зато Офелия всех нас помянет

подброшенный мячик завис над водой и не падает вниз

Гето встречает его на остановке такси у аэропорта. Стоит, прислонившись бедром к столбику ограждения и курит, пряча сигарету от ветра в ладонь, но тот все равно получает большую долю табака. И пусть. Нанами замирает на миг и улыбается наконец, разжимая внутреннюю пружину, гудевшую в нем весь полет. — Сильно устал? — спрашивает Гето, обнимая его и вынимая из руки ручку чемодана. — Как оно там, в небе? — А то ты не знаешь. — Торчу тут целый день без вас, уже и забыть успел, какого это быть вне земли, — смеется он и машет рукой отъезжающему от парковки пустому такси, чтоб то подождало их. — Кто ж виноват, что ты удалёнщик, — отвечает Нанами и втягивает воздух посильнее. Ветрено, так ветрено, будто в горах, но пахнет морем, солью и рыбой, пахнет палыми фруктами и выхлопными газами, пахнет разгоряченной кожей, от Гето пахнет песком и дымом, а кровью совсем не пахнет, и Нанами прикрывает глаза. — Не знаешь, когда Сатору прилетит? — спрашивает Гето, укладывая его голову у себя на плече. Нанами пожимает плечами. — У него что-то с работой, но он обещал всех поубивать и добраться как можно скорее. Говорит, секретарь держит руку на кнопке «купить билет» уже неделю. — Бедный Иджичи, — Гето фыркает и вздыхает. В такси тихо играет какая-то местная радиостанция с ненавязчивой танцевальной музыкой. Самое то для начала отпуска. — Ведь у него затечет эта самая несчастная рука, если так долго её держать. — Мне кажется, он привык. — Сколько нам ехать? — спрашивает Нанами и, получив ответ о том, что дорога займет примерно двадцать минут, проваливается в легкий сон, в котором всё слышишь и все чувствуешь, но не подаешь виду для внешнего мира. Он слышит, как свистит и хлопает ветер в приоткрытом водительском окне, как продолжает тихо скворчать радио, как гудят колеса по длинному прибрежному шоссе. Он чувствует, как Гето аккуратно касается его ладони и легко пробегается своими пальцами по ней, по линиям судьбы, стряхивая их, как изрядно надоевшую пыль с комода. — Мне кажется, или мы бронировали что-то другое? — спрашивает Нанами, стоя на пороге их домика. Дерево, дерево, свет, огромные окна с жалюзи, чтобы прятаться от вездесущего солнца, нагретые полы горячат ноги сквозь тонкую подошву летних туфель. Гето хитро улыбается. Нанами кажется, что он не видел его улыбки уже тысячу лет, а потому улыбается в ответ. — Скажи спасибо, что я прилетел раньше. То жилье оказалось отвратительным, пришлось в срочном порядке искать что-то пристойное. Это — не «пристойное», это волшебное. Нанами трогает деревянную стену, а она отдает его ладони свое тепло, будто он гладит большую ласковую кошку. — Какой же Годжо неудачник, — говорит он и, скинув пиджак, падает на низкий диванчик. Дверь, ведущая к морю, распахнута настежь, и тюль вздымается яхтенным парусом. Нанами жмурится, он капитан, в его руках штурвал, над головой чайка заходит на круг, чтоб сесть на мачту… — Будет смешно, если он приедет тогда, когда твой отпуск подойдет к концу, — Гето опускается рядом, и теперь они оба — капитаны. И ветер, солнечный соленый ветер, он лижет голые щиколотки и заставляет Нанами покрываться мурашками. — Ничего. Останетесь здесь без меня. — О, это очень мило и великодушно с твоей стороны, Кенто-кун. Нанами открывает глаза. Гето сидит, упершись щекой о ладонь и смотрит на него, мечтательно жмурясь. — Я скучал, — говорит Нанами, — просто ужасно скучал. Работа убивает. — Бросай всё и становись содержанцем, — пожимает плечами Гето, — или думаешь, мы с Годжо тебя не потянем? Нанами ведет плечом и вздыхает. Дурак. — Это я вас не потяну. Придется ездить с вами на дорогие курорты, ходить по ресторанам, будете покупать мне сумочки и духи. Нет, не выживу. Гето сокрушенно качает головой. — Да, это воистину ужасная перспектива. Я бы тоже не согласился. Они, конечно же, смеются, уткнувшись друг в друга лбами. Ладонь Нанами аккуратно кладет на затылок Гето и распускает тугой пучок. — Голова будет болеть, — говорит он, — опять затянул. — Да ну, — Гето отбирает у него резинку, — тут такой ветер, что каждую выбившуюся прядь мне сразу в лицо бросает. Бесит страшно. Нанами целует его до тех пор, пока у него есть воздух, так, будто не видел вечность, целует, не закрывая глаз, смотрит, как у Гето морщится нос, когда он улыбается в поцелуй, смотрит и стряхивает с его щеки ресничку. — Чего ты хочешь сейчас? — спрашивает его Гето, оторвавшись и облизывая губы. — Спать, — откровенно отвечает Нанами, летевший сюда с пересадкой в каком-то очень стеклянном и светлом аэропорту, где ему пришлось сперва очень быстро бегать, а потом два часа сидеть, ожидая перенесенный рейс. — Я тоже, — улыбается ему Гето. — Здесь одному не уснуть. Какая-то нерасполагающая местность. Когда вчера заселился наконец-то, думал, что упаду и отрублюсь, а нет. Провалялся пол ночи, потом книжку читал, а потом уже за тобой поехал. — О боже, — говорит Нанами. — Ты сколько часов у аэропорта торчал? Гето машет рукой, мол, какая разница, ты ведь уже здесь. Ну или это Нанами так интерпретирует. — А Сатору тут поместится? — спрашивает он, оглядывая кровать, пока быстро раздевается, чтоб добраться до душа, который здесь находится в весьма огламуренной, но всё же пристройке с кафельными стенами и большим окном. — Кто опоздал, тот спит в гамаке, — отвечает Гето с очень серьезным лицом, а потом хмыкает. — Да поместится, куда он денется, нормальная тут кровать. Вполне себе кинг сайз плюс или что-то в этом роде. В тесноте да не в обиде. В колледже мы, если ты помнишь, очень долгое время спали на полу, рядом с изножьем кровати, так что вообще без проблем. Нанами почему-то не помнит, ну да и пёс с ним. Гето, стянув с себя футболку и на ходу сбрасывая штаны, приходит следом за ним в душ, стоит в проеме, глядит как кот. В его взгляде нет ничего эротического, он просто смотрит, прямо, слегка щурясь, кажется, у него опять упало зрение. Он спрашивает: — Могу я в целях экономии времени и воды помыться с тобой? Нанами улыбается в ладонь и брызгает в его сторону из лейки душа. Вода прохладная, она приятно уничтожает следы самолетов и аэропортов, смывает тревожное напряжение, уносит вообще все, везде и сразу. Гето подходит к нему совсем близко, кладет подбородок на плечо и трется носом за ухом. — Пахнешь казенным антисептиком, — говорит он, когда Нанами, заведя руку за спину, слегка прихватывает его за затылок. — А ты — песком. — Думаю, нам обоим стоит помыться. Они поливают друг друга и смеются, а где-то совсем недалеко какие-то южные птицы начинают свою вечернюю болтовню на неизвестных людям языках. Сегодня они засыпают не в обнимку, но, падая в дрему, Нанами чувствует, как Гето находит его руку и сжимает несколько раз. Я здесь, я рядом. Уснуть и не видеть сны, когда покров земного чувства снят. — Встаем, встаем, гады, — Годжо кидает свою сумку прямо на них, — Великий Годжо Сатору прилетел первым же рейсом. — Первым, где нашлись места бизнес-класса? — язвительно бормочет Гето и садится на постели. Нанами притворяется спящим. Он хочет растянуть этот момент навсегда: момент, в котором он и есть, и его нет, и ему ничего не нужно, кроме как в этом зыбком «здесь или там» выбирать только здесь. Он открывает один глаз и недовольно смотрит на радостного Годжо. — Я вообще-то сюрприз сделал, — бурчит Годжо, все-таки убирая сумку. Он стягивает свою обычную дорожную куртку, в которой таскается везде, где не нужно его присутствие как начальственного лица, и остается в дурацкой гавайке. Что-то такое у него было в колледже. — Все дела растоптал и сдул, чтоб заявиться почти без опоздания. — Не ты опаздываешь, а все остальные рано пришли, — отвечает на это Гето. Нанами открывает второй глаз только тогда, когда Годжо целует его в щеку и сдувает челку с глаз. — Вставайте давайте, сонные вы тюлени. — Годжо, — жалобно спрашивает Нанами, — может быть ты устал с дороги? — Ничуть, — смеется тот. — Тем более, что нас ждет завтрак. Кажется, здесь его не приносят в номер, придется идти прямо ногами и прямо до ресторана. — Мы выдержим это испытание? — спрашивает Гето, глядя из-под лохматых волос на Нанами. Тот трагически кивает. На что только не приходится идти ради любви. Он трет глаза. Ради любви. Хорошо, наверное, когда ради любви стоит идти только на завтрак. Годжо уже копается в недрах его, Нанами, чемодана и на возмущения не реагирует. — Давайте, одевайтесь уже, — говорит он и кидает сперва рубашку и шорты для Нанами, а потом проделывает то же самое с одеждой Гето. — Сугуру, твой колтун на голове может сойти за национальную прическу, но если ты это не планировал, то лучше надень кепку. Гето слезает с кровати, топает к Годжо и кладет руки ему на плечи. — Сатору, всё, — говорит он, — ты прилетел. Отстань от нас и себя. Годжо смеется. — Точно, я прилетел. Нанами одевается так, будто он и правда не хочет пропустить завтрак, выходит по каменной дорожке во внутренний дворик и ждет, пока Гето все-таки расчешет свои волосы. Годжо то торчит рядом, то берется помочь в расчесывании, в общем мелькает как неоновая вывеска, пока Нанами не поднимает на него бровь. — Ну что! — Годжо складывает руки на груди. — Я чудовищно голодный и чудовищно скучал. Нанами берет его за руку и целует в ладонь. Гето появляется на крыльце в очень отпускном виде — майка, шорты, вьетнамки — и, подойдя к ним, кладет свою руку сверху. — Три мушкетера, на завтрак. За подвесками королевы, — хмыкает он. — А где Д’Артаньян? — спрашивает Годжо по дороге. — Должен же быть Д’Артаньян. — Тебе что, нас не хватает? — Нанами приподнимает бровь. — Мне вас как раз, — улыбается тот. Они проводят день в лени и праздности: беспрецедентное чудо и дар, если кто спросит Нанами. Валяются на пляже, вяло купаются в прибрежных волнах, бесконечно синих, ласковых и нежных, едят, смотрят на серфингистов, отговаривают Годжо от идеи поставить всех на доску, потому что никаких активных телодвижений, хватит. Надвигались. В отместку Годжо сгорает за пару мгновений, а потом требует носить за собой зонтик от солнца и обмахивать полотенцем. Нанами кажется, что он засыпает всякий раз, когда он прикрывает глаза, поэтому он пытается даже моргать реже. Ему хочется увидеть и почувствовать всё, всё, всё. Как солнце ныряет в волны, как вьются у Годжо волосы над выбритым затылком, впитывая в себя соль и влагу, как Гето смеется, опрокинувшись назад, на песок, и водит по нему ладонями, как будто делая себе огромные желтые крылья. Как зажигают фонари и фонарики, как летят на них насекомые, гудя и стуча друг об друга хитиновыми бочками. Как ночь опускается за минуту, а ведь день казался бесконечным, но о дне здесь не жалеет никто, день он так, только ожидание. Как они соединяют бокалы, отмечая отпуск, а бокалы звенят и сверкают в огнях. Он закрывает глаза только когда они приходят в номер, закрывает, чтоб привыкнуть к мягкой полутьме, а Годжо и Гето тут же хватают его за плечи, за пояс, за руки, за голову, и ему, как всегда, кажется, что они — не люди, а многорукий бог, вечно молодой, прекрасный и злой. Бог взморья, соли, взмокшей спины, и волос, налипших на лоб, которые убирает одна из рук. Как я, я, человек, могу смотреть, могу быть тут, могу касаться и целовать, не закрывая глаз. Никто не выжжет мне зрачки, не опалит кожу? Им и правда хватает места на кровати, Гето все верно рассчитал. — Я ужас как вас люблю, — говорит Годжо, валяясь практически поперек кровати, его голова покоится на груди Гето, и тот лениво чертит у него на лице какие-то неведомые знаки, имена, письмена, а ноги же Годжо уложил в сторону Нанами так, чтоб тот в случае большого желания мог начать его щекотать. Разврат. Они проводят в праздности еще три бесконечных дня, а на четвертый день рая и шестой день отпуска Нанами просыпается раньше всех от беспокойного чувства в груди, от такого чувства, которое он гнал от себя все время. Он выпутывается из конечностей, подушек и простыней и выходит на улицу. Легкая утренняя прохлада облизывает его со всех сторон, но Нанами, кажется, почти её не чувствует. Он садится в гамак, трогает яркую ткань и смотрит на свои руки. На самом деле всё очень просто. Так не бывает. Гето появляется будто бы из пустоты, стоит рядом, замотавшись в белую простыню на манер тоги и смотрит на море сквозь деревья. На две тысячи ярдов смотрит. Или на все три. — Дурак ты, — говорит Гето. — Умер зачем-то, да еще и так рано. — Сам не лучше, — качает головой Нанами, а потом смотрит искоса на открытую дверь в домик. — Да, главный дурак у нас вот там лежит. Сильнейший еще называется, — Гето качает головой. — Ты знаешь, я ведь только сейчас об этом подумал. Ну, что мы умерли и получили такой последний подарок. — Да. Подарок. Мне кажется, это не очень хороший подарок. Я чувствую, как время подходит к концу, а о хорошем подарке я бы и не узнал, пока он бы не закончился. Гето кладет ему руку на плечо и судорожно сжимает её. — Ты босой, — говорит Нанами, — давай вернемся в кровать. Гето легко соглашается. Конечно же это смерть. Не жизнь после смерти, не перерождение, не рай и не ад. Смерть в своем бесконечном милосердии дарит им, своим лучшим солдатам, последние дни у себя в ладонях, а там всё намешано. И кофе, и острые пряные сигареты, и волосы, рассыпавшиеся по подушке и маленькие смешные мопеды, на которых тут любят залихватски гонять, и Годжо на доске для серфинга, и пальмовый аррак, который дерет горло, и птицы, и всяк зверь, который прячется среди деревьев, и все создания, большие и малые. Нанами аккуратно запаковывает знание о смерти в коробочку и прячет её на задворки сознания. Отпуск скоро закончится, его отпустили совсем-совсем не на долго, но он отдается отдыху со всей страстью. И любовью, да.