По схожести черт(ей)

      У Романова никогда не было мечты стать знаменитым. Он старался быть на виду, но так, чтобы в любой момент покинуть место без последствий. Он светился, но не тлел. А потом в его жизни случается Пушкин: звезда всех вечеров, гулёна и балагур. Каждый, кто встречал, очаровывался, и всякий не мог забыть.       Но Коля запомнил Сашу иным: разбитым, сломленным, едва находящим себе место в мире. Пушкин курил больше, чем ел, пил, будто проклятый, употреблял всё, до чего мог дотянуться. Поистине страшная картина для человека из благополучной семьи. Романов старался помочь, правда. Поднимал каждый ночной звонок мобильника, страшась пропустить что-то важное, слушал крики в трубку и срывался всякий раз, прибегая к своей любви с любого конца города. Он был рядом, не ожидая ничего взамен.              

***

      — «Коленька, я тебя люблю…» — нараспев тянет молодой человек по ту сторону телефона.       — «Опять, Саш», — настенные часы показывают три ночи. — «Где ты?»       Одеяло под натиском руки мигом слетает с ног, а сам мужчина уже ищет ключи от машины. Белое худи, синие джинсы, повидавшие жизнь кроссовки. В белокурой голове горит желание проснуться и понять, что всё происходящее сейчас – дурной сон.       — «Я?» — натянуто и с икотой произносит Пушкин, весело посмеиваясь в конце. С той стороны раздается заливистый гогот. Женский голос зовёт Александра, требует внимание музыканта, его тело и душу.       Николай слышит диалог, пока сердце обливается прогнившей кровью, старается абстрагироваться от мира, бежит по ступенькам вниз, перепрыгивая через одну, пока кто-то не отбирает трубку у явно нетрезвого Пушкина:       — «Привет, Коль. У меня он. Адрес помнишь?» — голос Данзаса, менеджера Саши, не обнадёживает совсем. Он такой же: развесёлый и хмельной. Подъездная дверь скрипит, являя перед молодым человеком холодную улицу. Сигнализация пищит пару раз, давая доступ к машине. Романов за руль усаживается, громко дверью хлопает да в навигатор осточертевший адрес вбивает. Электронный циферблат на панели показывает начало четвертого утра. Если бы Коля курил, пачка ушла бы целиком, ровно как и нервные клетки.       — Помню, через десять минут жди.       — Добро.       

***

      — Коля! — чужое тело падает прямо в руки, заливисто смеётся и лезет прямо к губам. Названный за спину крепче ухватывает, ощущает удушливый запах: перегар и курево, которые наглухо облепляют пазухи носа. Мерзость. Романов голову отворачивает, но спасает это не сильно.       — Употреблял? — вопрос обращён совсем не к Пушкину, а к его товарищу, стоящему за спиной музыканта.       Костя улыбается как-то странно и отдает в руки чужую теплую куртку. Николай ей тут же тело оборачивает возбужденное, не произнося больше ни слова. Данзас к карману штанов домашних тянется, выуживая сигарету. Тут же поджигает и закуривает, машет на прощание, явно намекая уходить обоим, выдыхает облако дыма прямо гостю в лицо и захлопывает дверь. Коля готов распсиховаться и уехать в полном одиночестве.       — Ты у меня такой красивый… — Пушкин руки на плечи старшего закидывает, опять к губам тянется да зеницами бездонными осматривает, будто впервые в жизни видит. Романов вздыхает тяжело, поясницу тонкую опоясывает и вниз по лестнице обоих спускает, волоча музыканта за собой.              

***

      Саша запомнился как яркий облик: человек с гитарой и чарующим голосом. Сначала на набережной, где выступал, потом на концерте, где он Коле лучшее место выбил, чтобы тому виднее было. Где он песню целую Романову посвятил, где смотрел только на свою вторую половину. А затем и дома: в ворохе одеял, в запахе кофе, в объятиях поздней ночью. В шутках и улыбках. В те вечера, когда Романов в три погибели сворачивался от кашля, сковывающего лёгкие, а Саша чаи и спреи различные таскал, чтобы только любимому лучше стало. В фотографиях, в подарках, которые были самыми простыми, но до одури любимыми, как тот бумажный журавлик, что поныне венчает один из шкафов. В маленьких квадратных записках на кухонном столе, где красовалось короткое «Люблю». В стонах на ухо, когда рука член окольцовывала, в затяжных поцелуях, лишающих кислорода, в тяжести чужого тела, придавливающего к светлому белью, в тепле изящных рук, дарящих покой.              В криках и скандалах, в битой посуде. В порванных снимках, в угрозах самоубийства. Романов тогда с работы сорвался, минуя проспекты и улицы, ногти почти под корень сгрыз, снимая верхний слой пластины, бежал, чтобы успеть. Александр всегда был экстравагантным. Но тело в окровавленной воде Николай не забудет никогда. Он едва помнит, что в тот час происходило. Только обрывками, которые, как фотографии на Чернобыльской пленке, остались лишь засветами. Вот он открывает дверь, звонко брякая ключами об металл, и упирается взглядом в открытую комнату, являющую ужасающее нутро: в ванной до боли знакомый силуэт, кроваво красная вода и, кажется, крик, наверное, свой, бьющейся о керамику. Последующие события отпечатываются в сознании бесформенной массой из последовательных действий: Саша на собственных руках. Звонок. Скорая. Больничные коридоры, пропахшие фенолом. Собственная вера в ''прекрасное далёко'', покидающая уставшее тело.              

***

      Николай учился мириться с чужим характером. Быть тихим брегом для бушующей волны. Но всему приходит конец. Романов все чаще пропадает на работе. Где-то лишний час задержится, где-то уйдет раньше из квартиры, прикрыв за собой межкомнатную дверь, а где-то и вовсе не оповестит об очередном опоздании пару, хотя той, кажется, абсолютно все равно. Они уже давно не спят вместе. Старшему теперь противно находиться дома. Ему страшно видеть то, во что превращается его Сашка. С Александра весь здоровый румянец сходит на нет, превращая музыканта в жалкое подобие себя прошлого. Его руки, что раньше одаривали теплом, теперь постоянно трясутся и холодом мертвецким обдают. Да вены извечно исколотые видны, будто кожа совсем не обтягивает костлявое тело. Романову жутко. Но самому Пушкину все равно. Хиты выходят чередой, и каждый попадает в самое сердце слушателей. Никому неизвестный музыкант теперь стал звездой и попал на Олимп. «Он продал душу дьяволу за мечту», — и это чистая правда.              — Саш, — тихий голос раздается из-за порога. Названный сидит спиной к Николаю, перебирая металлические шнуры на гитаре. Музыка не стихала с тех пор, как Романов вернулся домой.       — М? — сигарета опускается в почти полностью заполненную пепельницу. Ещё чуть-чуть и окурки за край сыпаться будут. Старший подходит ближе, забирая банку из-под кофе, именуемую пепельнице, и осторожно, будто страшась, отвлекает собеседника:       — Ты спать собираешься? — совсем без энтузиазма вопрошает Николай, пробегаясь потухшим взглядом по силуэту: заостренные углы плеч, немытая с неделю голова, на который когда-то любимые кудряшки слиплись и противно блестят, майка, полностью пропахшая куревом, облепляет истощенную фигуру. Романов не хочет быть рядом. Пушкин оборачивается: смотрит на него и не видит. Затем кивает как-то заторможено и вновь берется за музыку. Коля губы тонкие поджимает, ждёт непонятно чего и уходит, хлопая дверью. Этой ночью он закрывается в комнате со внутренней стороны, но ничего сверхъестественного закономерно не происходит.       

***

      — Давно не виделись, — знакомый голос брякает со стороны набережной. Ещё несколько метров вправо, и Коля увидит место их первой встречи. Пушкин сидит на корточках и курит куда-то в сторону, очевидно, блефуя в старании не обращать внимания на подошедшего.       — Какими судьбами, Александр? — нарочито вежливо, не так, как при их расставании, произносит старший.              

***

      Романов, наряду с чужой попыткой суицида, не сможет стереть из памяти пятничный вечер холодного мая. Он вновь затемно возвращается, тихо прикрывая входную дверь. Свет в квартире отсутствует, ровно как и шум. Вроде обыденность, но для их жилой площади — аномалия: абсолютная тишина. Обычно Саша играет, в крайнем случае что-то напевает себе под нос, а теперь — безмолвие. Николай разувается, оставляя потёртые кроссовки рядом с чужими у порога, с плеч пальто стягивает и тихой поступью бредёт до спальни музыканта. Он точно дома: обувь на своем законном месте оповещает об этом факте. Межкомнатная дверь скрипит, являя Романову ужасающую картину: тощее тело бьёт озноб, а дыхание вырывается изо рта неровными хрипами, окно открыто нараспашку, а в помещении гуляет беспросветный мрак.       — Саша! — вошедший кричит испуганно, чем, кажется, делает только хуже. Названный сильнее сворачивается, воет что-то нечленораздельное и матами на все лады кроет, прося оставить его в покое.       Романов к телефону тянется, тут же вызывая скорую. Пушкина забирают в третьем часу ночи.       

***

      — Что с ним? — Коля подрывается, как только видит врача в ярко-белом халате.       — Жить будет друг Ваш. Сам пытался с наркотиков слезть. Герой просто… — медик смолкает, что-то записывая в карте пациента. Романов впервые выдыхает умиротворенно, усаживаясь на больничные металлическо-белые стулья. Он устал до жути. Ему жить не хочется, но почему-то Коля все ещё дышит. Всё ещё сидит и ждёт.       — Хотите совет? — мужчина щелкает ручкой, убирая ту в карман халата. Николай бровь вопросительно вскидывает, не имея возможности произнести хоть слово в слух. — Такие, как он, — врач кивает на палату, — к норме возвращаются крайне редко. Я не хочу Вас запугивать, а говорю исходя из статистики. Подумайте, куда покатится Ваша жизнь, если…       — Когда он придет в себя? — Романов перебивает, не желая более слушать о том, как он будет жить. Ему и нынешняя реальность не сильно претит, а о будущем даже думать не хочется.       — В течение нескольких дней. Оставьте свой номер, я Вам перезвоню, — мужчина, кажется, не обижается вовсе. Он вновь ручку вытаскивает вместе с завалявшимся листком, передавая в руки посетителю. Последний чирикает неровные цифры и пишет имя.       — Николай… — читает медик, — Я с Вами свяжусь, — врач руку пожимает на прощание и скрывается в одном из многочисленных кабинетов.       

***

      Саша переступает порог общей квартиры спустя две недели. Посвежевший, откормленный, отдохнувший. Лишь Романов за спиной, как призрак оперы, маячит, совсем лишившись жизненных сил и красок. Кажется, именно так начинается депрессия.       Пушкин с болезненной любовью к гитаре тянется. Он ей явно рад больше, чем человеку подле себя. Коля оставляет их в одиночестве, скрываясь за дверью кухни. Врач дал Александру рекомендации и диету. Старший уверен, что музыкант за этим следить не будет.       

Почему же должен он?

      Николай до вечера хозяйничает на кухне, когда-то общей, теперь его личной. К концу дня перед Пушкиным появляется тарелка супа, стукаясь донышком об стол. Саша вновь курит, перебивая одну зависимость другой. Романов вновь ждёт хотя бы простого «спасибо», но в ответ — уже ставшая обыденностью тишина.       Коля находит для себя решение совсем неожиданно. В этот же вечер он молча собирает вещи, пока музыкант видит десятый сон в своей спальне. Зубная щётка, любимая кружка, одежда, накопленная за три года. Фотографии оставляет, не желая тянуть их в свое новое будущее. Надевает пальто, натягивает извечные кроссовки и уходит, по обыкновению тихо прикрывая за собой дверь. Его больше ничто не держит. Любовь прошла, оставляя после себя лишь чувство безграничной свободы. Николай уходит в самую середину ночи, ступает по проспектам и даже не думает оборачиваться. Он оставил душу за порогом уже чужой квартиры, и впредь Романов туда не вернётся.       

***

      Саша звонит, чтобы понять. Коля везде блокирует, чтобы не трепать себе нервы. Их пути расходятся, так и не успев переплестись в единую вязь. Пушкин мучается, наконец, полностью осознавая: потерял нечто ценное, то, что держало на плаву последний год. Романов учится жить заново, понимая: новую реальность нужно строить с абсолютного нуля.

Эй, возьми мои мокрые спички,

мою холодную воду,

Мои дурные привычки,

больную свободу.

      

***

      — Своего жду. А тебя сюда каким ветром задуло? — музыкант в сторону выдыхает, припоминая, что собеседник абсолютно не переносит дым.       — Работаю здесь… — Николай задумывается: а о чем им теперь говорить? Они расстались совсем не как друзья. Романов сам ушел, хлопнув дверью на прощание. Оборвал провода и контакты. Не дал себя найти. Почему он всё ещё стоит здесь? Чего он ждёт?       — Ничего сказать не хочешь? — вихрастая макушка вновь выпускает облачко дыма. Александр никогда не отличался выдержкой, особенно когда дело доходило непосредственно до его ипостаси.       — В смысле?       — Извиниться, например. Ты меня оставил, а я чуть не умер потом.       Романову кажется, что первородный гнев сейчас выльется прямо на музыканта: он оставил?! А не путает ли часом Пушкин…       — Я тебя оставил?! Да я тебя из какой только жопы не вытаскивал! — извечное спокойствие Николая громко трещит по швам и разлетается в стеклянную крошку. Идущие мимо прохожие странно косятся и огибают по дуге малохольную парочку. Избить музыканта хочется более всего на свете, но старший лишь нервозно рыскает по карманам под заинтересованный взгляд Саши. Последний смеётся как-то беспокойно, затем тянется в собственный карман за следующей сигаретой.       — Угу… Вытаскивал.., — зажигалка щелкает, подпаливая конец папиросы, — … Много раз. Из ванной тогда вытащил, всю ночь со мной сидел. Помню, Коль, разве можно такое забыть? Потом от ломки спас…       — О чем речь, Саша? — Романову кажется, что нить разговора ускользает от него, словно песок сквозь пальцы в ветреный день.       — Я ж не просто так употреблять начал, — совсем расплывчато младший тянет, оглядывая прохожих. Каждый несёт в себе историю, исполосованную победами и поражениями, радостью и невзгодами. В какой момент истончилась их летопись?       На этом моменте за сигаретой, найденной в кармане, тянется уже Николай.       — Ты же не курил?       — Взял твою дурную привычку. Ну так почему употреблять начал?.. — Саша думает, что собеседник оглох на время предпоследней фразы, раз переспрашивает одно и тоже по несколько раз. Коля думает, что он абсолютно потерялся в чужих мыслях и действиях. Сейчас окажется, что в бедах музыканта виноват лишь сам Романов.       — Менеджер наш подсадил… Говорил, что так пишется проще, а я и поверил. А затем не смог вспомнить, когда и для чего я это все начал… Теперь на мели почти. Кое-где выступаю, но не так, как раньше, — опечаленно заканчивает свою исповедь младший, туша окурок о поребрик. Невысказанные слова о том, что с Колей было лучше, так и остаются витать в воздухе, скапливая на себе статическое электричество.       Чужое откровение Романова не цепляет. Старая боль, заставившая лечится медикаментозно самому, до сих пор иногда грызет душу, не давая понять Александра до конца. Почему Николаю должно быть жалко Пушкина?       На горизонте маячит рыжая макушка, а Саша аж расцветает: поднимается, рукой задорно машет и ждёт. К их дуэту присоединяется парнишка, чуть выше самого музыканта. Рыжий и в веснушках. Он тепло Пушкину улыбается, в объятия того утягивает, а затем в макушку курчавую целует. Коля видит в нем себя только счастливого.       — Саш, — подаёт голос молодой человек, — а кто это?       Парень пальцем в сторону Николая тычет и вопросительно на музыканта поглядывает.       — Забыл представить, — Александр рукой по лбу себя звонко хлопает и обращается к Романову: — Коля, это Ваня, мой парень, — Пушкин на названного последним смотрит, глаза приветливо сощуривая, — Ваня, это Николай, мой… — мужчина чуть теряется, не зная, что сказать: друг, спаситель, бывший?       — Коллега бывший, работали когда-то вместе, — Романов сам за музыканта полуправду договаривает, ладонь мальчишескую пожимает в знак знакомства и на часы смотрит, осознавая: он тут лишний, нужно уходить: — Прошу меня простить, — Николай лямку рюкзака на плече поправляет, нарочито вежливо обращаясь к обоим, и чуть отходит от парочки: — Вынужден вас покинуть. Рад был познакомиться, Иван. И удачи, Саша, — имя теперь не цепляет, не отдает болью в сердце, а складывается в обычное слово из таких же простых букв.       — До свидания, — прощается спутник Александра, пока последний молча прожигает спину Романову.              Их больше ничто не связывает, да и едва ли хоть когда-нибудь сопрягало. Душу музыканта окутывает непонятная грусть, стираемая теплой улыбкой Вани. Коля идёт, вычеркивая из памяти последние три года своей жизни и оставляя их на поруки Пушкина.       

      А мы с тобою похожи и вроде бы оба свободны.