Не соответствующие странники длани

Ветер в мире Руд был особенным — он не пел, а скрипел, будто перетирая в пыль осколки былой гармонии. Лукьян стоял на утесе, его высокая фигура была неподвижным монументом на фоне серых скал. Ему было двадцать, но в глазах — вечность одиночества, начавшаяся в шестнадцать, когда небо разорвал рев Бога Грозы. Он помнил тот день в мельчайших деталях. Запах озона и страха. Ослепительные молнии, хлеставшие, как небесные плети, по хрустальным шпилям их обители. И звон — тонкий, пронзительный, словно разбиваемое стекло. Так гибли его воспитатели, хрустальные души, успевшие перед гибелью запереть его в самой сердцевине пещеры. Их последний шепот эхом отзывался в его душе: "Живи. Ищи". Теперь его путь лежал через миры. Поиски ответов, силы, а может, просто места, где этот камень в груди наконец перестанет давить, привели его в мир Времени. Говорили, им правил мудрый Бог Лиар, а год здесь делился на четыре поры, сменяющие друг друга в строгом, вечном танце. Лукьян шагнул сквозь разлом и ощутил под ногами не привычный хруст рудной пыли, а мягкую упругость мха и травы. Воздух ударил в обоняние — густой, пряный, пьянящий смесью прелых листьев, дымка и чего-то сладкого, напоминающего печеные яблоки. Над головой пылали багряные и золотые кроны деревьев, каких он никогда не видел. А вдали, за лесом, слышались звуки музыки, смеха и праздной суеты. Лукьян двинулся на звук и вскоре вышел на окраину огромной ярмарки, раскинувшейся на берегу зеркального озера. Шатры с пестрыми флагами теснились друг к другу, предлагая диковинные товары: от свистящих чайников до карт, на которых линии дорог медленно ползли, как живые. Здесь пахло корицей, жареным миндалем и магией. Именно там, у прилавка с диковинными механизмами, он впервые увидел его. Тот стоял, вороча в руках какой-то блестящий шестеренчатый механизм, и его лицо, холодное и отстраненное, с глазами цвета зимнего неба, кривилось в скептической гримасе. — Ну и хуйня, — четко и без всякой злобы произнес он, обращаясь к торговцу. — У меня в прошлой жизни мыльница сложнее была собрана. Распадается нахуй от одного взгляда. Его крылья — белые, идеальные, неестественные на фоне этой земной суеты — лежали сложенными за спиной. Но в его осанке, в резких, слишком человеческих движениях, не было ангельской утонченности. Незнакомец бросил механизм на прилавок и поднял взгляд. Его глаза сразу встретились с взглядом Лукьяна. Доли секунды они измеряли друг друга: молчаливый пацик из мира камня и этот резкий, ругающийся как сапожник, хладнокровный ангел. — Че уставился, шкаф? — спросил белокрылый, ни капли не смущаясь. — Я, что, первая небожительная тварь на твоем пути, или просто прикид у тебя такой, будто ты с парада орков сбежал? Лукьян не моргнул. Напротив, угрюмые складки у его рта дрогнули. Это не была улыбка. Скорее тень чего-то, что он давно забыл. — Ищу знания, — просто сказал Лукьян, его низкий голос прозвучал как скрежет камня. — Меня зовут Лукьян. Белокрылый чуть склонил голову набок, изучая. —Дима, — отрекомендовался он так же коротко. Потом махнул рукой в сторону шумящей ярмарки. — Знания, говоришь? Ну, тут кроме как какую-нибудь хуйню вроде поющей мочалки не купишь. Хотя... — он прищурился. — Вель, одна из хранительниц, тут где-то торчит. Может, у нее есть что путнее. Но она с характером. Он повернулся и пошел, не оглядываясь, явно предполагая, что Лукьян последует. Тот, после мгновения колебания, пошел. Было в этом Диме что-то цепляющее — грубая, почти дотерская прямота, странно сочетавшаяся с ангельской внешностью и ледяным взором. И пока они шли через ярмарочный хаос, Лукьян и подумать не мог, что эта случайная встреча — лишь первая нота в симфонии грядущего предательства. Что тень Бога Грозы уже нависла над этим миром, и что холодный ангел с дотерским лексиконом однажды получит приказ, который перевернет все с ног на голову. Но все это было впереди. А пока они шли через огни и толпу, и в мире, где осень сменялась зимой, завязывалось странное, неловкое, но такое живое знакомство. Дима шел по ярмарке с видом завсегдатая, который знает все проходные дворики и всех местных чудиков. Лукьян следовал за ним, и его поражала эта какофония жизни: крики торговцев, смех детей, пытающихся поймать солнечных зайчиков, запущенных каким-то фокусником, пьяные песни подгулявших стражников. — Эй, Лиар! Опять твои сезоны глючат! — кто-то крикнул из толпы. — У меня в огороде то снег, то розы цветут! Дима лишь флегматично хмыкнул. —Самый заебаный мир, честно. Жил себе спокойно, катал в доту, а тут бац — и я в теле какого-то снежного херувима с крыльями. Говорят, Бог Времени косячит. Может, его тоже ддосит кто? Лукьян смотрел на него, пытаясь совместить образ ангела и слова «ддосит». У него плохо получалось. — Ты... был человеком? —Ага. Всего-то лет двадцать девять отмахал. Сердце, говорят, остановилось за компом. Нелепая хуйня. А тут оказалось, что душа у меня, блять, "холодной пробы" или какой-то еще подобной дичи. В общем, подошла на роль местного ангела. Только вот должность — говно. Ни тебе нормальной еды, ни вина покрепче, одна ответственность и вид на эту вечно сменяющуюся хуйню. Он остановился у шатра, который был больше похож на паутину из звездной пыли и старинных свитков. Внутри, за прилавком из полированного черного дерева, стояла женщина. Ее рыжие волосы были заплетены в сложную косу, напоминающую спираль галактики, а глаза светились мягким красным светом. Это была Вель. — Дима, — произнесла она без всякого удивления. — Привел очередного потерянного ягненка? Или на этот раз клиента для моего нового зелья, которое превращает крылья в полезные руки? — Привет, огонек. Хватит тебе уже на свои крылья грешить, — парировал Дима, разглядывая витрину. — Это Лукьян. Ищет знания. Не про поющие мочалки. Думал, ты можешь его просветить, если, конечно, не слишком занята ворчанием. Вель перевела свой светящийся взгляд на Лукьяна. Ее взгляд был тяжелым, оценивающим, будто она читала не по лицу, а по самой его душе. —Из мира Руд, — констатировала она, не задавая вопроса. — Чувствуется пыль разбитых кристаллов. Ты прошел долгий путь, дитя камня. Лукьян почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он лишь кивнул. —Я ищу... причину. Почему был разрушен мой мир. — Причины редко бывают единичными, — загадочно ответила Вель. — Чаще это цепь событий, падающая костяшками домино. Но твой приход сюда... интересное совпадение. В последние луны гармония Времени пошатнулась. Весна ревнует к Осени, Лето спорит с Зимой. Порядок, который держался эпохи, трещит по швам. — Говорила же, Лиар косячит, — вставил Дима, взяв с прилавка какой-то мерцающий камень и подбрасывая его в руке. —Не шути так, — строго сказала Вель. — Бог Времени — столп мироздания. Если он падет... последствия будут ужасны для всех связанных миров. В том числе и для того, что осталось от твоего мира Руд, странник. Она протянула Лукьяну маленький, теплый на ощупь камень, похожий на кусочек янтаря, внутри которого пульсировал крошечный огонек. —Это солнечный осколок. Он укажет тебе на искажения во времени. Если увидишь, как он вспыхивает алым — беги. Или готовься к бою. Лукьян взял камень. Он отдавал слабым теплом, напоминая о давно забытом чувстве безопасности. — А что с ним делать? — поинтересовался Дима. —Следить за ним. И за своим новым спутником. Возможно, его появление — не случайность, а часть узора, который мы пока не различаем. Дима вздохнул с преувеличенной обреченностью. —Ну вот, опять на меня вешают какого-то молчаливого громилу. Ладно, пойдем, "часть узора". Найдем, где тут можно нормально выпить. Судя по всему, тебе нужно развеяться, а мне — забыть, что я опять ввязался в какую-то ебучую мистическую хуйню. Он снова пошел, и Лукьян с осколком в руке последовал за ним. Мысль о том, что судьба его мира может быть связана с хаосом в этом, была одновременно пугающей и дающей слабую надежду. А пока что у него был проводник, который ругался как сапожник, и маленький камешек, светившийся в кармане. Это было больше, чем у него было вчера. И уже не так одиноко. Дима привел его на окраину ярмарки, к одинокому домику, с крыши которого вился дымок, пахнущий дровами и томленым сидром. За низким дубовым столиком в углу, под закопченной лампой, было тихо и пустынно. — Здесь не воруют и не задают лишних вопросов, — бросил Дима, опускаясь на скамью с видом человека, который пришел домой. — И сидр у них — просто божественное говно. В хорошем смысле. Когда перед ними поставили глиняные кувшины с мутноватым золотистым напитком, Лукьян осторожно пригубил. На вкус он был сладким, с горьковатым послевкусием, и по телу сразу разлилось долгожданное тепло. Он не пил ничего крепче воды из рудных источников с тех пор, как остался один. Дима выпил половину своего кувшина залпом, с наслаждением выдохнул и откинулся на спинку скамьи. —Ну что, Кристалл, рассказывай. Если, конечно, хочешь. Про свой мир. Про то, что было до... этого. — Он неопределенно махнул рукой, будто охватывая всю грусть Лукьяна. И Лукьян, к собственному удивлению, начал говорить. Сначала медленно, подбирая слова, словно перебирая острые осколки. — Мир Руд... он был полон света, — начал он, глядя куда-то внутрь себя. — Но не слепящего, как у вас тут. А глубокого, идущего изнутри самого камня. Кристаллы росли повсюду, как у вас деревья. Они пели... тихую, вибрационную музыку сфер. Этому нельзя научиться. Это можно только чувствовать. Он замолчал, сделав глоток сидра. —Они не были похожи на людей. У них не было лиц, рук... Они были просто Сущностями. Светящимися, переливающимися. Я был для них как... странный, мягкий питомец. Они учили меня слушать тишину. Различать оттенки в свете, падающем под разным углом. Читать историю мира по напластованиям породы. Они говорили, что всё во вселенной стремится к равновесию, к форме... а хаос — это лишь болезнь, временный сбой. Лукьян сжал кувшин так, что костяшки его пальцев побелели. —А потом пришел он. Сначала небо почернело. Не по-осеннему, а... стало фиолетовым, зловещим. Воздух запахол грозой, но не свежестью, а серой и железом. Они... души... сгруппировались вокруг меня, образовали сферу. Я видел сквозь их грани. Видел, как с неба спустилась... фигура из молний и грохота. Она была бесформенной и абсолютной. Она не сказала ни слова. Одна из Душ — самая древняя, Эол — попыталась обратиться к ней. Излучить свет понимания... Он зажмурился. —Молния ударила ее прямо в сердцевину. Она не взорвалась... она просто рассыпалась. Тихим, мелодичным звоном. Как хрустальный колокольчик, который уронили на камень. Потом вторая. Третья... Они не пытались бежать или атаковать. Они просто... принимали это. А я... я стоял внутри их защиты, как последний трус, и смотрел, как умирает моя вселенная. Их звон становился все тише, пока не наступила полная тишина. А потом сфера рухнула, обратившись в пыль. А он... ушел. Как будто просто выполнил какую-то работу по дому. Дима слушал, не шелохнувшись. Его обычная насмешливая маска сползла, обнажив усталое, серьезное лицо. В его холодных глазах читалось нечто большее, чем жалость — понимание. —Блядь, — тихо выругался он, но без злобы. Скорее с оттенком горькой солидарности. — Мне вот просто сердце отказало. А у тебя... целый мир на глазах рухнул. Не позавидуешь. Он долил Лукьяну сидра. —Четыре года один. Черт. А я думал, мне было хреново, когда я тут очутился. — Я не был один, — глухо сказал Лукьян. — Со мной был их звон. Он до сих пор со мной. Они допили сидр в тягостном, но теперь уже общем молчании. Выбираясь на прохладный ночной воздух, Лукьян почувствовал странную легкость — как будто выговорил камень, который носил в груди все эти годы. И одновременно — острую усталость. — Я... не знаю, где здесь можно остановиться, — тихо, с внезапно вернувшимся стыдом, сказал он, глядя себе под ноги. — Есть ли гостиницы? Дима фыркнул. —Гостиницы? Сейчас, во время ярмарки? Там даже в конюшнях все забито под завязку. Мест нет, даже за большие деньги. Он посмотрел на Лукьяна, на его внезапно ссутулившиеся плечи, и вздохнул. —Ладно, хватит на меня смотреть, как на последнего подлеца. Пойдем ко мне. У меня, как у низшего ангела, есть казенная лачуга. Не дворец, конечно. Зато крыша есть. И вина, на случай если этот сидр не дотянул. Облегчение, теплое и почти невыносимое, волной накатило на Лукьяна. Он лишь кивнул, не в силах подобрать слов. — Спасибо, — наконец выдавил он. — Не за что, — отмахнулся Дима, уже сворачивая в переулок. — Просто не храпи как трактор, а то выкину нахуй. И не трогай мои вещи. Особенно тот старый шлем. С ним... связаны воспоминания. Он говорил это бодро, но Лукьян уловил в его голосе ту же ноту потери, что звучала и в его собственном. Они шли по пустынным улочкам, и Лукьян сжимал в кармане солнечный осколок. Он был по-прежнему теплым. А впереди, впервые за долгие четыре года, его ждало не холодное логово в скале, а место, где можно было переночевать. И это было куда больше, чем просто крыша над головой.