С тобой — впервые

       Чуя не сразу привык к коридорам этого здания. Они пахли железом, были холодными, а голоса людей казались чужими и усталыми. В Мафии возраст не имел значения: если ты мог держать оружие, ты был полезен. А он мог.       Ему было пятнадцать, но за плечами уже было много всего. Волосы короткие, рыжие и немного растрёпанные, чаще всего он прятал их под капюшоном. Голубые глаза иногда прищуривались, иногда смотрели в пустоту, а иногда были слишком яркими. Он был невысокий, лёгкий, казался хрупким, но внутри у него была твёрдость. И его раздражало, когда её не замечали.       — Твой новый напарник, — небрежно бросил тогда Мори, не назвав имени и не объясняя ничего.       Чуя стоял в тени кабинета, скрываясь от света из панорамных окон. Перед ним был другой парень, тоже пятнадцатилетний, но, казалось, что он уже многое пережил. Он смотрел на Чую с кривоватой полуулыбкой — без доброты, только с лёгкой скукой.       Дазай Осаму. Имя, которое уже знали в Мафии и относились с осторожным уважением. Молодой, пугающе умный, странный и непредсказуемый. Он смотрел на Чую так, будто сразу понимал, какой он на самом деле, видел всё внутри, а не только снаружи. И хотя Чуя не хотел этого призанавать, но в глубине души он насторожился.       — Ты и правда такой маленький, как о тебе говорили, — тихо сказал Дазай, голос был спокойным, но задел.       — А ты и правда такой заносчивый, как о тебе говорят, — огрызнулся Чуя, чуть подняв подбородок.       С первых же заданий они начали спорить. Чуя быстро загорается, бросается вперёд, если что-то не нравится. А Дазай, наоборот, холодный и расчётливый, почти всегда на шаг впереди, с каким-то планом в голове и ухмылкой на лице. И, честно говоря, они действительно раздражали друг друга до скрежета, до злости, до того, что миссия чуть не срывалась. Чуя не мог терпеть его снисходительность, а Дазай — его громкость.       Но между этими ссорами иногда наступала тишина. И в этой тишине взгляд задерживался дольше, чем нужно. Чуя, будучи привыкшим к Овцам, где все дела решались большой группировкой, вообще не понимал, что значит быть напарником и работать только вдвоем. А Дазай, в свою очередь, тоже не умел держать кого-то рядом.       После миссий они иногда возвращались вместе — усталые, злые, молча. Небо висело низко, улицы были тёмные, фонари отбрасывали их длинные тени. Тени казались странно близкими, хотя они шли не в один шаг. Чуя шёл впереди, плечи ссутулены, куртка расстёгнута, капюшон почти скрывал волосы. Он злился не на Дазая, а на то, что тот снова оказался впереди. Просто раздражало быть пешкой в чужом плане, даже если они были напарниками. Сзади лениво шёл Дазай, растягивая свои шаги.       — Всё-таки, — протянул он, не повышая голоса, — тебе, наверное, непросто. Омега в мафии, да ещё с таким характером.              — Заткнись, — бросил Чуя, не оборачиваясь.              — Я серьёзно, — иронично протянул он, будто дразнил. — Это же, наверное, тяжко — гормоны, течки, феромоны, все дела… Особенно рядом со мной, бедняжка. Чуя резко остановился, повернулся назад. В его взгляде сверкнула чистая досада.             — Я ничего не чувствую, понял?              — Что? — поднял бровь Дазай. — Даже моего волшебного присутствия?              — Даже твоей занудной рожи, — прошипел Чуя. — Потому что я живу на блокаторах.       Голос сорвался ненадолго. Он тут же перехватил себя, губы поджались, но слова уже были сказаны.              — Ясно, — Дазай перестал улыбаться. Или, может, просто улыбка потухла, сползла с его лица, оставив только наблюдательную тень.       — Это опасно, знаешь? — сказал он через мгновение, чуть тише.              — Ты что, заботиться обо мне начал?              — Ни в коем случае. Просто… любопытно. Ты же даже запахов не чувствуешь?              — Нет.              — Тогда как ты узнаешь, кто врёт?              Накахара ничего не ответил. Смотрел на него так яростно и упрямо, будто пытаясь прожечь взглядом. Уже не обращая внимания на напарника, уверенно зашагал вперед, но только спустя несколько шагов услышал уже более рассеянный, задумчивый голос за спиной:              — Я, знаешь ли, тоже не фанат инстинктов. Чуя остановился.              — Что?              — Если я альфа, то это не значит, что я должен себя вести как… как животное в период весеннего обострения. — В голосе Дазая было что-то ледяное. — У других в глазах одна только кровь, тепло и интимность. Мне скучно.              — Гордость?              — Вкус. Так что, — продолжил Дазай уже с той же ленивой ноткой, — мы оба… немного странные, Чуя.              — Не ставь себя рядом со мной.              — Конечно, — хмыкнул тот. — Ты слишком мал для этого.              И всё снова покатилось по кругу: гнев, огрызания, шаги вразнобой. Но после одного случая в Чуе что-то изменилось. Однажды, в сумраке подземного коридора, он увидел, как шатен проходил мимо омеги, которая тихо прислонилась к стене и еле держалась на ногах. Он не сказал ни слова, просто замедлил шаг. Медленно, почти лениво, даже не глядя, протянул руку и положил ей в ладонь что-то маленькое — круглую таблетку. А потом пошёл дальше, будто ничего не было.       Чуя стоял за поворотом и сам не понял, зачем задержался. Может, хотел увидеть, как альфа снисходит. А может, хотел понять, почему от этого движения стало как-то… тесно в груди. Он тут же отвернулся, пробормотав себе, что это просто слабость. Чужая слабость, точно не его. Но с того момента в памяти остался именно этот лёгкий, небрежный жест, но живой для того, кто обычно носил равнодушие как вторую кожу.

***

      Дождь продолжал барабанить по стеклу, замедляя время, заполняя пространство глухим шумом. Комната была тускло освещена лучами уходящего солнца, несмотря на вечерний свет. Чуя стоял перед зеркалом, слегка наклонив голову, наблюдая, как жидкость медленно стекает по шприцу. Внутри было привычное чувство пустоты, знакомое и чуждое одновременно, как если бы он был частью какого-то механизма, что работает без его участия. Он достал из кармана маленькую упаковку блокаторов, осторожно открыл её, и, словно это было обычным действием, сделал себе инъекцию. Он привык к этому, привык ощущать, как это отравляет его тело, как он поглощает таблетки, чтобы оставаться спокойным. Всё, что он чувствовал теперь, было просто глухим равнодушием.       Шум от дождя за окном вдруг смолк. Чуя почувствовал, как даже воздух стал тяжелее. Он обернулся, не успев опустить шприц. Да, Дазай уже стоял в дверях, как всегда, с тем равнодушным выражением на лице, но в его глазах было нечто такое, чего Чуя не мог понять. В глазах, казалось, даже не было интереса к тому, что происходило, но это было всё равно каким-то странным вниманием.       Дазай слегка приподнял бровь, не спрашивая, просто стоя там, наблюдая. Никакой интонации, ни упрёков, ни осуждения. Только тот взгляд, который всегда заставлял Чую чувствовать себя неуютно, но одновременно и спокойно.       — Снова? — его голос был беззаботным, но в нём всё равно проскользнуло нечто, едва уловимое.       Похоже на беспокойство, но Чуя даже не хотел себе в этом признаваться. Он молча убрал шприц, не в силах скрыться от этого взгляда. Накахара не желал показаться слабым, и то, что он всё ещё не привык к своему состоянию, только усугубляло ситуацию.       — Ты ведь понимаешь, что это не поможет, — сказал Дазай, его голос почти без эмоций, но с какой-то холодной убедительностью.       Чуя почувствовал, как комок подкатил к горлу, но его лицо оставалось бесстрашным, почти безразличным. Он сжал кулаки и ответил с таким же равнодушием, как всегда:       — Я не прошу помощи, Дазай.       И хотя он хотел, чтобы это звучало твёрдо, он знал, что всё это лишь пустая попытка спрятать растерянность, ту самую пустоту, что не исчезала еще с давних времен. Дазай не был глупым — он знал, что Чуя всегда был замкнутым, всегда скрывал то, что мог бы почувствовать, но его взгляд был точным, как никогда.       Осаму шагнул в комнату, медленно, не спеша, как будто хотел дать Чуе время. Он остановился рядом, его тень ложилась на пол, чуть накрывая его фигуру.       — Эти блокаторы… — продолжил он. — Ты уничтожаешь себя. Когда-то они перестанут действовать, и тогда ты просто не сможешь ничего контролировать.       Конечно, Чуя обо всем знал и без Дазая. Знал, что блокаторы не спасают его от самого себя. И, пожалуй, хуже всего было ощущение неправильности, что так и рвалось наружу.       — Не важно, — его голос был чуть ли не шёпотом. — Это не изменит ничего.       Дазай вздохнул, и его взгляд стал немного мягче, но не настолько, чтобы Чуя почувствовал утешение. Это была та же горечь, которая всегда витала вокруг их общения.       — Ты хочешь быть свободным? — спросил Дазай, не поучая, а просто исследуя.       Чуя замер, но его взгляд остался направленным на пол. Он не хотел отвечать. Он не хотел даже думать о том, что это слово значило для него. Он не знал, как быть свободным от чего-то, что было частью его существования с самого начала.       — Я не могу быть свободным, — ответил Чуя, голос его был почти раздавленным. — Я… уже уничтожил себя.       И тут, как будто слова, сказанные им вслух, наконец прорвались. Не через слова, а через тот момент, когда внутри всё вспыхнуло. Что-то противоречивое прокралась в его грудь, что-то, о чём он давно забыл, что он пытался заблокировать в себе. Верно, он не хотел чувствовать. Но с каждым словом Дазая этот «не хочу» начинало терять свою силу.       Осаму наблюдал молчаливо, и его взгляд был полон понимания, но не жалости. Он уселся на диван, точно заново примеряясь к этому вечеру, к его весу. Никаких шуток, никакой позы — просто сел, вытянув ноги, положив одну руку на подлокотник, другую оставив свободно лежать на колене.       — Ты в курсе, что блокаторы иногда оставляют тебя бесплодным? — сказал он как бы невзначай.       Чуя, уже успевший сесть на край стола, замер. Медленно повернул голову, чуть приподняв бровь. И — да, достаточно удивился, чтобы задержать взгляд.       — Да?       — Да, — подтвердил Дазай, не глядя. — Не у всех, конечно, но часто. И после паузы, лениво добавил:       — Тебе всё равно? Чуя вскинул подбородок чуть резче, чем требовалось.       — Да, — отозвался он. — Мне это не нужно.       — Ты подросток, — сказал тогда Дазай, уже почти с усмешкой. — Через пару лет передумаешь. А потом будешь жалеть. Он перевёл взгляд на потолок, словно там была проекция будущего, которое Чуя не хотел видеть.       — Мы с тобой ровесники, а говоришь так, будто ты старше и всё понимаешь.       — Может, понимаю.       Чуя только склонился вперёд, опершись локтями о колени, и несколько секунд просто сидел, глядя в ковёр. Он не знал, чего именно ему не нужно. Альфа? Жизнь без контроля? Или тело, способное чего-то хотеть? Но он знал точно — сейчас он должен оставаться вне всего этого. Он сам себя туда вытолкал — назад дороги нет.       — Думаешь, я когда-то захочу это? — тихо спросил он, будто сам у себя. Дазай хмыкнул, не глядя.       — Думаю, однажды ты просто проснёшься и почувствуешь: что-то внутри мёртвое. И не заметишь, когда оно умерло.       До задания оставалось совсем немного. И никто из них не знал, чего именно не хватит им через несколько лет — тепла, запаха или просто возможности захотеть что-то по-настоящему. Чуя и сам не заметил, как продолжил говорить.       — …они уже почти не работают. Дазай не ответил сразу. Только плечом чуть повёл — не удивлённо, не осуждающе. Просто пожал, как бы говоря: «Ну вот. А я о чём.» Чуя сжал пальцы.       — Иногда… — он выдохнул, голос дрогнул, — мне от этого паршиво. Тошнит, голова гудит, и давление скачет. Как будто… тело орёт, а ты всё равно его затыкаешь. Он замолчал, будто испугался, что сказал слишком много.       — В следующий раз не пей, — тихо проговорил Дазай. — Просто… не пей. Посмотри, что будет.       — Смеешься?       — Ты хоть раз переживал течку?       — Нет. И не собираюсь. Это… — он проглотил ком в горле, — это больно и противно. Я не хочу быть… таким. Даже если это естественно.       Дазай вдруг поднялся с дивана, потрепал свой плащ и будто бы всё ещё думал о чём-то своём.       — Пора, — сказал он.       Они вышли из кабинета, не переглянувшись и не перекинувшись ни словом. И всё равно, пока они шли по коридору, сквозь гулкие тени, в голове у Чуи пульсировал недавний диалог. Какой альфа будет так спокойно говорить об этом? Без фальши, без флирта, без интереса, без нажима…

***

      Звонок раздался неожиданно, как выстрел. Дазай даже не успел раздражённо вздохнуть, просто взглянул на экран — и замер. Он ответил быстро, почти машинально, и в трубке сразу послышалось:       — …Дазай? Голос был хриплым.       — Блокаторы… не сработали. Началось. Прямо в коридоре.       — Черт. Здесь никого, но… штаб кипит альфами. Думаю, кто-то уже… почувствовал. Дыхание Чуи сбилось, и Дазай сжал телефон сильнее.       — Я не знаю, у кого просить помощи, — срываясь, почти шёпотом. — Не то чтобы я тебе доверяю...       Дазай молча отключил звонок. Не сказал ни слова. Ни «подожди», ни «держись», ни «иду». Просто вскочил — и шаги по металлу эхом отдались по коридору порта. Он поднимался по башне быстро, с тихой злостью. Сам на себя — за то, что не удивлён, или, скорее, что вообще пошёл.       Запах феромонов начал ощущаться сразу, едва он поднялся на нужный этаж. Запах проникал в воздух, густой, приторный, липнущий к гортани. Что-то сладкое и мягкое, что при других обстоятельствах могло бы показаться почти уютным.       — За что мне всё это? — тихо выдохнул Дазай сквозь зубы и свернул за угол.       Чуя стоял, вжавшись в стену. Не совсем — его клонило, он держался, опираясь плечом, пальцы дрожали, губы побелели от напряжения. Шаг — и его могло бы повести. Он не смотрел по сторонам, просто стоял, пытаясь спрятаться, как раненый зверь.       Шатен не сказал ни слова. Не фыркнул, не пошутил. Просто подошёл, взял Чую под руку, чуть наклонился и сказал:       — Кабинет. Там тише.       — Ты… — Чуя стиснул зубы, дыхание сбивалось. — Тебе лишь бы указывать…       — Меньше шума, меньше запаха, меньше вопросов. Идём.       Они зашагали неровно, медленно.       — Считай, тебе повезло, — произнёс Дазай спустя минуту. — Что она вообще случилась. После всего этого дерьма могла бы и не начаться.       — Повезло?! — зашипел Чуя. — Хочешь сказать, я должен быть благодарен, что сейчас еле стою?       Дазай не стал отвечать, видимо осознав, что слова сейчас не нужны. И Чуя не смотрел на него — только краем глаза, исподлобья. Да, он боялся. Боялся больше, чем показывал. Потому что какой бы он ни был — альфа остаётся альфой. Выше в иерархии, в голове, в теле. А Дазай — ещё и Дазай — холодный, жесткий, хитрый, пугающе спокойный. Но именно он шёл рядом.       Дверь кабинета, на удивление, закрылась мягко. Дазай быстро задвинул щеколду, провёл Чую до дивана и осторожно опустил его туда, как будто касался стекла. Чуя откинулся, не пытаясь больше строить из себя героя. Просто зажмурился, пытаясь перевести дыхание.       Наверное, им стоило уйти домой или, по крайней мере, отвезти Чую, спрятать. Но вместо этого они были на верхушке Йокогамы, в сердце штаба, в логове, из которого не выбраться за десять минут, особенно если ты не можешь идти.       Чуя вскидывается, оттолкнувшись чуть от спинки дивана. Губы дрожат — от злости или отчаяния, он сам уже не знает.       — Подо мной уже всё… — он замолкает, потом выдыхает, закусив губу. — Прости. Просто… это отвратительно. Я ненавижу это.       Дазай, что рядом, не отводит взгляда. Его глаза будто чуть темнеют — скорее, от внутреннего сжатия, что тянется между инстинктом и рассудком. Он ощущает, как феромоны Чуи затягиваются в лёгкие. Ответные — его собственные — начинают пробуждаться, как по команде, и он быстро выдыхает носом, стараясь удержать себя на грани.       Чуя сидит, сжав бёдра, пальцы крепко вцепились в край дивана, будто это единственное, что удерживает его от полного распада. Щёки горят не от жара течки — от стыда. Накахара ощущает это слишком остро: каждый вдох режет горло, как ножом.       — Ты… ты ведь тоже это чувствуешь. Не притворяйся…       Он не договаривает, не может. Но Дазай медленно опускается на корточки рядом с диваном, не приближаясь к Чуе вплотную, но и не отдаляясь.       — А чего ты еще хотел? И вообще, скажи спасибо, что дотащил до своего кабинета.       Запах… он расползается, тёплый, вязкий, наполняя каждый угол кабинета. И всё это вплетено в ощущение жара, плотного, как пар над чашкой чая. Чуя сжимается, стараясь не шевелиться. Ему стыдно дышать. Хочется исчезнуть — в прямом смысле слова.       Но Дазай всё ещё рядом, сидит на корточках, одной рукой опершись о край журнального столика, второй — небрежно сжав локоть. Смотрит не на Чую, а куда-то в пространство, вбок. Молчит.       В груди омеги будто клубится что-то густое, горячее, тяжёлое — распирающее изнутри, не оставляющее ни места, ни покоя. Он больше не может, да и не хочет. Всё — к чёрту. Он не думает, не взвешивает, не останавливает себя. Просто... беззвучно бросается вперед, обвивает руки вокруг шеи Дазая. Его ладони дрожат — он сам дрожит. Моментально закрывает глаза, прижимается лбом к плечу, а щекой — к тёплой, живой шее. Медленно, глубоко вдыхает — не феромоны, не привычный раздражающий запах альфы. А нечто другое. Что-то, что принадлежит только Дазаю.       Дазай в первый момент замирает, ведь в отличии от Чуи он сидит на корточках, и когда Накахара обрушивается на него, он едва не теряет равновесие. Сначала машинально тянется к нему — удержать, не уронить. И только потом понимает, что происходит. Что Чуя дрожит, обнимает его. Сидеть так чересчур неудобно и невозможно. И Дазай, не проронив ни слова, чуть подаётся вверх, осторожно поднимается и опускается на диван, подтягивая Чую вместе с собой, всё ещё не отталкивая.       Осаму чувствует каждую деталь: как руки омеги цепляются за его шею, как мягкая макушка упирается в ключицу, как лёгкое, невесомое тело прижимается к нему сбоку. Он не отвечает на этот порыв, но и не отстраняется. Всё, что он может сделать — чуть откинуть голову, чтобы дать Чуе больше пространства, а потом, осторожно поднять руки и ладонями коснуться его щёк.       Он берёт его лицо в руки, тем самым медленно отводит его от своей шеи, не отталкивая — лишь чтобы увидеть, посмотреть, найти в его лице то, чего так долго боялся. А там — слёзы в уголках глаз, чуть приоткрытые губы, покрасневшие щёки и… взгляд. Он смотрит на Дазая с такой хрупкой честностью, с таким пронзительным доверием, что в горле тут же встаёт ком. Чуя вдруг тихо, почти шёпотом, говорит:       — Может, это… не так уж и плохо? Что мы — первые друг у друга?..       Голос дрожит, как и он сам. Но в нём та правда, что больше нельзя утаивать. Дазай смотрит в глаза, молчит. Он чувствует, как внутри всё плывёт, как и должно быть.       — Наверное… так и есть.       И в это мгновение расстояние между ними исчезает. Их губы неуверенно, впервые тянутся друг к другу. Но, соприкасаясь, они сразу же становятся мягкими, тёплыми, жадными. Не в похоти, а в жажде близости, понимания, прикосновения. Целуются они неловко — как двое подростков, не знающие, как это делается, какими они, кстати, и являются. Языки чуть скользят друг по другу, дыхание сбивается. Дазай держит Чую ближе, будто боится, что тот исчезнет, если отпустит. Их тела соприкасаются — бёдра, груди, руки. Они сидят неловко, полубоком на диване, но не двигаются.       Запах Чуи — густой, насыщенный, но не резкий. Чуть тёплый, с лёгкой горечью и тонкой сладостью. И он не раздражает, а наоборот — манит. И Дазай чувствует — всё, что он боялся испытать, не вызывает в нём отвращения.       Они оба не понимают, как оказались здесь. В тот момент, когда все вокруг начинало казаться не таким, как раньше, они вдруг оказались так близки, что слова теряли смысл. Несколько дней назад они ссорились, почти разрушали всё вокруг, раздражая друг друга до предела. Каждый взгляд был полон неприязни, каждый жест — конфликтом. Но сейчас все изменилось.       Когда Дазай отстраняется, между ними остаётся тонкая ниточка слюны, которая словно символизирует всё, что они только что пережили. Мгновение, когда их губы ещё только что были так близки. Но теперь между ними снова появляется пространство, и Чуя, не зная, что делать, медленно опускает взгляд. Он чувствует, как его тело напряжено, как его сердце бешено колотится. И вот тогда, как будто в ответ на этот внутренний конфликт, Дазай тихо касается его шеи. Тёплым, легким прикосновением, которое заставляет Чую вздохнуть, сдержанно, но так, чтобы это не ускользнуло от внимания.       Дазай удивляется самому себе. Ему не мерзко. Ни от Чуи, ни от самого себя. Чуя… слишком чистый, правильный, нетронутый, совсем не такой, как те омеги, которых он встречал раньше — развязные, навязчивые, вечно подстраивающиеся под чужие желания. Чуя не такой. Даже сейчас — со смущённым взглядом, сгорбленными плечами, он всё равно остаётся собой. И от этого в груди у Дазая поднимается тепло.       У Чуи тоже. Потому что Дазай — не грубый альфа, от которого хочется спрятаться. Он другой. Его прикосновения не причиняют боли. И оттого под кожей всё гудит, но не от страха, а от непонятной, новой, слишком нежной связи. Они первые друг у друга.       Поцелуи в шею кажутся еще более осторожными. Чуя сбивчиво вздыхает и, почти не думая, обнимает Дазая крепче. Их тела тянутся друг к другу, как будто наконец поняли, где должны быть. Мгновение — и Дазай окончательно теряет равновесие, наваливается сверху, и они оба падают на диван, неуклюже, сбив дыхание.       Они оба тяжело дышат, глаза бегают, пальцы путаются в одежде. Чуины руки скользят по плащу — стягивают его с плеч, словно в попытке прижать ближе. Внизу тело говорит за них, но головы, сердца — будто специально тянут, мучают, не позволяют перейти ту черту.       Накахара тяжело сглатывает. Его рубашка нараспашку, а Дазай склоняется к уху. Сначала осторожный поцелуй, как прикосновение воды. Потом — мочка уха, горячее дыхание, лёгкий укус.       — Знаешь… Я думал, что буду ненавидеть это. Себя, омег, всё. Но с тобой… я не чувствую отвращения. Он целует снова, ниже.              Чуя чувствует, как его руки дрожат. Он невольно сжимает пальцами рубашку Дазая. А шёпот продолжается:       — Ты первый, кого хочется… просто держать.       И Чуя вздыхает полной грудью, ведь слова напаника имеют вес.       Рубашки соскальзывают с плеч почти одновременно — ткань шуршит в тишине, как будто подтверждая: дальше пути назад нет. Всего пара секунд — и их тела остаются открытыми, чуть дрожащими от воздуха, что кажется непривычно прохладным после всего, что нарастало между ними. Тело Чуи — омежье, каким и должно быть, несмотря на крепкое телосложение. Тонкая талия, мягкие, будто фарфоровые очертания, кожа — бледная, как лунный свет. И Дазай, не сдерживаясь, тянется к нему, как будто ведомый чем-то глубже инстинктов. Его взгляд скользит по Чуе почти с благоговением, как по картине, которую боишься испортить прикосновением — но всё же касаешься. Он склоняется ближе, прижимается лбом к его виску и шепчет, едва слышно, боясь разрушить этот хрупкий момент:       — Ты не такой, как они… ты не просто омега. Ты — мой. Мой первый. И, наверное, единственный.       От этих слов Чуя замирает, глаза его расширяются, дыхание сбивается еще больше, но он не отстраняется. Только сильнее прижимает к себе Дазая. Он не знает, правдив ли Осаму в своих словах или у него порыв инстинктов, но пропустить его слова мимо ушей Чуя не может.       Губы Дазая скользят ниже — к ключице, к груди. Он не торопится, будто рисует дорожку теплых и трепетных поцелуев. И в этот момент их пальцы находят друг друга — ладонь в ладони, пальцы скрещиваются в замок настолько крепко, что почти отчаянно.       Поцелуи в области груди ощущаются особенно горячо. Осаму целует с таким трепетом, что Чуя на миг замирает, затем глубоко вздыхает. Чувствуя мягкие фермоны альфы, он словно и сам теряет остатки сдержанности. Положив ладони на щеки Дазая, Чуя, дрожа, поднимает тому голову. В глазах альфы — легкое удивление, тепло, осторожность.       — Поцелуй меня... снова, — тихо, неуверенно шепчет Накахара.       Дазай, что отвлекся на ласки, вдруг замирает, но совсем ненадолго. На такую просьбу он реагирует сразу, чувствуя, что возбуждение накатывает еще одной волной. Он склоняется ближе, касаясь чужих губ с некой осторожностью. Губы Чуи встречают его теплом.       Накахара прижимается крепче, ладонями сильнее обхватывает его шею, затягивая Дазая в объятия с той необузданной искренностью, какая бывает только у подростков: когда мир огромен, чувства пугающе яркие, а страх и смелость живут одной кожей.       Поцелуй углубляется сам собой: горячий своим рвением, своим непониманием собственных желаний, своим отчаянным стремлением ухватить счастье обеими руками. И, пусть этот поцелуй уже второй, именно он вспыхивает так, будто первый был лишь тихим прологом.       Осаму едва удерживается от собственного приглушённого стона — тот срывается где-то в глубине горла, когда он сильнее сжимает Чую в объятиях, опасно близко, так, словно пытается раствориться в этом тепле. Щёки пылают, и он чётко чувствует, что жар от поцелуя разлился по всему лицу.       Их языки горячо переплетаются, каждое движение отдаётся дрожью, каждое прикосновение заставляет сердце стучать громче, и мир сужается до одного-единственного ощущения: вот он, рядом, такой близкий, такой нужный.       И только спустя несколько мгновений, когда дыхание уже стало слишком тяжёлым, а головы слегка кружатся, они всё же отстраняются. Взгляды — рассеянные, влажные, запыхавшиеся — встречаются где-то посередине. Щёки горят, губы опухшие, дыхание рвётся наружу горячими, частыми рывками.       Кто бы мог подумать, что поцелуй способен быть таким острым, таким ярким, таким до невозможности приятным?       Тепло губ исчезает, и Дазай медленно поднимает голову. Лицо его близко — слишком близко, будто и не уходил ни на сантиметр. На висках Чуи пульсирует кровь, взгляд голубых глаз мечется, но не уходит от него. Отвести глаза было бы предательством.       — Обещаю, это не последний поцелуй, — почти с извинением шепчет Осаму, голос его дрожит от собственной нетерпеливой уверенности.       Чуя тает от этих слов. Его взгляд становится мягче, наполненным тихой, трепетной нежностью. Он едва кивнул, позволяя себе раствориться в мгновении, наблюдая, как Дазай с лёгкой растерянностью и едва заметным напряжением пытается справиться с оставшейся одеждой.       Внизу всё ноет. Чуе кажется, что он промок до нитки — во всех смыслах слова. Всё вспыхнуло в нём и теперь едва держится на грани. Слишком много за раз: тепло тела рядом, рука в руке, губы на коже, дыхание у уха.       Он вжимается в диван, зажмурив глаза, и выдыхает, когда пальцы Дазая, наконец, торопливо, с лёгким дрожанием справляются с собственными пуговицами на брюках. Свои Чуя стягивает сам — чуть неуклюже, запутавшись, но всё-таки успевает. И в тот момент, когда ткань с шорохом соскальзывает по ногам, оба замирают. Ощущение свободы и уязвимости обрушивается одновременно, как ледяной и тёплый душ. Дазай смотрит на него растерянно, как будто убеждается: всё ли в порядке?       Он наклоняется. Его ладони ложатся на талию Чуи — подчёркнутую, созданную, чтобы удерживать её так. Чуя вздрагивает, когда сильные руки осторожно, но решительно переворачивают его на живот, чуть подтаскивая ближе.       Накахара спокойно ложится, грудь быстро вздымается, волосы слегка прилипли ко лбу. Он чувствует, как альфа устраивается между его ног, затем мягко раздвигает бедра. Его пальцы касаются осторожно, но уверенно. Скользят, проверяя, и — да, конечно, рыжий совсем промок. Тепло и откровенно.       Первый стон срывается неожиданно — тихий, но искренний, наполненный не похотью, а растерянной нежностью, как будто Чуя сам удивляется, насколько хорошо.       Дазай забывает, как дышать, пока медленно двигает пальцем, прислушиваясь к дыханию. Чуя под ним изгибается, прячет лицо и что-то бормочет, несвязное. То ли имя, то ли слово. В голосе — дрожь, сдержанное желание, боязнь потерять то, что сейчас между ними. Дазай не очень церемонится — аккуратно добавляет второй палец, заранее расчитав, что третий ни к чему. Нет, не из-за того, что «звереет», а потому что знает, что и как делает.       Когда он медленно убирает их, в нем словно что-то щёлкает. Дазай смотрит на них — влажные, блестящие, и вдруг — почти не думая — касается губами. Обволакивает во рту, просто, чтобы почувствовать.       Вкус Чуи. Его сладкий, чуть ли не медовый вкус. В этот момент что-то в нём рушится. Остатки сдержанности. Остатки дистанции. Дазай окончательно теряет голову. Потому что это — не просто близость. Это принадлежность. Это не тело, это — Чуя. И сам Накахара, если бы не лежал на животе и смотрел на происходящее, наверное, сгорел бы от стыда.       Дазай, уже чувствуя невероятную дрожь и желание, сразу наклоняется. Его тело почти полностью закрывает Чую, словно защищая от всего мира. Их дыхание становится единым — горячим, прерывистым, сливаясь в тишине, где будто исчезают стены кабинета и всё, что вне его. Его грудь касается спины Чуи, а лицо — у самого уха. Приобняв омегу за лопатки, он входит лишь наполовину, но начинает двигаться осторожно, медленно, давая им обоим понять: это не просто близость. Это доверие.       Чуя томно выдыхает, со всей дури пытаясь сдержать голос, закрывает глаза, дрожит под ним — не от страха, от чего-то гораздо более глубокого. Они впервые. Они — дети в глазах мира, но сейчас чувствуют себя взрослее, чем когда-либо. Каждое движение приносит теплоту и огонь. Каждое касание будто открывает новую грань ощущений. Их пальцы сжимаются вместе, Дазай перекрывает своей ладонью руку омеги — не сжимает, а просто держит. Утверждает, что здесь, рядом, и не уйдёт. Его голос звучит низко, сбивчиво, с лёгкой хрипотцой — шепчет вопрос, от которого Чуя замирает:       — Ты… хочешь, чтобы я тебя сцепил?       Мир замирает вместе с ним. Чуя не сразу отвечает. Он обдумывает, потому что чувствует — вопрос не праздный. Это не о грубости. Это не игра. Это… просьба о ещё большей близости. Доверии, в самом чистом его виде.       — Я… не знаю. Если ты сам не против, то…       Слова повисают в воздухе, как нераспустившийся бутон. Несказанное говорит больше, чем можно выразить. И, спустя паузу:       — Д-да. — Ответ почти шёпотом, но в нём всё: дрожь, согласие, пульс, желание быть рядом, быть в этом до конца.       Тепло разливается в груди Дазая. Он не отвечает, не словами. Только движением, прикосновением. Они продолжают, теряясь в ощущениях, будто растворяются друг в друге. Ни один из них не знает, правильно ли это в таком возрасте. Но разве они хоть раз поступали «правильно»?       Осаму сжимает Чую крепче. Его щека прижимается к затылку, а губы всё ещё что-то бормочут — уже неразличимое, но важное. В какой-то момент толчки ускоряются, и у альфы, кажется, мутнеет в глазах. Лишь осознание происходящего заставляет как минимум вздрогнуть. Чуя все еще сдерживает себя: лишний звук — и их услышат. Но стоит Дазаю протолкнуться еще глубже, задеть комок нервов, как Чуя не просто стонет — он задыхается. Задыхается в собственном дыхании, чувствует, как услышав его, Дазай лишь сильнее прижимается губами к его затылку, еле сдерживая себя, чтобы не пометить. Его страстные, но такие мягкие вздохи раздаются у самого уха, и Накахара окончательно теряется. Секунды назад Осаму, как и сам Чуя, сдерживался до последнего — и вот, они наконец чувствуют, что полностью открылись друг к другу. Странное чувство — хочется слиться во едино, стать одним целым.       Последние толчки — и всё захлёстывает разом. Оргазм из-за первичности момента приходит резко и довольно быстро, почти с головой — Чуя вскрикивает, не в силах сдержаться. Дазай вжимается в него всем телом, грудью, руками, лицом, как будто стремится раствориться в нём. Он замирает, вновь толкаясь глубже, и… узел. Они связываются. Это ощущается сразу — как фиксация, как тепло, которое не исчезнет. Оба лежат, тесно прижавшись. Дазай сверху, тяжело дышит, чувствуя, что их тела действительно связаны. Он не отрывается от Чуи — не может. Тот тоже молчит, будто ничего не осталось, кроме ощущения переплетённости. Здесь, в кабинете Дазая, в штабе Мафии, полном стен и секретов, они, кажется, создали что-то другое. Больше, чем просто момент. И пусть им всего пятнадцать.       Дазай вздохнул и прижался щекой к волосам Чуи, всё ещё обнимая его, не двигаясь. Его дыхание, уже более тёплое и сбивчивое, скользило по коже Чуи. Внутри всё еще пульсировало, но уже не от боли — от чего-то другого. От близости, которая теперь никуда не денется. И в этот почти беззвучный момент, в их собственном, тёплом мире, их снова накрывает оргазм — мягко, но при этом резко. Второй раз, так неожиданно, что оба замирают, почти испуганные интенсивностью новой волны. Дазай — вновь в Чую, а Чуя — опять же прямо на диван, который, кажется, и так пропитался из-за него уже которое количество раз. Они отчетливо чувствуют, как всё под ними будто промокло насквозь.       Никаких слов — только чувство, которое невозможно описать. И это чувство не похоже ни на что, что было раньше. Вскоре приходит усталость. Легкая, вязкая, будто после долгой пробежки под дождём. Тело Чуи чуть подрагивает, но уже не от боли. А Дазай… он всё ещё сверху, навалившись всем весом. И Чуе это не в тягость. Напротив — почти уютно. Спокойно. Молчание постепенно уступает место реальности.       — Ты… — Дазай выдыхает в волосы Чуи, — думаешь, последствия… будут?       Чуя, всё ещё лёжа, слабо дёргает плечом. Не как протест, а как реакцию на вопрос, который, казалось, витал в воздухе с самого начала. Он молчит секунду-другую, прежде чем хрипло сказать:       — Не знаю. Скорее всего. Мы ведь… не сдержались.       Дазай выдыхает и медленно проводит рукой по ладони Чуи, сжимая её. Не для контроля, не для давления. Просто чтобы быть ближе.       — Знаешь… — он снова шепчет. — Если вдруг — я всё равно с тобой. Не сбегу.       Чуя неожиданно хихикает. Сначала тихо, почти сонно, а потом чуть громче, дрожащим голосом:       — Ты сейчас звучишь, как будто клянешься мне в вечной любви.       — А если и да? — уже с усмешкой и иронией шепчет Дазай в ответ.       Они оба замолкают, но в этом молчании — спокойствие. Ни один из них не жалеет. Ни один не боится. Пусть всё впереди — непонятно, неопределённо, возможно даже опасно, — но сейчас у них есть это: дыхание, тепло, ладонь в ладони и полное ощущение того, что они связаны.       В какой-то момент напряжение, сковывающее их тела, ослабло. Связь медленно отпускала, и вместе с этим в комнате повисла тихая, почти благоговейная тишина. Дыхание уже не рвалось судорожно — оно стало мягким, убаюкивающим. Чуя первым чуть пошевелился, осторожно поворачиваясь на спину. Его волосы растрепаны, щеки всё ещё розовеют, но в глазах — тёплая растерянность и светлая усталость. Дазай, не отходя, ложится рядом, не пряча ни взгляда, ни эмоций. Между ними почти не остаётся пространства — только тишина и биение сердец.       — Мы с тобой… — выдыхает Дазай, полуулыбаясь. — Как всегда, не по правилам. Чуя тихо смеется, устало прикрывая глаза рукой.       — Тебе кто-то вообще когда-то писал эти правила? — отвечает он.       — Нет. Тебе, кстати, тоже, — Дазай мягко усмехается и проводит пальцем по плечу Чуи.       — Мы с тобой как катастрофа. Но… хорошая. Такая, от которой не хочется спасаться.       Они смеются. Искренне, нервно. С облегчением — будто выдохнули всё, что копилось так долго. Их плечи дрожат от смеха, но в этом — что-то по-настоящему трепетное. И по-настоящему детское. Наконец всё затихает. Они смотрят в потолок, потом друг на друга. Вопрос «что теперь?» повисает без слов.       — Думаешь, Мори нас убьёт? — шепчет Чуя.       — Возможно. Но давай пока сделаем вид, что всё будет хорошо.       — Надеюсь… — Чуя замирает на миг. — Что всё и правда будет.       Дазай не отвечает. Только крепче прижимается плечом, и в этой близости — всё, что можно сказать без слов.       А потом — лёгкое движение. Дазай повернулся к Чуе и мягко коснулся его щеки ладонью, тыльной стороной проводя по коже, как будто боялся спугнуть момент.       — Думаю, это всё, — тихо проговорил он, поглаживая Чую большим пальцем по скуле. — После такого течка, скорее всего, прошла. Или пройдёт.       Чуя лишь кивнул. Он всё ещё не решался смотреть в глаза. Но от прикосновения в груди разлилось что-то странное — что-то спокойное и мягкое. Его так не касались раньше. И никто… никогда не заботился о нём вот так — не потому что нужно, а потому что хочется.       — Как ты себя чувствуешь? — голос Дазая звучал почти шепотом.       — Лучше, — выдохнул Чуя и, не задумываясь, положил ладонь поверх его руки. — Странно, но спокойно.       — «Странно, но спокойно» — это лучше, чем «кричу и горю», — пробормотал Дазай, чуть склонив голову. Его губы дрогнули в усталой улыбке. Чуя тихо усмехнулся.       — Записываешь мои состояния в каком-то отчёте?       — Для научного журнала по изучению взрывных коротышек с рыжими волосами.       — Идиот, — с ещё одной короткой усмешкой выдохнул Чуя, но не отдёрнул руки.       Молчание. Только дыхание, редкие взгляды и прикосновения, которые больше не казались неловкими. В какой-то миг оба поняли: сейчас, в этом простом, почти бытовом моменте — им достаточно. Здесь нет слов «навсегда» или «что дальше», только тихое «мы рядом».       И, может быть, это всё, что им было нужно.