь бьётся, губы трогает улыбка. Чисей тает, опускает длинные ресницы. Льнёт своей щекой к щеке Харуоми, ласкается, и Шингу отвечает ему тем же.       Оба единогласно, вновь глянув друг на друга спустя долгие секунды, решили не продолжать эту тему. Вряд ли в этом мире для подобных ситуаций существуют хоть какие-то слова поддержки.       — Во всяком случае, — Яша отстраняется первым, — сейчас есть дела более насущные. — Он садится на байк и привычным движением берёт в руки шлем. — Что из себя представляет теперешнее поколение «лучших»? Меня интересуют все наши драгоценные младшие до единого.

***

      Когда ранним утром в ресторанчик нагрянули трое молодых людей, разбивая о стены остатки тишины, в помещении находилось всего двое: хозяин заведения и его до данной секунды единственный посетитель. Вдохновлённые голоса заполнили пространство и, скоординировавшись всего на пару мгновений, чтобы поздороваться, снова превратились в хаотичный поток.       — Добро пожаловать, — отвечает им Харуоми, вытирая мокрые руки о полотенце.       ВАЕ тем временем проходят вглубь помещения. Они всё ещё спорят, и пока Аллен беспокойно треплет тёмно-рыжие волосы, Энн предпринимает ещё одну попытку до него достучаться:       — Я же тебе говорю: не коралловый, а фуксия! Ты меня не слышишь!       — Да я вообще не понимаю, на каком языке ты говоришь!       — Конечно, потому что ты разговариваешь только на реперском, но такого языка не существует.       — Звучит как вызов!       — Ну всё, достаточно, не видите? У Шуры-сана гость, — приглушённо шипит Хаджун, локтем пихая Аллена в бок и выразительным взглядом указывая в сторону спины за ближайшим к хозяину ресторана барным стулом. Не хватало ещё, чтобы с болтливых языков слетели слова, слышать которые постороннему человеку было никак нельзя. — Мы просим прощения, — уже громче, но сдержанно и вежливо добавляет он.       — Да ладно вам, отдыхайте, — тянется мягкий, искрящийся смешинкой тенор. Все трое замерли, а развернувшийся к ним человек улыбается и приветливо машет рукой. — Вы ведь сейчас на учёбу, да? Ещё сто раз успеете заскучать.       Энн косится вбок: оттуда, со стороны Аллена, доносятся такие звуки, что невольно возникают вопросы о его физическом и моральном здоровье. Парня трясёт, он громко заикается, хватает ртом воздух, но ни одно из вертящихся в голове слов так и не слетает с языка. Лишь невнятные звуки, только со временем ставшие похожими на гласные, пищат в пространство:       — Я… Я-я… Я. Яша-сан?!       — И тебе не хворать.       Обескураженный Аллен кидает взгляды то на Чисея, то на Харуоми, ища в последнем поддержки, но Шура, занятый сборкой заказа, лишь коротко вздыхает. Ему искренне жаль парня: тому потребовалось время, чтобы вновь осознать себя после первой встречи с Харуоми, но увидеть их обоих столь внезапно — это новый уровень.       Ещё до прихода студенческой компании Чисей решительно проигнорировал просьбу партнёра скрыться с глаз долой — результат на лицо.       — Какая приятная неожиданность, — пришёл на помощь напарнику Хаджун. — Встретить Buraikan в полном составе — честь для нас.       — Да расслабьтесь, — улыбается Яша и наблюдает, как Энн берёт Аллена под руку, обеспечивая ему опору. Бедному парню это не помогает. — К тому же, ваш заказ готов.       Чисей машет головой в сторону Харуоми, который как раз поставил две из трёх бумажных упаковок на стойку.       — Соба с шиитаке и гёдза. Мапо тофу — через пару минут.       — Большое спасибо!       Хозяин заведения вновь отвлекается на работу, Яша тем временем решает приставать к молодёжи:       — А почему берёте с собой, торопитесь?       — Да, кое-кому надо сдать долги до начала пар, и пока будем его ждать — позавтракаем, — невозмутимо поправляет очки Хаджун. Аллен, понимая, что говорят о нём, немного отрезвляется. — Решили заказать заранее и заодно зайти поздороваться с Шурой-саном перед батлом с cozmez. Как удачно, что вы тоже здесь.       — Да! — излишне громко воскликнул Аллен и затараторил, будто в нём открылось второе дыхание: — Мы от всей души поддерживаем и cozmez, и Buraikan! Уверен, выступление будет нереальным! Жду с нетерпением! Эх-х, как же жалко, что не мы на их месте…       — А-ха-ха, спасибо. — Яшу забавляет такое страстное рвение. — Смотрите во все глаза, мы не собираемся поддаваться.       — И на вершину кого попало не пустим, — приглушённо, но уверенно доносится голос Шуры среди звона посуды. Он ставит на стойку ещё одну бумажную упаковку, со стороны доносится звонкое «спасибо!». Но Аллен завёлся пуще прежнего.       — Само собой! — радуется тот. Его аж трясёт от возбуждения. — А… Это… Могу я вас попросить?..       — М-м?       Уже через пару секунд перед Яшей оказывается большая нотная тетрадь, протянутая обеими руками и в низким поклоне, со всеми почестями.       — Ваш автограф! И ваш, Шура-сан!       — А-ха-ха, не вопрос. — Чисею определённо нравится то, что происходит. Он невозмутимо, как делал это каждый день, черкает на обложке предложенным маркером свою подпись. Крупно и ярко, чтобы на всю жизнь запомнилось. О-о, Аллен определённо запомнит. Он уже пищит в сторонке, когда Чисей протягивает тетрадь Харуоми. Тот также не против удовлетворить просьбу ярого фаната и расписывается, как только обтёр мокрые руки.       — Вот, на удачу. — Шура улыбается, возвращая тетрадь.       — О, Господи… Большое спасибо! — Улыбка парня столь светлая и яркая, что ослепляет Buraikan. — Я сейчас вместо пар сигану прямиком на небеса. Коньки отброшу, я уверен!       — Рано тебе ещё, небеса забирают только самых лучших, — тут же вбрасывает Яша и заливается таким чистым и ярким смехом, что у Шуры щемит сердце.       Энн и Хаджун переглядываются. Аллен же слишком взбудоражен, чтобы у него появились вопросы.       — Нам пора, спасибо вам за всё! — вежливо кланяется Энн и тянет друга в сторону выхода. — Идём, Аллен…       — Приходите ещё, — кивает хозяин заведения.       — Учитесь хорошо, не халявничайте, — машет рукой самый главный халявщик из присутствующих.       — Обязательно! До встречи!       Дверь за ними захлопывается, снаружи слышатся торопливо удаляющиеся многочисленные шаги. В нависшей тишине Чисей вздыхает, потягивается и смотрит на партнёра: у того на лице сложная гамма эмоций. Яша поддерживающе подмигивает ему:       — Ах, очаровательные и способные! Прямо как мы в их возрасте.       — Хм-м. А ещё меня упрекаешь в том, что бурчу, как старый дед. Посмотри на себя сейчас.       Чисей лишь улыбается и машет на напарника рукой, мол, завались.       — В двадцать ты был такой злобный и нелюдимый. Тебя чуть тронь — вспыхивал, как спичка. И за словами совершенно не следил, — мечтательно тянет Чисей, болтая ногой. — Хотя, некоторые вещи не меняются, а-ха-ха.       — Вот уж спасибо.       — Зато сейчас готовишь для молодого поколения реперов завтраки.       — Вообще-то, не бесплатно.       — Хе-хе.       У обоих странное предчувствие, будто бы на этом ещё не всё. День обещает быть долгим.       Так и вышло: судьба распорядилась, что сегодня в Райментей будет реперский проходной двор. После BAE, приходивших утром, на обед заглянули Akkan Yatsura, и тоже полным составом.       В ресторанчике вновь резко стало шумно.       — Так выпьем же за встречу, Шура-сан, Яша-сан! — вдохновлённо восклицает Иори, когда гомон от присутствия Чисея стих, и все стали чувствовать себя свободнее.       — Отличная мысль! — Яша щёлкает пальцами. — Всем пива за мой счёт!       — Какой твой счёт?.. — косится на напарника Харуоми. Иори хохочет:       — А детям — сок! — и рядом раздаётся вопль полного разочарованием и возмущением дуэта из Сацуки и Рэо.       — Где ты тут детей нашёл, а, братец?!       — В штанах у тебя дети!       Оба затихли только после усмиряющего подзатыльника от Зена.       — Ведите себя прилично, вы не дома находитесь!       Младшие недовольно забубнили, но Хокусай, сидевший к ним ближе всего, мягко погладил обоих по голове.       — Не стоит создавать Шуре-сану неприятности.       — Мы знаем!       Чисей с ситуации в открытую умиляется, а вскоре на стойку руками Харуоми приземляется первая партия: четыре банки холодного спиртного и два стакана апельсинового сока. Сам хозяин заведения пить отказался: «Мне ещё полдня работать», — но после прозвучавших тостов, звонкого чоканья и уговоров сделал-таки за компанию пару глотков из вскрытой банки Яши.       Давно Райментей не знавал такой атмосферы. Намывая посуду и искоса смотря на компанию, чьи рты не закрываются ни на миг, Шура невольно улыбается и ловит себя на мысли, что не против подобных многолюдных шумов. Изредка. В них Яша смеётся светло, заливисто и заразно. Улыбается во все зубы, а его самомнение множество раз поглажено по головке чужими комплементами и вниманием.       Сегодня определённо хороший день.       Тем временем за столом перед Akkan Yatsura появляются тарелки с закусками и слышится одобрительный свист.       Все быстро пьянеют. Даже Чисей, но тот предусмотрительно не берёт больше собственной нормы: знает, где ему уже хватит. Смех не затихает ни на минуту, а разговоры плавно переходят в русло личное и сокровенное. Харуоми не замечает, как это произошло, но посмеивается, наблюдая, как Иори с Чисеем чуть не висят друг на друге, будто знакомы лет сто и вообще войну вместе проходили.       — Подумать только, — не очень членораздельно восхищается Зен, — Buraikan вернулись! Да вам двоим наверняка на улицах фанатки спуску не дают!       — Наши байки настолько быстры, что никто не понимает, молния это мелькнула или Buraikan, — смеётся Чисей и пьяно хлопает Зена по плечу так сильно, что тот давится пивом. Яша и Суйсеки принимаются бить его уже по спине.       — Вот это по-нашему! — Иори одобряет. — Но ответь мне, добрый друг, как же тогда вы успеваете вывернуть, если на пути возникает, например, кот?       Чисей, который в последнее время на дороге только и думает о том, чтобы обогнать Харуоми, пьяным мозгом интерпретирует вопрос по-своему:       — О, из меня кот — что надо! Харуоми очень нравится. — Яша даже уплыл в раздумья на пару секунд, но упомянутый тут же косится на него лиловым глазом и вшибает обратно в реальность. Он предупреждающе тянет:       — Чисей…       — Лучше, чем из меня, только из него.       — Чисей!       И они начинают бодаться.       Проницательный Иори уже давно ничему не удивляется в этом мире. Яша из Buraikan вернулся, ни разу не изменившись за целых десять лет? Вечная молодость — это прекрасно! Во всеуслышание заявляет, что делит с напарником постель? Отлично, лишь бы все выспались! Младшие, которые сначала активно вникали, но потом потеряли нить разговора, так и не поняли, почему старший брат заливисто смеётся, Зен старательно прячет глаза, а Buraikan переругиваются между собой в короткой словесной перепалке, как пожилые супруги. Когда перед тобой тарелка вкусной еды — уже не особо то и хочется вникать в разговоры старших. Тем более, что они странные: что старшие, что эти их разговоры.       Чисей в своём посмертии развлекается, как может. Он чувствует, что много упустил, ему хочется скорее вклиниться в гущу событий. Харуоми это понимает, но…       — Должна же быть мера!.. — Это его последний аргумент на сегодня.       — Вот именно! — внезапно вклинивается Сацуки. — Вы здесь не одни, братец.       — Ох, и правда. Прости, Сацуки. — Еле отсмеявшийся Суйсеки легонько бьёт кулаком младшего в плечо.       — Не беспокойся, я расскажу тебе, когда подрастёшь, — полушёпотом вбрасывает Рэо Сацуки на ухо. Он раздумывал, стоит ли рисковать, чтобы произнести это и выдать себя перед старшими, раскрывая, что не все здесь, у кого нет пива, не понимают, что происходит. Но решил пойти ва-банк, потому что бесящийся Сацуки — развлечение поинтереснее чьей-то личной жизни.       — Что?! — Как и ожидалось, тот взрывается. Рэо хохочет, и всё становится на круги своя.       На фоне всего Хокусай, допивший свою банку, совершенно не заинтересованно в происходящем листает в телефоне мемы с котиками.

***

      Вечером Buraikan смотрят любимый ужастик Яши, он всегда над ними смеётся. Фильм до сих пор хорош, даже состариться не успел, наверняка став классикой для многих. Чисей рядышком, поглощён каждой секундой просмотра. Харуоми же мыслями далеко не здесь.       Он смотрит на фантома, и это откликается в нём множеством чувств. Из подавляющих: нежность, спокойствие, радость. Счастье. Но все они перекрываются одним большим словом, что втаптывает в ничто испытываемые эмоции, будто их и не существует вовсе:       Ложь.       Не будет фантом заменой оригиналу. Никогда.       Всё происходящее воняет гигантским самообманом. Что ж, Харуоми в таком случае — самый лживый лжец из существующих. Насколько, оказывается, отчаянно он хочет быть с Чисеем, что даже подобный исход его устраивает. И об этом совершенно не хочется думать, когда Яша жмётся к нему вот так. Его чертовски забавляет происходящее на экране, он тёплый, приятно пахнет, его смех раздаётся в голове Шуры солнечной вспышкой, и его, тяжёлого и подтянутого, удобно обнимать под боком. Он живой.       Он… живой?       Нет, Чисей мёртв. Харуоми даже примерно представляет, во что превращается бездыханное тело за десять лет. И думать обо всём этом — чертовски болит голова.       Шура плотнее прижимает к себе Яшу и зарывается носом в волосы на его шее: «Парадокс корабля Тесея? Иронично».       Чисей же решил, что выглядит напуганным, и поспешил успокоить партнёра:       — Да всё нормально, мы же сотый раз это смотрим.       — М-гм. — Харуоми, в свою очередь, думает о другом.       «Не дай вселенная опять видеть это из раза в раз».       Перед его глазами чужие: стеклянные, безжизненные, кровь в уголках губ.       Он сам предрёк свою судьбу, потому что стоит Buraikan после просмотра начать репетировать, всплывают сразу две проблемы: металл-медальон не реагирует на эмоции фантома-Чисея, а Харуоми больше не видит в абстиненции отца. Он видит Яшу. И как только всё началось — собрался унести этот факт с собой в могилу. Чисей не должен был об этом узнать. Но он узнал, потому что в бессознательном состоянии разгара видений Шура выдал себя сам, сквозь дрожь произнеся имя дорогого партнёра. Тихо и сокровенно. Тот всё понял сразу.       И так начался кошмар длинною в ночь.       — Больше ни за что, слышишь? Оно того не стоит, — шепчет Чисей в седую макушку, прижимая Харуоми ещё ближе к себе.       Он рад, что Шингу позволяет ему остаться. Рад, что не отталкивает, хотя мог бы запереться в соседней комнате и переживать всё в одиночестве. Чисей бы понял. Но они лежат, переплетясь конечностями, и хватаются друг за друга, как утопающие.       Яша пытается быть сильным, но на деле он в панике. Сердце бешено колотится о грудную клетку, кровь шумит в ушах. Он всеми силами желает остановить происходящее, но это совершенно невозможно. Он ещё сто раз припомнит, что пришло время Buraikan отказаться от использования фантомметалла, но сейчас до партнёра ему не достучаться.       Тело в его руках дышит шумно и рвано, оно болезненно горячее. Чисей не знает, как поддержать Харуоми. Не знает, как облегчить эту боль. Он понимает, насколько ужасно всё то, что происходит, и разрывается в собственном бессилии. Всё было проще при старой абстиненции, но теперь…       Не может причина видения помочь справиться с ним же.       Невозможно видеть обеспокоенное лицо фантома, когда перед глазами мёртвый оригинал.       Яша не развоплощается: так бы стало только хуже. Не спит, ждёт, прижимая бесконечно дрожащего Харуоми к себе. Слушает звуки.       Слушает чужое тяжёлое дыхание, бешеное сердцебиение в собственных ушах…       Слушает…       Слушает…       Эта ночь была тяжёлой для обоих.       Через какое-то время всё стихло. Харуоми уснул, и Чисей позволил себе сделать то же самое. А когда проснулся, Шингу всё ещё был рядом.       Утром они поговорили.       — Оно ничем не отличается от обычной абстиненции. Через это проходит каждый, с чего бы мне становиться исключением? — Харуоми настроен скептично. По его мнению, акцентировать внимание на конкретных видениях — подход лишний и неоправданный.       И Чисей понимает, что партнёр прав. Они сами, так или иначе, это начали, а вытеснять личными чувствами рабочий подход — дело непрофессиональное. Яше плевать с высокой колокольни.       — Мне это не нравится. Хватит, и без того уже много слёз было пролито, — злится он.       — Чисей, я давно через это прошёл, — напоминает ему тот простую истину, а затем другую, более важную: — я в порядке. Иначе тебя бы здесь не было.       И, спасибо крепкой психике, обошлось без ПТСР. При абстиненции воспоминания яркие, чёткие, как в первый раз. К ним хоть сто раз можно привыкнуть, но к боли — никогда. Свою боль Харуоми давно пережил, но, если ему придётся периодически к ней возвращаться — это его не убьёт.       — Даже так, подход нужно менять. — Чисей беспокойно стучит пальцами по столу. — Использование или неиспользование металла всегда было выбором. Каждая группа решает за себя сама, как именно хочет выступать. Мы начали это первыми, но кто сказал, что обязаны придерживаться исходных установок до конца? Даже если ты согласен из раза в раз видеть мою смерть — я больше не совместим с металлом. Тебе нет нужды тянуть всё одному.       — Никто ничего менять не будет. — Харуоми на удивление спокоен. По блеску уверенности в его глазах Чисей понимает: у него есть план. — Это логично и закономерно, что Buraikan не будут теми же, что прежде. Но нам и не нужно.       Яша ухмыляется.       — Кажется, я знаю, о чём ты.       — Да. Пора родиться новой легенде, а королям — передать трон тем, кто будет его достоин.       — Неужели ты про cozmez? — язвит Яша, всем своим видом давая понять, что он думает об этой идее.       — Они не готовы. Слишком зелёные, как и все остальные. С треском продуют нам на предстоящем батле.       Чисей не удивляется подобной самоуверенности: он того же мнения.       — Так много перспективных групп, и всё равно: этого недостаточно, — кивает Яша. — Им через многое нужно пройти. А мы — те, кто может на это повлиять.       — Именно. Этот батл будет последним, где Buraikan используют фантомметалл. В дальнейшем для моей идеи это и не потребуется. Мы официально вернёмся в свет, но придётся стать сторонними наблюдателями. Для рождения новой легенде потребуется место…       И он расписывает Чисею идею, которую вынашивает уже несколько дней, и которая постепенно обрастает всё новыми и новыми подробностями. «Road to legend» требует большой организации, но кто, если не они, в состоянии справиться с этим? Под крылом Buraikan они дадут шанс множеству групп, в том числе и новым, проявить себя и стать лучше на пути к вершине. Предстоит феерия и…       — Красивый уход на покой? — Чисей наклоняет голову в бок.       — Хм-м.       На деле, Buraikan уже давно нет. Яша умер, Шура сменил род деятельности, более того, внимания к своей персоне теперь совсем не жалует, а его в два раза укоротившаяся жизнь может оборваться в любой день. Это не значит, что он больше не хочет заниматься музыкой: хип-хоп ему всё ещё любим всем сердцем и душой, а стоять на одной сцене с Чисеем, чувствовать ногами вибрацию басов в «Парадоксе» и уноситься вместе с музыкой далеко за пределы вселенной — отдельный вид удовольствия.       — Не знаю, что на счёт тебя, — начинает Харуоми голосом резковатым, но решительным, — но у меня осталось время заниматься только тем, что нравится. Этим и займусь. — Он встаёт, складывает в стопку пустые тарелки, но выпрямляется и на секунду замирает, когда его взгляд падает на стеллаж с пластинками Buraikan. Яша проследил глазами тот же путь.       — А именно? — уточняет он, уже заведомо зная ответ.       — Райментей, хип-хоп, — Харуоми не потребовалось ни секунды на раздумья, — и Кузурю Чисей.       В пространство звучат слова, как само самой разумеющаяся истина. Не требующая уточнений и контекста данность. Она вызывает у Яши улыбку: мягкую, как и те чувства, что встрепенулись вместе с ней. Тепло в душе отражается неконтролируемым румянцем на кончиках его ушей и искорками в глазах.       — Поберегитесь все, от мала до велика, Buraikan возвращаются!       — Это точно, — кивает Харуоми и улыбается тоже.       От одной мысли вновь петь вместе с Яшей по сердцу разливается благодарное тепло. Даже если Buraikan будут делать это не так часто, как прежде, Шура чувствует, что хочет этого. Как и Яша. Несмотря на всё, музыка — неотъемлемая часть их обоих. Часть, в которой они оба живут.       Взбудораженный, Чисей потягивается, довольно жмурится и разминает забитые плечи.       — Значит, на этом и решили. А как только закончим с «Road to legend» — поедем в отпуск куда-нибудь далеко и надолго. Только ты и я.       — Китай? Америка? — тут же вбрасывает наиболее вероятные варианты Харуоми, пока запускает посудомойку.       — Кругосветка!       — Согласен.       — Ю-ху! — Яша, быстро поймавший энтузиазм, светится целиком, с головы до ног.       — Но до этого ещё дожить надо, — усмиряет Харуоми его пыл, — а пока, не расслабляйся. Нам предстоит много работы.       — Значит, скорее за дело, партнёр.