Спасение утопающего

      Бен съехал не прощаясь, не позвонив, не оставив записок, не предупреждая и не читая гневных тирад. Просто в какой-то момент Вудс вернулся домой, и не обнаружил его. Словно Бен стер сам себя из его жизни, не оставив ни одного намека на свое существование. Отформатировал историю их совместной жизни, словно она была чем-то недостойным его внимания. Тем, что никогда не захочется вспоминать, даже вечером в баре, пропуская четвертый по счету стакан. Едва дыша от сковавшей его ярости, Джефф пытался найти хоть что-то: забытый, завалившийся за спинку дивана старый комикс про супергероев, зеленую чашку со сколотым краем, оставленную в сушилке, зубную щетку в ванном шкафчике, или хотя бы затерявшийся в корзине с грязным бельем носок. Ничего. Словно его и не было никогда. Несуразного и щуплого, с этими дебильными острыми ушами – отрезать бы, да скормить Джеку, ей богу.       Весной Джеффу всегда становилось особенно плохо, и, заходясь очередным приступом, сжимая руками нестерпимо гудящую голову, впиваясь короткими ногтями в кожу, он почти верил, что Бена никогда и не существовало. Он придумал его себе, чтобы потешить воспаленный разум, в котором что-то забытое, изуродованное, но еще живое, требовало связи с другим человеком, требовало внимания. Или уважения, в конце концов. – Сука, сука, СУКА! – кричал он в пустоту не своим голосом, отражающимся от голых стен, – Специально меня извести решил?! Одного оставил! – Джефф метал взгляд из угла в угол, словно бы Бен мог прятаться где-то у него под носом, – Ненавижу, тварь, прирежу как свинью! Кто ты такой, чтобы так поступать со мной?! Ничтожество! – он, тяжело дыша, приваливался к стене, утирая с растрескавшихся губ тонкую нитку слюны. – Сука.       Оставил в самый тяжелый момент, предал, сбежал как крыса. Джефф звонил ему раз за разом, до хруста сжимая телефон в пальцах, вслушивался в гудки. И пока они растягивались до невозможного долго, пока отражались эхом в ушной раковине, Вудс представлял сотни способов, которыми он Бена уничтожит, потому что убить – мало, убийство в его случае – непозволительная роскошь. Не заслужил.       Когда злость унималась, он спускался на кухню и варил терпко-щекочущий ноздри кофе в медной турке, всматривался в белоснежную эмаль газовой плиты. Он собственноручно оттирал ее от выкипевшей кофейной гущи. Сам мыл пол, растирая кровь вперемешку с водой. Он вспоминал этот день смутно, смазанной картиной, красно-бардовым на дешевом кафеле, побледневшее лицо напротив. Нет, он не мог придумать Бена. Но телефон упорно предлагал оставить сообщение после звукового сигнала, а профиль Бена в iMessage пропал, словно его никогда и не было, будто они не переписывались там каждый день до переезда. По телу расходился такой жар от копившейся в нем злости, что Вудс буквально закипал.       В прохладный весенний вечер он вылетел в том же, в чем был дома, не чувствуя проскальзывающего за ворот толстовки ветра. И как только не додумался раньше? Сетуя на то, что во всем виноват только Бен, безбожно предавший его, растоптавший его доверие, нагло воспользовавшийся его расположением, Джефф уже в потемках очутился у громоздкого серого здания, обнесенного неровной линией щербатого, испещренного ржавчиной забора. В просторном холле свет был приглушен и не слепил глаза, отражаясь от белых стен; в ноздри сразу ударил резкий запах лекарств и антисептика, отрывая корку от старых воспоминаний. Лицо неприятно зазудело, будто вспомнив шероховатые объятия бинтов на выжженой коже, и Вудс нервно поскоблил короткими ногтями щеку. Он не любил больницы, но сейчас куда больше собственной неприязни его интересовал короткий разговор у информационной стойки, ради которого он сюда и пришел.       Он не придумал Бена. Это не его галлюцинация, не обман подсознания. Бен настоящий, лежит перед ним разложенной на столе медицинской карточкой, с его именем и фамилией на тонкой, желтоватой бумаге, рядом с цифрами, складывающимися в год его рождения. У Бена вторая положительная группа крови и двенадцать швов. Строчка для контактных номеров пустует – у Бена нет родственников, с которыми можно связаться. Бена выписали несколько дней назад.       И он, стало быть, уехал на такси за своими вещами, пешком не дошел бы – думал Вудс, стоя на пороге больницы. Собрал все, пока Джеффа не было дома, и смотался, как крыса с отравленной мышьяком норы. Ни записки, ни звонка, ничего, ровным счетом. Это било по гордости так, что в ушах звенело. Выводило, до тряски в сжатых от злости кулаках с побелевшими костяшками, до красной пелены перед глазами. – Высокомерный маленький ублюдок, собственными руками бы задушил, – шипел себе под нос Джефф. – попадись мне только.       Когда злость унималась, он варил кофе в медной турке и раздумывал о том, куда мог переехать Бен. Ему бы не хватило ни сбережений, ни мозгов, ни воли, чтобы уехать достаточно далеко. Вудс был уверен, что он где-то совсем рядом, буквально у него под носом, протяни руку – и нащупаешь бьющееся в страхе мышиное сердце. А в том, что Бен его боялся, у Джеффа сомнений не было. Тем слаще было представлять их встречу, почти что слышать звон, с которым разобьется выскользнувшая из тонких пальцев зеленая, сколотая с краю, чашка. Когда злость унималась, ее место занимал какой-то больной азарт. Вудс взял себе за привычку перед сном прогуливаться по частному сектору, в котором жил, рассматривая в беспечно-незашторенных окнах домов людей. Он проверял старые объявления о сдаче жилья поблизости, записывал их в блокнот, лежащий в прихожей, и наведывался по очереди по каждому из адресов, постепенно вычеркивая их из своего списка. И чем быстрее он редел, тем плотнее замыкался круг его охоты, распаляя азарт.       Может, от того он почти разочаровался в тот день, когда на экране его телефона всплыло уведомление о новом посте одного из его контактов. Он не придумал Бена. Ведь Бен только что опубликовал новую фотографию, словно и не пропадал никуда. Заваленный горизонт, росчерк линии электропередач на багряно-красном небе и автобусная остановка вдали собирались в смазанную, нетвердо держащей телефон, рукой картинку. И заботливо оставленная геолокация. Почти как приглашение. Почти как "Я сдаюсь, Джефф". Почти плевок в лицо. Вудс и сам бы нашел его – вариантов в его списке адресов оставалось совсем немного. Бен даже тут все испортил, не смог отсидеться в своем укрытии, не показывая острый нос. На мгновение появилось желание вовсе никуда не ходить. Просто для того, чтобы Бен ждал его мучительно долго, вздрагивая от каждого шороха в пустом доме. Чтоб цветущая его, светлая голова, сама себя уничтожила, чтоб выкипела вся, как кофе. Но больше этого, хотелось самому стать свидетелем его ужаса, быть его причиной. Слишком уж долго он ждал возможности отыграться, сделать свой последний ход, одолеть.       В карман скользнул старый нож, помнивший тепло его семьи, утыкаясь через ткань худи в живот деревянной, отполированной его ладонью, рукоятью. Обнажая в улыбке желтоватые зубы, Джефф выскользнул из дома, не желая больше ждать ни минуты. Внутри его клокотало торжество, предвкушение, почти как в детстве, когда, случайно узнав о том, что тебе устроили вечеринку-сюрприз, после занятий бежишь домой, почти не касаясь ногами земли. Ему не нужно было сверяться с картой – за эти пару месяцев он обошел практически весь частный сектор целиком, и мог дать руку на отсечение, что уже понял, в какой стороне находится дом Бена. Оставалось только свериться с фотографией, какой он по счету.       Сминая под подошвами кроссовок разросшиеся газоны чужих, неогороженных заборами двориков, Вудс идет прямиком к темно-синему, такому же, как десятки других вокруг, домику. Ловит в отражении окон последние, цвета артериальной крови, отсветы заходящего солнца, и становится к ним спиной, в последний раз сверяясь с фотографией в iMessage. Место верное, но даже если Бен решил оставить чужие координаты, видит Бог, из этого дома сегодня никто не уйдет живым. Сумерки мягко ложатся на плечи, обнимая вечерней прохладой, и Джефф обходит дом вокруг, игнорируя черный ход с кухни. Вудс не вор и не грабитель, он зайдет через парадную дверь. Ему выслали приглашение.

*****

То ли все рушится, то ли я сам Внутри ничего не могу построить То ли я раб твой без воли То ли почти свободен       Сжимая в руках полупустую банку джин-тоника, Бен, сидя на кухне, пытался понять, из-за чего так быстро заканчивалось все хорошее в его жизни. Была ли это расплата за его одержимость? Может, даже, не самой любовью, а загоревшейся идеей о ней. И даже одеваясь утром, глядя на себя в зеркало, он думал – полюбит ли Джефф вот этого человека? Или, нужно штаны поменять. И он все менял эти штаны, и думал, может у него вовсе нет подходящих? Может, нужно купить какие-то другие. Это было словно наваждение, закрывающее его глаза на все тревожные сигналы в поведении Вудса. И иногда ему становилось страшно. Что если он не хотел найти любовь, а был просто одержим идеей ее приобрести? А Джефф, в свою очередь, был и вовсе на нее не способен. От того и получилось то, что получилось.       Но ведь были и хорошие моменты. То, как Джефф выдергивал питание стационарного компьютера, на самом важном моменте игры, а когда Бен в возмущении подскакивал, пунцово-красный от злости, он просто перекидывал его через плечо и нес в спальню. Как он злился на старые, давно зажившие шрамы на предплечьях Бена, и говорил, что тот больше не имеет права причинять вред телу, которое принадлежит ему. Как он трепал его по голове, взлохмачивая светлые волосы, пока изрезанные губы складывались в подобие теплой улыбки, а в уголках потемневших век собирались морщинки.       Но мутно-голубые глаза его оставались всегда пустыми, не затронутыми этим искусственным теплом. В них эмоций было столько же, сколько в подернутых сизой дымкой глазах дохлой рыбы, лежащей на рубленом грязном льду в супермаркете. Бен понимал. Но от чего-то все равно скучал.              Может, потому что Джефф был первым человеком, обратившим на него внимание. Первым, кто подсел к нему душным летним вечером на соседний стул за барной стойкой, хотя все остальные места были свободны. Первым, кто начал непринужденный диалог, в который Бена вовлекло настолько, что он совсем не заметил, как бар практически опустел, а за тонированными окнами посветлело в рассветном зареве небо. Это было так странно, встретить незнакомца, но ощущать себя, словно они знакомы всю жизнь. Не стыдиться себя и дать волю смеху над искрометными шутками, не придумывать судорожно темы для разговоров, не испытывать неловкости в молчании, не чувствовать себя так, словно навязываешься. Бену еще никогда не было так просто и по-человечески хорошо находиться с кем-то.       Сутки без сна брали свое, тягуче смазывая свет от неоновых вывесок на стенах, путая мысли, заставляя прятать в кулаке зевки. Бен старался сфокусироваться на мужчине напротив. На потемневших веках и неестественно-белой коже его лица, на неровных шрамах в уголках рта, на глубоко посаженных бледно-голубых глазах, холодных и мертвых, совсем не вяжущихся с его расслабленными плечами, тихими смешками и живой манерой общения с переливающимися от темы к теме разговорами. Расходиться не хотелось, и совсем по-детски стало обидно, когда Джефф, (так его новый знакомый представился), встал из-за барной стойки. Бен тоже нехотя стек с высокого стула, неловко кренясь на бок, путаясь непослушными ногами в развязавшихся шнурках собственных кроссовок. Но Джефф подхватывает его одной рукой так непринужденно, словно всю жизнь знал, какой он, Бен, неуклюжий, и помогает ему встать ровнее. Джефф выше его на голову, а то и больше, если расправить ссутулившиеся плечи, с падающими на них отросшими черными волосами, когда-то стриженными под маллет. Спрашивает про номер телефона, и Бен кивает, вытаскивая из заднего кармана джинс мобильный, лишь с третьей попытки набрав пароль правильно, открывает календарь, зачем-то, и, сдавшись, просто протягивает его Джеффу. Тот смеется беззлобно, пока длинные пальцы, покрытые мелкими шрамами, быстро бегают по экрану, вбивая новый номер в контакты, после чего протягивает телефон назад. В голове все еще приятно шумят четыре выпитых стакана джин-тоника, когда Бен забирает его. Дисплей теплый от прикосновения чужих рук.       Вечером, проспавшись, Бен, наплевав на похмелье, еще долго будет гипнотизировать взглядом комбинацию цифр на экране, прежде чем недоверчиво нажать кнопку вызова, и после нескольких гудков услышать "Да?", чтобы узнать в заспанном, бархатном будто, голосе, Джеффа.       Джефф был первым человеком, обратившим на него внимание. И какое-то время Бен убеждал себя, что тот общается с ним просто из вежливости. Но лето медленно перетекало в осень, а Бен успел выучить дорогу до дома Вудса настолько хорошо, что мог дойти до него с завязанными глазами. Он упустил тот момент, когда их встречи стали становиться длиннее. Перемещались с кухни в гостиную, постепенно растягивались с пары часов до всех выходных, заставляя Бена остаться ночевать на поскрипывающем диване на первом этаже. Ему было все равно на то, что после него болели спина и шея. Это все стоило того, чтобы сидеть потом утром за столом на кухне, разглаживая пальцами складки на холщовой скатерти, пока Джефф готовит кофе, стоя в растянутой футболке, с застиранной надписью "Iron Maiden", пока они могут непринужденно обсуждать те или иные вещи. Бену нравилась в Джеффе прямота, то, как он обо всем говорил ровно так, как думал. У него на все была своя правда, в которой он был уверен. И эта его уверенность впечатляла, так, что Бен порой искренне хотел бы посмотреть на мир под тем углом, под которым на него смотрит Джефф, но как бы ни пытался, не смог. В такие моменты, он ощущал разницу между ними, словно Джефф был выше его на голову не только ростом. Но ему нравилось просто находиться рядом.       Нравилось пить горячий кофе, сваренный в медной турке, наблюдая за тем, как облетают последние листья с кленов, как во дворике лужи покрываются ледяной коркой. Зима наступила в том году резко, подернув окна кружевом инея, подняв в воздух снежную пыль, снесенную с козырьков крыш. Бен доставал из карманов покрасневшие руки, растирал ладони, и, скинув в прихожей куртку, спешил в ванную, чтобы отогреться под горячим душем. Там, на крючке, уже висело его полотенце, а в шкафчике над раковиной лежала зубная щетка, на случай ночевки. А где-то в сушилке, вперемешку с футболками Джеффа, валялась пара его собственных. Их повседневность смешивалась, наслаивалась забытыми на диване старыми комиксами про супергероев, соприкасалась чашками в сушилке для посуды. У Бена появлялись свои любимые места, вроде левого угла дивана в гостиной, или стоящего напротив окна стула на кухне. Со временем он понял, что у Джеффа чувствует себя комфортнее, чем в своем собственном доме. Дело было не в обстановке или планировке – почти все дома в этом частном секторе были типовыми, за мелкими отличиями, да и каким-то особым вкусом Вудс не обладал. Просто рядом с ним самим появлялось, вне зависимости от окружающей их обстановки, это странное, но приятное чувство «дома».        – Может, переедешь ко мне? – однажды вечером спросил Вудс, лежа рядом с ним на диване в гостиной, не отрывая взгляд от старой комедии, которую крутили перед каждым Рождеством.              Вопрос застал Бена врасплох. Дрогнули пальцы, рассыпая на футболку крошки от сырных начос, непроизвольно стало жарко от прилившей к лицу крови. Джефф не шутил, а, как всегда, рубил с плеча, ровно то, что пришло ему в голову. И эта прямота обезоруживала, заставляла мысли вертеться хороводом, спотыкаясь друг о друга. Бен готов был убежать в тот момент куда угодно, прямо в пижамных штанах и растянутой футболке, с застиранной надписью "Iron Maiden", лишь бы не давать волю тем мыслям, которые скользкими щупальцами потянулись к его разуму, словно им наконец дали волю. Бен только отшутился, махнул рукой, неловко отряхиваясь от крошек, посмеялся, почти спокойно.       А после Рождества, когда закончился договор аренды жилья, Бен не продлил его. Потому что от Джеффа домом веет больше, чем от четырех стен, в которых он жил последние несколько лет. Может, поэтому покидать их было ничуть не жаль. С этим домом, не его даже, Бена ничего не связывает, а, стало быть, и скучать по нему не за чем. Дом сменит жильцов, и забудет его, как и Бен забудет ничем не примечательные будни, прожитые в нем. Оставит в памяти только последний день и переезд, несколько картонных коробок с его вещами, и Джеффа, снимающего со стен плакаты с обложками игр и фильмов. Бену они нужны были только чтобы закрыть дыры в обоях, думал оставить их там же, но Вудс так старался, что он не стал ничего говорить. Только свернул, прихватив скотчем, и положил поверх коробок. Потому что, глядя на аккуратные, бережливые даже, движения Джеффа, возникало странное чувство, будто он о нем заботится. Дело не только в плакатах. Даже не в вызванном заранее, поджидающем их у порога, такси, не в придержанной двери и не в пластыре, приклеенном поверх пореза, оставленного картоном на пальце… Вудс оставался внешне беспристрастным, но постоянно обращал внимание на какие-то важные для Бена мелочи.              И Бен к этим моментам привыкает, тонет, болезненно-медленно, с каждым днем отдаляясь от возможности всплыть. Руки Джеффа на его плечах, закинутые будто со скуки – якорем на шею, ядом по венам; его голова, устроившаяся на коленях Бена, будто они могли быть удобнее диванных подушек – радость такая, что дышать страшно. Бен бы сидел так и сто, и двести лет, даже если бы ноги устали. Потому что Джефф был первым человеком, обратившим на него внимание. Первым, так непозволительно близко вторгшимся в его личное пространство. Первым, кто по-кошачьи мягко приблизился, и коснулся его губ холодным февральским вечером, заставив выронить из рук любимую чашку. Она не разбилась, только скололась с краю грязно-зеленая керамика. И замерло время, и ушла земля из-под ног, и дыхание оставило Бена. Перестала существовать небольшая кухня, звенящий мороз за черным провалом наполовину зашторенного окна, и, тихо шелестящий репликами из фильма, телевизор в гостиной. Исчезло все, кроме лица Вудса напротив.        – Что ты... делаешь? – Бен шепчет затравленно, обхватив себя трясущимися руками за локти. Ему хорошо, и страшно, и плохо. Хорошо от того, что губы у Джеффа сухие и горячие, какими он их себе и представлял бессчетное количество раз перед сном. Страшно, что Джефф сейчас рассмеется, тихо, толкнет в плечи, заглянет в предательски влажные глаза с издевкой. Плохо, что он почти слышит скрип, с которым закрываются двери в ту жизнь с Вудсом, к которой он привык за такое короткое время. Догадался? Заметил, как Бен на него смотрит, думая, что тот не видит? Видел все-таки? У него сейчас голова взорвется от шумящей в висках крови.        – А ты не хотел?              В лоб. Как всегда. Джефф знает, что он хотел, ему ответ не нужен. Догадался. И Бен знает, что он не любит брать на себя ответственность, даже в таких вещах. Будь то интерес, или сиюминутное желание, даже если неправильное и неуместное – Вудс не извинится. А ему, Бену, совсем не тяжело. Пусть он будет во всем виноват. И в том, что позвонил, и в том, что приходил в этот дом раз за разом. В том, что переехал, в том, что замирал от каждого случайного прикосновения. В том, что позволял себе заглядываться на изуродованную старыми шрамами линию чужого рта. Джеффу ответ не нужен, но Бен, не глядя ему в глаза говорит: – Хотел.       И тянется к нему сам, слыша тихий смешок. Джефф любил побеждать во всем: в играх, в спорах, в своих догадках. Бен знает, что Вудс мысленно победил и сейчас, но все равно сминает в пальцах ворот его толстовки, цвета снега за окном, теряется, пунцовый и прежде не целованный, пока пол уходит из-под ног. Пока Джефф одним рывком усаживает его на кухонный блок, не обращая внимания на разлетевшиеся в стороны столовые приборы, сохнувшие на кухонном полотенце и прочую мелочь со столешницы. Бен готов проиграть ему еще миллион раз, лишь бы и дальше путаться пальцами в темных, отросших волосах на его затылке, мычать в губы что-то бессвязное, глохнуть от собственного сердцебиения. И пока руки Джеффа прижимают его ближе, выбивая последний воздух из легких, Бен будто бы живет. Пока ладонь Вудса ведет под футболкой наискось, с щуплого бока, до плоского живота, он существует. И если пропадет Джефф, вместе с февральским вечером и небольшой кухней – не станет и его.       Но Джефф настоящий, из плоти и крови, он никуда не исчезнет. И ему сил хватает, чтобы перехватить Бена через талию, подняться на второй этаж по деревянным ступеням так, словно он ничего и не весит. И спустя время, скрипучий диван в гостиной сменяется удобной деревянной кроватью в спальне Вудса. Почти никогда не заправленной, достаточно широкой, чтобы уместить их двоих. Так начинается новый виток жизни Бена, где-то между смятой, иссиня-черной влажной простыней и спиной Вудса, на которой смыкаются его руки.       Джефф был хорошим актером, настолько, что Бен всегда ему верил. Шел, внимая его сладким речам, как за голосом флейты Гамельнского крысолова. И, если бы тот решил утопить его в Везере, Бен бы послушно пошел ко дну. Потому что Джефф придумал бы тысячу причин, почему это правильно, и все они, без исключения, бы были убедительны.       Джефф никогда не говорил ему о том, что любит его, или о том, что он ему нравится. И Бен думал, что это просто особенность его искаженного разума, что он привык проявлять свои чувства по-другому. Ему понятнее язык прикосновений и действий, его внимание в бытовых мелочах, в спонтанных ночных прогулках, в покоящейся на Беновом плече руке, в размякших, болезненных синяках на шее, в свежесваренном кофе, всегда на двоих, даже если к тому моменту как Бен проснется, его чашка уже совсем остынет. Джефф никогда не говорил ему о том, что любит его, а Бен никогда не спрашивал. Может потому, что видел почти за каждым его действием копии сцен из фильмов и книг, очень реалистичные, сыгранные идеально под него. Словно Джефф с первого раза находил невидимые рычаги давления и управлял ими так умело, что увлеченный этим сценарием Бен просто не хотел замечать ничего вокруг. Его мир сконцентрировался в одном человеке взрывной дозой эндорфина, сносящей башню наглухо. Все остальное, по сравнению с Джеффом, становилось блеклым, неинтересным, раздражающим.       Встречи с теми немногими людьми, с которыми он общался, откладывались, каждый раз под разными предлогами, а затем и вовсе отменялись, стоило Джеффу расстроенно пожать плечами и уйти в спальню. Да и стоили ли они того? Бен выключал звук уведомлений, смахивал раздражающие сообщения с вопросами о том, все ли с ним в порядке, не отвечая неделями. С ним все было в порядке, даже лучше, и это никого не касалось. И с жадностью добравшегося до воды путника в пустыне, Бен упивался этим моментом своей жизни, в котором все становилось до пугающего хорошо. Сообщения приходили все реже, пока капкан не захлопнулся, и он не остался с Джеффом один на один. Наконец-то.       Как только все внешние раздражители перестали его донимать, Бен смог уделить еще больше времени человеку, занявшему всю его черепную коробку, растекшемуся по венам лихорадкой, всецело завладевшему его вниманием. С первого взгляда все было по-прежнему в порядке. Но теперь, когда его ничто не отвлекало, Бен стал обращать внимание на разные мелочи, которые не видел, или не хотел видеть раньше. В словах Вудса, в его поступках и действиях как будто не было ничего настоящего, только мимикрия, механизм компенсации того, что он на самом деле не испытывал. Словно то, что Бен считал лицом Джеффа, обнаружило его взгляду шов, отделявший его от искусно слепленной маски. И, вместе с тем, стали рушиться декорации красивого спектакля, в который он был вовлечен. Бен искренне не понимал, в какой момент все пошло не так. Когда Джеффа стала раздражать его рука, перекинутая через талию перед сном, его разговоры ни о чем? Когда их споры стали перетекать в мелкие ссоры и конфликты, сначала редкие, но после ставшие неотъемлемой частью их рутины? В какой момент обходительность Джеффа сменилась равнодушием, а комплименты – претензиями?        – Ты просто чушь сейчас несешь, предлагаешь мне с тобой через силу говорить? – Со мной все в порядке, это у тебя в последнее время эмоции через край. – Оденься во что-нибудь нормальное, бога ради. И шапку накинь, так кажется что у тебя нормальные уши.       Бен проглатывал все его комментарии молча, следовал всем бредовым придуманным правилам, стараясь не донимать лишний раз своей болтовней, надевал шапку, джинсы, прятался за капюшоном толстовки, лишь бы не сеять новые ссоры на пустом месте. Джефф мог вспылить из-за чего угодно, а затем не обращать на него внимания по несколько дней, пока Бен не попросит прощения, порой за те вещи, в которых был и не виноват вовсе. Обожание постепенно сменялось тревогой, поиском в себе вещей, которые теоретически могут начать раздражать Вудса, страхом от того, что он, Бен, в конце концов, станет ему совсем неинтересен. Все это постепенно выматывало, навевало на мысли о том, чтобы просто разорвать их странные, непонятные, не обговоренные ни разу отношения, если их можно было назвать таковыми.       Только вот возвращаться ему некуда. То, что он раньше называл домом, уже сдано в аренду другому человеку. Но даже если поменять дом, улицу, город – сам Бен не изменится ни на йоту. Он просто вернется к своей старой жизни, размером с диагональ ноутбука, к вылазкам в бар по субботам, к четырем стенам, в которых его никто не ждет. Заглянет к Тобиасу, возьмет еще той черной дряни, после которой красные зрачки расползутся двумя лужами, а все мысли умрут в зачатках, позволяя послушать тишину, пока он будет разглядывать старые плакаты с обложками игр на стенах. Может, жить с Вудсом в последнее время и становилось все гаже, но без него не останется никакого смысла вовсе. Когда он учиняет новый скандал – становится страшно, но оказаться одному, в мнимой свободе, почему-то еще страшнее.       По крайней мере, Вудс делился с ним теми вещами из прошлого, от которых холодели ладони, покрываясь липким потом. Детство в Висконсине, день рождения Билла, кровь на лице, вперемешку с алкоголем, Льюис, его семья. Он бы не стал рассказывать такие вещи кому попало. И Бен обещал себе, что будет относиться к его словам и поступкам терпимее. Вудс пережил ад на земле, и, может, от того так сильно ранил его время от времени.       Бен обещал себе, и, все же, обжигался каждую их ссору. Но, когда его душили слезы обиды по ночам, Джефф сам поворачивался к нему, прижимая к себе. И ненадолго ему становилось лучше. Пусть только до утра, пока Вудс не вспылит из-за того, что он как свинья валяется в кровати до середины дня. Пока опять не скажет о том, что от него никакой пользы. О том, что он стал глупым и закомплексованным. Его не волновало, что все комплексы Бена появились только от его слов и поступков. Джефф никогда не просил прощения за свои слова, только притягивал к себе, утыкаясь подбородком в макушку, если видел, что Бен совсем раскис. «Чего ты опять обиделся, глупый?». И Бен оттаивал, от чего-то, не мог на него злиться. Ведь Джефф своей судьбой был и так изуродован до неузнаваемости, и не его вина в том, что он был не приспособлен к нормальной человеческой коммуникации.       Но от поездок на этих эмоциональных американских горках начинало тошнить, и казалось, что все происходящее беспокоит только самого Бена. Джефф же в моменты его душевных терзаний оставался спокойным, как стальная гладь атомной бомбы, его это все словно не касалось. Словно Бен сам придумал себе тысячу несуществующих проблем и теперь донимал его, неспособный справиться с самим собой. Маленькое ничтожество, докучающее человеку, согласившемуся жить с ним под одной крышей.       Ему понадобилось слишком много времени чтобы понять, что Джефф никогда не говорил ему о том, что любит его, потому что он никогда и не любил. Не говорил о своих чувствах потому, что их никогда и не было. Ни к нему, ни к кому-либо еще.       Но если он держал его рядом, значит, зачем-то ведь Бен был ему нужен?       Это произошло, кажется, утром. Не поймешь по серой хмари за окном, не взглянув на часы. Бен стоял на кухне, уставившись в одну точку, и думал о том, как он устал вариться в своих мыслях. Устал ворочаться ночами с боку на бок, в тщетных попытках уснуть. Устал угадывать настроение Джеффа по шагам в прихожей, по его интонации, по звуку, с которым закрылась входная дверь. Бен стал рассеянным и забывчивым, чем только больше раздражал Джеффа, а попытки расположить его к себе, или хотя бы поговорить с ним, с треском проваливались. Все это давило до невозможности, пульсировало в висках тупой болью. Бен устал. – Твою мать, Бен, ты можешь хоть что-то сделать по-человечески?       Голос Вудса донесся до него откуда-то сбоку, словно через толщу воды, и Бен перевел взгляд на турку с кофе, за которой он должен был проследить. Черная кофейная пена вскипела, и, перебравшись через горловину, разлилась по медным бокам турки, толчками заливая отмытую плиту, прикипая к ней намертво. Джефф швырнул шипящую турку в раковину и выключил газ, не переставая сыпать ругательствами. Бен апатично наблюдал за ним, почти не слыша, думая о том, что с индукционной плиты отмыть кофейную гущу было бы проще. Ругался ли бы Джефф на него, если бы не нужно было снимать решетку, разбирать конфорки и кропотливо натирать круги по белоснежной эмали? А если бы Бен уследил за кофе, на сколько он отсрочил бы очередную ругань? Он прогонял в голове все возможные сценарии, пока мир перед глазами не начал раскачиваться из стороны в сторону. Это Джефф тряс его, Бена, за плечи, продолжая отчитывать, как нашкодившего котенка. Опять. – Ты вообще слышишь, что я говорю?! – закипал Вудс, и голос его от этого делался низким, почти лающим. – Оставь меня... в покое, – вяло просит Бен.       К горлу подступает тошнота, а в глазах опасно темнеет, когда пальцы на его плечах сжимаются сильнее, до боли сдавливая кожу. Бен устал вариться в своих мыслях. Устал извиняться. Устал от того, что ему приходится соглашаться со всем, что придет в больную голову Джеффа. Просто устал. Он не мог, так же как Вудс, оставаться отстраненным, быть равнодушным к тому, кого он, хоть болезненно и неправильно, но все же любил. Не мог срываться на него по пустякам, и от того не понимал, почему Джефф готов уничтожить его за любую оплошность. Бен виноват в сбежавшем кофе ровно столько же, сколько Вудс в разбитой чашке на прошлой неделе. И впервые за долгое время ему не хотелось извиняться, сглаживать углы.       Но этим, кажется, утром, что-то не так было не только с Беном. Он переводит взгляд на лицо напротив, и от него становится впервые до дурноты, по-настоящему страшно. В бледно-голубых глазах от человеческого – ничего, сколько ни всматривайся. От Джеффа веет плохо скрытой угрозой, чем-то совершенно незнакомым, заставляющим волосы на затылке встать дыбом, словно с минуты на минуту прямо в эту кухню ударит молния.       Вудс редко рассказывал о себе, но когда-то упоминал, что весной ему становится хуже. Бен даже несколько раз слышал, как он кричал во сне и метался в постели, умоляя Кита не подходить. Бен надеялся, что все ограничивается только кошмарами и его резко изменившимся настроением. Он не осмеливался будить его в такие моменты, боялся, что Джефф проснется и попросту его удавит, увидев в нем призраков своего прошлого. Ждал, когда он замрет на месте, осторожно убирал прилипшие к взмокшему лбу темные волосы, укрывал одеялом и прижимался со спины, к мелко трясущемуся телу. Он надеялся и верил, что, когда закончится весна, Джеффу станет лучше, и все будет так, как раньше. Закончатся кошмары, конфликты, тычки, претензии и скандалы. Нужно только немного подождать.       Но теперь Вудс не спал, а стоял прямо напротив, уничтожая его взглядом. И Бен не знал, где Джефф находится сейчас – рядом с ним, на кухне, или в тесной ванной в Висконсине, облитый собственной кровью, спиртом и белизной. Не знал, кого он видит в нем перед собой.        – Льюис всегда говорил, что ты маленькая дрянь, зря я его не слушал. – Вудс цедит сквозь желтоватые зубы, и воздух вокруг него становится тяжелым, будто перед грозой. – Ты убил Лью, Джеффри. – тихо говорит Бен, пытаясь привести его в чувство, и осторожно отступает на шаг назад. – Хочешь сказать, я это сделал?! – орет он не своим голосом, – В чем еще меня обвинишь?       Бен успевает только проследить за его пальцами, схватившими лежащий на столешнице кухонный нож. Разум судорожно мечется; он не успеет добежать до входной двери и открыть ее – Джефф быстрее и больше его, нагонит в два прыжка.        – Джефф, приди в себя, пожалуйста, – дрожащим голосом просит Бен, отступая от медленно идущего на него Вудса за стол, как за единственное укрытие в небольшой кухне, пока сердцебиение набатом гремит в голове.       Настоящий страх почти осязаем. Бен осознает это, когда метнувшийся к нему Вудс замахивается ножом, сокращая ту небольшую, безопасную дистанцию, разделяющую их. И Бен судорожно отскакивает от него, ударяясь плечом об стену. То, как они кружат вокруг стола, сминая пальцами края холщовой скатерти, похоже на игру в салки в детстве, только теперь на кону стоит жизнь Бена, и водит не он. Бен мечется из стороны в сторону, пытаясь выкроить себе хоть немного времени, чтобы придумать, как успокоить Джеффа, но обмирает, когда стол, перевернутый одним сильным рывком, падает на бок, хороня под собой рассыпавшуюся осколками сахарницу и смятую скатерть. Картина мира опасно кренится на бок, а в спину врезаются ручки кухонного гарнитура. Это его, Бена, толкнули вперед, впечатав в шкафчики. Сжав зубы от боли, он пытается подняться, но вспотевшая ладонь неуклюже скользит по полу, не находя опоры, пока Джефф налетает сверху, снова замахиваясь. Во рту становится кисло. Бен закрывает лицо ладонями, пытаясь откатиться в сторону, проскользнуть под руками Вудса, но левый бок, наискось до живота, обжигает, как огнем, и взвизгнув, Бен сжимается в комок, хватаясь за него руками. Пальцы впиваются в ткань футболки, неприятно мокрую, теплую от собственной крови. Он в ужасе распахивает глаза, и, держась одной рукой за бок, отползает в сторону, пачкая кафель бордово-красным, распахивая рот как рыба, выброшенная на берег. Джефф застывает каменным изваянием всего на мгновение, и Бену кажется, что в его взгляде проскальзывает удивление. – Видишь, до чего ты меня довел. – спокойно говорит Вудс, поднимаясь и кладя нож на столешницу. Он снимает с крючка кухонное полотенце и приседает на корточки рядом с Беном, протягивая его ему, – Держи, не бойся. – почти снисходительно.       Бен уже и не боится, почти, только в глазах темнеет, и залитый кровью кафель, на который падает его голова, на мгновение кажется самой мягкой подушкой на свете.

*****

      Время в стерильно-белой палате переставало делиться на день и ночь, смазывалось сильным обезболивающим в те редкие моменты, когда Бен не спал. А спать хотелось постоянно, словно все силы что в нем были, вылились вместе с кровью на кафель, да так и остались где-то в маленькой кухне, между столом и гарнитуром. Но стоило только закрыть глаза, как его сразу утягивало в бредовый и тягучий, повторяющийся раз за разом сон.       Палата темнела, в углах ее сгущался мрак, разгоняемый лишь тонкой полоской света из-под закрытой двери. Где-то за ней, разносясь эхом по опустевшим коридорам, раздавались шаги, которые он мог отличить из тысячи. Левый, правый, тихий щелчок сустава. Старая травма, еще из Висконсина. Все ближе и отчетливее, так, что полоска света из-под двери разделяется тенью, тянущейся от ног стоящего за ней человека. Левый, правый, щелчок. Бен покрывается липким, холодным потом, всматриваясь в закрытую дверь до боли в глазах. Он знает кто за ней. Слишком хорошо выучил звук этих шагов, так, что может понять по ним, в каком настроении Джефф, и это его совсем не утешает. Дверь открывается плавно и беззвучно, но Вудс остается стоять на пороге темным силуэтом против тусклого света вьющихся за ним больничных коридоров. Широкоплечий, занимающий почти весь дверной проем, стоит расслабленно, лениво поигрывая ножом в правой руке. И Бену страшно до одури. Он бы и рад вскрикнуть, позвать на помощь, но горло сжимает, как тисками, болезненный спазм, не давая издать ни звука. Тело словно срастается с больничной койкой, становится тяжелым и непослушным, так, что даже дышать тяжело. Сорвавшись с места, Джефф пересекает расстояние до кровати в два рывка, замахивается тускло блеснувшим ножом. Бен не может даже зажмуриться, только с ужасом смотрит на взметнувшиеся в воздух черные волосы. И просыпается.       Каждый тяжелый вдох отдает в боку, расползается пульсирующей, горячей болью. Глаза слепит свет из окна, отражающийся от белых стен. Бен вытирает рукавом больничной рубашки взмокший лоб, откидывается на подушку, морщась, пытаясь унять колотящееся где-то в горле сердце.       Он ждет, подсознательно, что Джефф все-таки придет. Не так, как в его кошмарах, а просто зайдет, не торопясь, и сядет на стул рядом с больничной койкой, посмотрит снисходительно, как ни в чем не бывало. Может, даже принесет кулек завернутых в бумагу цветов. Бен пытается представить, о чем бы они говорили, только в голову ничего не идет.       Но Джефф не приходит ни через неделю, ни через две. Бен морщась наблюдает за тем, как ему снимают швы – двенадцать черных узелков, прячущих свои длинные концы глубоко под его кожей, и думает о том, что Джефф, вероятно просто не знает что делать, стыдится показаться ему на глаза. Нити вытягиваются длинным пинцетом долго и неприятно, но Бен улыбается, едва сдерживая смешок от собственных мыслей. Вудсу не было стыдно ни тогда, ни сейчас. И прощения он просить не будет, и цветочный веник, обернутый в бумагу, не принесет.       Через пару дней его тоже никто не встретит. Бен сам вызовет такси и доберется до дома в той же домашней одежде, в которой его увозили, благо, отстиранной и немного отдающей хлоркой. Он попросит подождать водителя, чтобы забрать из дома кошелек, но тот только смерит его тяжелым, будто сочувствующим, взглядом, покачает головой и уедет, оставив его одного на каменной дорожке. Он стоит там еще какое-то время, но холодный ветер пробирается под футболку, лизнув лопатки, и Бен медленно бредет к дому.       Впервые это место кажется ему каким-то чужим и недружелюбным, а его возвращение сюда - неправильным. Словно не он подметал с порога выпавший за ночь снег перед Рождеством, не его руки опирались на перилла небольшой веранды летним душным вечером. Будто все это было давно и не с ним. Дом смотрел на него недобро, темными глазницами незашторенных окон, и Бен шагнул через порог, толкнув незапертую дверь. Вудс вообще редко ее закрывал, может, по старой привычке, родившейся в маленьком, безопасном городке, где все соседи из частных домов друг другу доверяли, из которого он потом перебрался с отцом, матерью и Льюисом. А потом перерезал их.       Бен трясет головой и заходит в прихожую, прислушиваясь. Окликает Вудса, но его голос тонет без ответа где-то в глубине дома. Сглотнув комок, вставший в горле, Бен делает несколько шагов и заглядывает на кухню. Ни осколков, ни запекшейся крови в плиточных швах, ни выкипевшего кофе на плите. Чисто, словно ничего и не было. Может, Джефф даже смог бы со временем убедить его в этом. Стол стоит на своем месте, накрытый все той же холщовой скатертью. Только сахарницы нет. Она разбилась тем утром.       Отгоняя от себя еще свежие в памяти воспоминания, Бен достает с полки свою чашку и тянется к электрическому чайнику, щелкая кнопкой. Ощущая себя будто во сне, он бездумно шарит по полке рукой, выуживая из коробки чайный пакетик, задумывается, куда Джефф мог пересыпать сахар. Все кажется каким-то ненастоящим. Сказывается эффект долгого приема сильных болеутоляющих, его предупреждали, стоило ожидать. Узкий ящик со столовыми приборами открывается с легким дребезгом, и Бен тянется к чайным ложкам, чтобы в следующую секунду одернуть руку, как от кипятка. В отсеке для ножей, поверх всех остальных, лежит тот самый, лизнувший бок Бена наискось, до живота. Деревянная, потемневшая со временем рукоять и две серебристых клепки на ней, заточенная блестящая сталь. Обычный нож для мяса или овощей, Бен никогда не задумывался какие для чего нужны. Только вот голова начинает кружиться от накрывшей его волны животного страха, когда он резко захлопывает ящик, наверняка перемешав внутри все столовые приборы.       Какого черта он вообще делает? Чай готовит? Серьезно? Сердце начинает колотиться болезненно быстро, гремит в ушах набатом. Он ощущает, как неприятно к взмокшей спине начинает липнуть футболка и осторожно сползает на пол, пытаясь дышать медленно, несмотря на то что легкие словно сжимаются, противясь впускать в себя воздух. Идиот. Какой же он идиот. Бен зарывается дрожащими пальцами в отросшие волосы, закрывает глаза, лишь бы перестала вертеться каруселью кухня. В больнице он не мог придумать, о чем разговаривал бы с Джеффом при встрече, потому что им и говорить не о чем. И чем быстрее Бен из его дома уберется, тем будет лучше.       Уши режет резкий свист вскипевшего чайника, и Бен в ужасе подрывается с пола, быстро выключая его, едва не ошпарив руку. А что, если Вудс все-таки дома? Услышит и спустится со второго этажа? Бен готов вырвать и выбросить неунимающееся сердце, лишь бы оно не мешало ему замереть и прислушаться. Но лестница не скрипит под тяжестью шагов, и все звуки, которые его окружают – бульканье вскипевшей воды и собственное неровное дыхание.       Швырнув пакетик чая в мусорное ведро, Бен осторожно обходит весь дом, и, спустившись со второго этажа, наконец понимает, что он действительно один. Порывшись в кладовке, он находит и быстро складывает несколько картонных коробок. Благо, вещей у него немного. Подгоняемый страхом того, что Джефф может вернуться в любой момент, Бен носится по дому, судорожно собирая свою одежду, технику, комиксы, сметает с полок диски с играми, не забывает убрать из шкафчика в ванной зубную щетку и капли для глаз. Он торопливо складывает все вместе и без разбора, разве что ноутбук бережно оборачивает в давно неношенную, любимую тунику и кладет сверху. Немного успокаивается только когда у входа возвышаются три небольшие коробки, поставленные друг на друга, с накинутой поверх уличной курткой.       От чего-то, Бен чувствует себя вором, хотя и пришел только за своим. Будто уходить вот так, не перекинувшись даже парой слов, неправильно. Он бросает взгляд на тумбочку в коридоре, с лежащим на ней старым ежедневником Джеффа, в который они иногда записывали нужные для покупки продукты или список дел на неделю. Расписав в уголке чистого листка ручку, Бен сначала выводит пару строчек, но, передумав, вырывает лист и, сминая, засовывает в карман. Ему не нужно объясняться, Вудс сам все поймет. Тем более единственное, что он по-настоящему хочет сейчас сделать – это убраться отсюда до его возвращения.

*****

      Смена обстановки всегда идет на пользу. Бен думает об этом, чуть трясущимися руками закрывая входную дверь своего нового жилища на два замка. Отличий от старого здесь – минимум, в этом частном секторе все домики строились типовыми, по одному образцу. Темно-синие, небольшие и двухэтажные, с покатой крышей. Гостиная и кухня на первом этаже, разделенные узким коридором, на втором – одна или две спальни, в зависимости от планировки, ванная комната. Различия были разве что в ремонте, каждый раз разном, от старых жильцов, если тем было не лень им заниматься. Бену на ремонт всегда было все равно, да и сейчас ничего не изменилось. В прошлом месте он задержался на несколько лет, до переезда к Джеффу, а о том, сколько проживет тут, думать не хотелось.       От воспоминания о последнем он нервно ведет плечом, проходит по дому, задергивая все шторы, устало садится на не заправленную постельным бельем кровать в спальне. Голова все еще ватная, а ощущение происходящего смутное, запутанное и какое-то ненастоящее, не его будто. Ко всему прочему, в сон клонит так, что хочется просто лечь на бок, прямо в одежде, и проспать до следующего вечера. Когда он начинает думать о том, что это не такая уж плохая идея, его мысли перебивает рингтон забытого на первом этаже телефона.       Бен морщится, собираясь встать, но потом отмахивается – перезвонит позже, кто бы там ни был. Мелодия замолкает на пару секунд, но затем, начинает играть по новой. Второй, третий и четвертый раз. На пятый, Бен раздраженно подрывается с края кровати, хватаясь за закружившуюся голову, бредет к лестнице, задев плечом дверной косяк. Рингтон звенит без передышки, и уже подходя к кухне, Бен чувствует неприятный холодок, прошедшийся по позвоночнику. Он огибает стол, заглядывая в тускло мерцающий экран телефона, чтобы увидеть номер, который он выучил наизусть уже на следующий вечер, как получил его в баре в прошлом году. Трясущимися руками Бен осторожно выключает звук, словно Джефф мог бы выследить его местоположение только заслышав звонок, и медленно сползает на пол, прислонившись спиной к ножке стола. Он был твердо уверен в том, что Вудсу будет все равно на его исчезновение. Ему в последнее время на Бена в целом было все равно, так что же нужно теперь?       Бен трясет головой, пытаясь прогнать из нее мысли об их последнем совместном утре. Нет, он не хочет знать какого черта нужно от него Джеффу, и узнавать не собирается. То мимолетное ощущение безопасности, которое он начал чувствовать, рассыпалось прахом при одном взгляде на потухающий и загорающийся вновь экран телефона.       Смена обстановки всегда идет на пользу. Бен очень хочет думать так, но не может. Он пытается занять себя хоть чем-то – перетаскивает в спальню коробки с вещами, то и дело останавливаясь, чтобы перестал отдавать тянущей болью бок, копается в них, достает пару комиксов, но, повертев их в руках, кладет назад. Заказывает себе китайской еды – мысль о походе в магазин от чего-то вызывает тревогу. Принимает душ, смывая с себя остатки бессонной ночи, проведенной на кухне. Находит в шкафу стиранное постельное белье и даже застилает кровать по-человечески. Ложится, глядя в потолок. Признавать то, что Вудс в его голове что-то сломал, определенно не хочется. Эти мысли начали все навязчивее копошиться в черепной коробке, после того как он вытащил из телефона сим-карту и удалил профиль в iMessage, вместе со всеми другими, о которых мог знать Вудс. Так, на время, просто для спокойствия. Может, зря только себе нервы портит, и Джефф просто хотел поговорить. Так хотел, что оставил сотню пропущенных и несколько сообщений о том, что из-под земли его достанет. Наговорил в сердцах. Бен бы тоже был в смятении, если бы его вот так оставили, ни слова не сказав. И ножом пырнул тоже в сердцах.       Бен поворачивается на бок, закрыв лицо подушкой. Веки слипаются, но он вздрагивает от дребезжащего звонка в дверь. На первый этаж Бен спускается практически бесшумно, подкрадывается к выходящему во двор окну, боязливо приоткрывает шторы. У входной двери только теряющийся в складках нелепого дождевика курьер с пакетом еды. Щелкнув сначала первым замком, а затем вторым, Бен думает о том, что жить так дальше, вздрагивая от любого шороха – невозможно. Не вокруг него одного мир крутится, и Джефф не собака-ищейка, чтобы выследить его так быстро и причинить вред. Бен представляет это всего на мгновение – Вудс на четвереньках, рыщет в ночи по улицам, вынюхивая его след. И смеется, не сдержавшись, прямо в лицо опешившему доставщику еды. Смеется долго, почти пополам складываясь, пока в уголках глаз не выступают слезы, пока щеки не начинают болеть. На пороге уже давно пусто, когда он пытается отдышаться, подавляя оставшиеся нервные смешки, вытирает рукавом глаза. Смех проходит так же внезапно, как и начинается, Бен закрывает дверь, прижимая бумажный пакет к груди. Жить так дальше – невозможно.

*****

      Дни тянулись, сотканные из липкой паутины страха, стирая рамки между днем и ночью плотно завешенными шторами. Побочные эффекты от болеутоляющих давно должны были сойти на нет, но жизнь Бена не стала менее похожа на бредовый день сурка. Он вздрагивал от каждого звука, просачивающегося с улицы, от копошения прилетевших птиц, постукивающих клювом у окна, пытающихся найти жучков в древесине рассохшейся рамы. Боялся, что однажды вместо птиц костяшками пальцев по стеклу постучит Джефф. Или ждал. Он не мог занять себя уборкой, разбором вещей, играми, словно по крупицам растерял ко всему интерес и желание. Бен стал больше спать, но не находил покоя и во снах, в которых постоянно видел Вудса; а просыпаясь от очередного кошмара, стремился заснуть обратно. Может от того, что кошмары были лучше, чем его нынешняя жизнь. В них он хотя бы не был один.       Со временем страх того, что Джефф его найдет, медленно таял, становился чем-то несущественным и далеким. Что хуже – он постепенно сменялся тоской. Бен понимал, что от Джеффа ему не спрятаться, ни в этом доме, ни где-либо еще.       Бен сидел на кухне, апатично разглядывая гору посуды в раковине. Надо будет убраться… потом. Он думал об этом ужа на протяжении недели или двух, но, подходя к мойке, только брал в руки губку, чтобы затем положить ее на место. На столе остывала коробка китайской лапши. Заказывал ее Бен потому, что забыл, когда ел в последний раз. Но чем дольше он на нее смотрел, тем меньше ему хотелось есть.       Хотелось повернуть время вспять, потому что где-то там, в прошлом, с Джеффом, было хорошо. Пусть не всегда, пусть эпизодами, но хорошо. Там было тепло его рук, внимательный холод его глаз, был тихий смех и спокойный, бархатный, будто, голос. Там был смысл, в растрепанных, черных как смоль волосах, в их совместном быту, в маленькой кухне, в медной турке с выкипевшим кофе. А потом Джефф ударил его ножом.       А может, Бен и сам виноват. Никто его за язык не тянул, не просил упоминать Льюиса. Никто не велел махать красной тряпкой перед быком. Мог бы промолчать и не открывать свой рот, хотя бы в этот раз, знает же, что язык без костей. Перегорел бы как всегда и успокоился. Может, Джефф и не хотел его ранить, замахнулся со злости, припугнул, чтобы неповадно было. Бен сам виноват, что ужом под ним вился. А если бы не вился, то и зашивать было бы нечего. Потому что проткнуло бы насквозь, прямо через печень.       Он трясет головой, выпроваживая из нее мерзкий образ, воспоминание о запахе собственной крови, въевшемся в ноздри, перебившем даже подгоревший кофе. Проводит пальцами по давно зажившему шраму, скрытому под одеждой, морщась от того, как кожа отдает неприятной чувствительностью. Это отрезвляет, но ненадолго. Будто Джефф успел сломать в нем что-то, пока они жили бок о бок. Отравил его разум своим влиянием, по капле, совершенно незаметно. И Бен этот яд пытался вывести, выбить из себя, выветрить, но не добивался никакого результата. Процесс уже необратим. Джефф был болен, искалечен и изуродован. И неосознанно, а может и сознательно, уродовал все, что к нему приближалось, что прилипало к обманчивой сладости его слов, что теплилось в холодной и искусственной нежности его рук. А может, Бен был отравлен и раньше, еще до встречи с ним. Не зря же говорят, что подобное тянется к подобному. Он тяжело вздыхает, уронив голову на сложенные на столешнице руки. Хочется ее выключить, как старый телевизор, выдающий одни помехи. Если не может показывать картинку нормально, пусть и не работает вовсе.       Может, писать Тобиасу и было ошибкой, но тот отвечает так быстро, что Бен не успевает передумать. А уже вечером задумчиво крутит в руках склянку с переливающейся в ней черной субстанцией. Он не задумывался о ней так давно, что уже считал себя свободным. Считал, что выше этого, что ему она больше не пригодится, что он научился решать свои проблемы по-человечески. От того возвращаться как-то странно, неправильно, почти стыдно перед самим собой. Помнит же, чем закончилось в прошлый раз. Но кто еще позволит ему отдохнуть от самого себя, мягко стирая все воспоминания на время? Так, чтобы в голове пусто было, как в вакууме, чтобы все мысли умирали в зачатках? Мазнуть пальцем по деснам, ощутить терпкий, чуть горьковатый привкус, расползающийся по рту вперемешку со слюной, еще не приевшийся, почти как в первый раз. Медленно стечь по спинке дивана в гостиной, прикрыть глаза. Бен вздыхает тяжело и глубоко, но, спустя время, губы его растягиваются в едва заметную улыбку. Тишина, покой и странное чувство безопасности, такое далекое и забытое, будто все хорошо. Будто его укутали теплым, плотным одеялом, и в этом коконе ему ничего не страшно.       Он теряется в нем на пару дней, или больше, кажется. Спасительная благодать, укрывающая его от самого себя. Но с ней приходит тоска, пройдясь в полусонном бреду по лбу длинными пальцами, вороша волосы, слишком по-настоящему, заставляя проморгаться и повертеть головой. Убедиться, что Джеффа на самом деле с ним в комнате нет. Да и откуда ему здесь взяться? Бену только и остается позволять собственному разуму и дальше обманывать себя призрачными касаниями опиумного бреда. Хочется увидеть не мираж, а Вудса из плоти и крови; потому что уже давно не страшно, а может, уже все равно что он с ним сделает. Бена жизнь ничему не учит, смерть бы не научила тем более.       Нащупав шрам на боку, потерявший всякую чувствительность, он нерешительно подходит к окну, и, переместив ладонь, медленно проводит пальцами по шероховатой ткани тяжелых штор. Сейчас Бен не боится, что по какому-то безумному стечению обстоятельств Джефф будет проходить мимо и увидит его, а хочет этого, всем своим воспаленным сознанием. А что будет потом – пусть решит за него судьба, он сам не знает, что им движет. Только пальцы хватаются за ткань крепче, отодвигая штору в сторону, впервые с момента, как Бен сюда переехал. Он сам сделал в своем защитном коконе брешь, сам устал прятаться. Из приоткрытой форточки не веет прохладой, нагретый за день воздух расползается от окна лениво, гладит лицо. Бен смотрит, не мигая, на крыши соседних домов, чернеющие против света, на провода линии электропередач, рассекающие небо в пурпурной агонии заката, и дышит через раз. Где-то внутри него сейчас также багряно-красно и душно. Что-то скребется и просится на волю, туда, где за тонким стеклом обычные люди живут свою обычную жизнь, где все нормально, где есть Вудс. Пусть он его хоть всего изрешетит, пусть живого места не оставит, Бену уже все равно, лишь бы увидеть его еще раз, напоследок.       Пальцы сами тянутся к телефону, чтобы сфотографировать вид из окна. Захватить в кадр автобусную остановку в нескольких домах от него, а дальше дело за малым – восстановить свой профиль, подписать фотографию в пару слов, задержаться пальцем над галочкой с геолокацией, и оставить ее, отправляя пост. Бен улыбается смазано, глядя на собственное отражение в уже потухшем экране телефона. Проходится по дому, открывая все шторы, и серые стены жадно поглощают лучи заходящего солнца, будто напитываются кровью, как губка. Дважды щелкает дверной замок, почти как завершение ритуала. Почти как "Добро пожаловать, Джефф." Почти как когда-то давно было принято у Вудса дома, до переезда в Висконсин.       Посмотрев на дверь еще немного, Бен трясет головой и медленно плетется по лестнице на второй этаж. Стоило помыться перед его приходом, такая была мысль. А может и не мысль, а просто мышечная память, но в том, что Вудс придет, он не сомневался. Сердце билось гулко, то ли от больного волнения, то ли от перебора с опиатом, Бен сам не мог понять. Но ванная комната расплывалась перед глазами, а та тонкая нить, которая соединяла его с реальностью, упорно норовила выскользнуть из рук. Последнее, что он запомнил – вода, шелестящая из крана. Спокойная и теплая, в отличие от его подрагивающих рук, едва заметно пахнущая известью. Сев на край ванны, Бен подставил ладони под кран, растопырив пальцы, позволяя воде взяться за руки и покрыть их мурашками, прикрыл глаза на минуту. Не для того ли его тело может мерзнуть, чтобы после обогреться о другого человека? Не от того ли ему так холодно этим душным весенним вечером?

*****

      Запущенный дворик с нестриженным газоном, заползающим на растрескавшуюся каменную дорожку, покосившийся почтовый ящик, с размякшими от дождя, торчащими из него газетами и квитанциями. Адрес был верный, но Джефф засомневался, поднимаясь по деревянным ступенькам на крыльцо. Вокруг дома расцвело небрежное запустение, собираясь у порога прошлогодними листьями и засохшими грязными следами от обуви. Из окон не лился свет, и, казалось, что здесь никто не живет вовсе.       Незапертая дверь поддается легко, даже не скрипнув петлями, пропуская его в темную прихожую. Пальцы находят выключатель, но перегоревшая светодиодная лампочка под потолком только тускло мигает пару раз, прежде чем погаснуть. – Бен, это я, – тянет он, заходя в полумрак коридора и останавливаясь между двух арочных проходов без дверей, ведущих в комнаты друг напротив друга.       В гостиной также залегли глубокие тени, разбавленные только далекими отсветами уличных фонарей за окном. Складывалось ощущение, что дома никого нет, но Вудс знал, чувствовал, что Бен где-то здесь, и, не желая сдаваться, прошел на кухню. Под ногой хрустнула смятая алюминиевая банка, второй кроссовок угодил в лужу чего-то липкого, на половину присохшего к плитке. На столе гудел кулером невыключенный ноутбук с погасшим экраном. Вокруг него громоздились пустые коробки от лапши, чашки, банки из-под джин-тоника и другой мелкий мусор, который было невозможно разглядеть в полумраке. На секунду в голове зашевелился очередной червь сомнения; он точно не ошибся домом? Здесь ли живет Бен, который с медитативным упоением мог часами наводить порядки на кухне?       До ушей донесся странный, тихий звук, отвлекая от размышлений. Обернувшись, Джефф пошел к его источнику, и замер рядом с широкой лестницей, ведущей на второй этаж. По деревянным ступеням маленькими водопадами струились тонкие струйки воды, барабаня по отполированной древесине, отскакивая от нее, собираясь в лужу рядом с кроссовками Вудса.       Нащупав рукоять ножа в кармане, он бесшумной тенью скользнул вверх по лестнице, ощущая как обувь тяжелеет, напитываясь влагой. Небольшая площадка на втором этаже была залита водой, мелкими толчками перетекающей через порог ванной комнаты. Джефф толкнул дверь кончиками пальцев, и она, сопротивляясь залившей пол воде, нехотя открылась. После погруженного в полумрак дома, глаза заслезились, больно обожженные светом. Прикрывая их ладонью, Вудс сделал шаг, и влага поползла от обуви вверх, пропитывая затертые джинсы у щиколоток.       Открытый кран шелестел слабым потоком воды, планомерно переливавшимся через стерильно-белого цвета бортик ванной. Джефф посмотрел на него равнодушно; куда больше его интересовало лежащее в ванной тело. Выглядит Бен хуже, чем Джефф запомнил в последний раз. Безвольно расслабленный в складках намокшей, потяжелевшей одежды, сливающийся своей бледностью с эмалью ванны, он напоминал плавающего в формалине василиска. Такой же болезненно хрупкий – тронешь, достанешь из воды, и он развалится уродливыми кусками прямо в руках. Джефф скользнул взглядом выше, от длинной шеи, до острой, порезаться можно, линии подбородка и скул. Лицо Бена тоже осунулось, посерело будто, и, некогда мягкие, почти женственные черты, заострились. На лоб налипли мокрые светлые пряди, под глазами залегли темные полумесяцы, а на закрытых веках просвечивала тонкая сетка сосудов.       Вудс тянется рукой, чтобы похлопать по впалым щекам. Бен холодный, как кафельная плитка. В груди екает, или только кажется. Обида и едва заметный укол ревности, почти как детское разочарование от того, что кто-то другой задул свечи на твоем именинном торте. Он не позволил бы ему уйти вот так. Бен будет либо жить вечно, либо умрет от его собственных рук, никто не имеет права портить то, что принадлежит ему.       Джефф думает о том, что Бен и в смерти был бы довольно красивым, с этими светлыми ресницами и наивным изломом тонких бровей. Лежащим на кафельной плитке мраморным изваянием, с застывшим непониманием в остекленевших глазах. Джефф должен быть последним, что он увидит, выжженным портретом на его роговицах.       Он хлопает по его щекам настойчивее, трясет за плечи безвольное тело, случайно пихнув локтем кран, и теперь вода льется на пол. Бен не приходит в себя, напротив, сползает по бортику, норовя клюнуть носом в воду. Джефф раздраженно подтягивает его за шиворот, перехватывает под подмышками и вытаскивает из ванной, на затопленную плитку пола. Закручивает вентили крана, смотрит на распластавшееся тело сверху вниз. "Офелия" Милле, только вместо реки – залитый пол, но на лице тоже ни боли, ни отчаяния, никаких признаков жизни. Утопленник вообще может утонуть дважды? Джефф нагибается, кладет руку под его челюсть, скользит пальцами до сонной артерии, слабо, но бьющейся в такт перегруженному сердцу. Что это вообще за дрянь? Он обводит взглядом пол, пока не натыкается на небольшую стеклянную банку, наполовину закатившуюся под ванну. В ней, как в лава-лампе, плещется, будто живя своей жизнью, черная субстанция. Брезгливо поморщившись, Джефф пинает ее носком кроссовка, и та скрывается в дальнем углу, где-то под ванной.       До ушей доносится тихий, болезненный стон, и Джефф оборачивается, глядя на лежащее на полу тело. Бена трясет крупно и неприглядно, рвет желчью, пачкая грязно-зеленую тунику, когда он перекатывается на бок, содрогаясь от спазмов. Джефф ждет терпеливо, пока тот выплескивает в лужу на полу скудное содержимое своего желудка, кашляя и хватая ртом воздух, вытирая губы мокрым рукавом. Тощие руки разъезжаются на залитом водой кафеле, никак не находя точку опоры, и Бен в конце концов падает, подняв собой тучу мелких брызг. – Мерзость, – вздыхает Вудс, наклоняясь, чтобы взять Бена за грудки, заглянуть в тонущие в красных пятнах зрачков, полуприкрытые глаза. – Ты меня слышишь? Эй?       Как со стенкой разговаривает. Бен, не мигая смотрит куда-то сквозь него, открывает рот, будто силясь что-то сказать, но так и замирает. С его губ тянется тонкая нитка слюны, и Джеффа вся эта ситуация начинает постепенно выводить из себя. Он подтягивает безвольное тело к стене, оперев на нее спиной, подальше от расплывшегося пятна рвоты. Благо, Бен сидит ровно, почти не кренится. Хороший мальчик. Джефф размышляет недолго, прежде чем перебросить шланг душа через край ванны, выкрутив вентили. Он поливает его прямо из лейки, до тех пор, пока светлые брови не начинают хмуриться, пока Бен не выставляет вперед руки, в бессознательной попытке закрыться от холодного потока, пока не начинает стучать зубами.       Хмыкнув, Джефф выключает воду, не глядя выбросив лейку куда-то в раковину. Выпутывать Бена из мокрой одежды, облепившей его тяжелыми складками, то еще удовольствие, но он справляется, сваливает ее кучей на пол, рядом со стиральной машиной. Стягивает с себя насквозь вымокшую обувь и кидает сверху, шлепает босыми ногами к выходу из ванной, подхватив по пути Бена, повисшего на руках сломанной куклой. Или то, что от него осталось. Он и при первой встрече показался Вудсу довольно щуплым, сейчас же по Бену можно было изучать анатомию.       Вода с лестничной площадки утекла по ступеням на первый этаж, но оставила после себя лужи, по которым Вудс дошел до приоткрытой двери, кажется, в спальню. В старом доме Бена он был всего один раз, в день переезда, но его комната запомнилась полками с ровными, пестрыми рядами старых комиксов, дисков с играми, о которых Бен мог рассказывать бесконечно долго, словно нашел в Джеффе своего единственного, может и не единомышленника, но внимательного слушателя. У Бена было довольно чисто, от подметенных полов и заправленной кровати, до небольшого рабочего стола с ноутбуком, окруженным вереницей скрученных между собой проводов. Ничего лишнего, за что зацепился бы глаз, разве что старые обои от прошлых жильцов перекрывали постеры из игр и фильмов. Не было оставленной на спинке стула одежды, немытых чашек из-под чая, и даже корзина для бумаг стояла пустой, словно в нее никогда не кидали смятые исписанные листы, или, на худой конец, обертки от снеков. У Бена было комфортно.       Может, от того Вудса сейчас одолевало странное чувство какой-то неправильности происходящего. Он обводил взглядом голые, окрашенные светло-серым стены и неразобранные коробки с вещами, стоящие вдоль них. Некоторые были вскрыты, позволяя разглядеть показывающиеся из картонного нутра спутанные провода и переходники, скрученные небрежно комиксы, уже успевшие покрыться легким налетом пыли. Прошло так много времени, а Бен застрял в том дне, когда сюда переехал. Надеялся ли вернуться, или просто перестал видеть смысл в том, о чем мог щебетать без умолку? Не хотел обживаться, или просто не нашел в себе сил? Джефф поморщился. Пройдя до низкой кровати, опустил Бена на скомканную простынь. Наткнувшись взглядом на скрученное валиком одеяло, продетое в растянутую старую футболку, с застиранной надписью "Iron Maiden", стиснул зубы.       Все должно было быть не так. Он представлял себе эту встречу ни раз, и жадно желал увидеть плещущееся в черных радужках Бена удивление, страх, представлял, как исказится его лицо, потеряв цвет, как пальцы сожмут край одежды, как всегда, когда он нервничал. Бен должен был плакать и просить прощения, или замереть, боясь шелохнуться. Броситься к нему, или наоборот, бежать как от стихийного бедствия, уповая на то, что тонкая межкомнатная дверь спасет его от Вудса. В его голове рисовался сценарий за сценарием, хватило бы на целую книгу, только все это разбивалось о пустой, безжизненный взгляд Утопленника. Как случайно найденная в мусорной корзине, смятая поделка, подаренная на день матери. Почти плевок в лицо.       Бен, тем временем, морщится, медленно принимая вертикальное положение. Тонкая, бледная кожа покрывается мурашками, и он заторможенно обхватывает себя руками, скорее машинально, не отдавая себе отчет, внешне оставаясь отстраненным. Он и не трясется уже, как в ванной, но Джефф все равно подцепляет висящую на стуле футболку, кидает ему в грудь. Не от того, что беспокоится, да пусть Бен хоть сотню раз подряд заболеет и сдохнет, а потому что гнев, мешаясь с раздражением, разбухает внутри от одного взгляда на выступающие ребра, на острую линию ключиц. Казалось, Бен злил его одним только своим видом. Это не то тело, что он сжимал пальцами до синяков на холеных бедрах, только его призрак. Не будет прощения к посмевшему портить то, что принадлежало ему.       Бен надевает футболку задом наперед, и, кажется, в первый раз за вечер смотрит на Джеффа, а не куда-то сквозь него. Может, он для него просто одна из галлюцинаций, шутка опиумного морока. Может, он тоже думает, что просто однажды выдумал Джеффа. – Выглядишь паршиво. – Все... под контролем, – Бен едва шевелит пересохшими, нездорово посиневшими губами.       Конечно. У Бена все под контролем. Пятно на выцветших обоях в гостиной от брошенной в стену кружки, кухня, заваленная пустыми коробками от заказанной еды, груда посуды, загнивающая остатками ужина в раковине. Перегоревшая лампочка в коридоре, сморщенный гармошкой коврик, отъехавший к стене в прихожей, давно высохшие грязные следы от уличной обуви, вереница пустых банок из-под джин-тоника рядом с перегревшимся, работающим круглые сутки ноутбуком и богомерзкая банка в ванной. Полный порядок. – Джефф, это правда ты? – Правда я, – кивает, устало облокотившись на спинку кровати.       Злость и раздражение замещает накатившая волна разочарования, когда он не видит в красных, собравшихся в две мелкие точки зрачках, ни страха, ни удивления. Там ничего не осталось от кроткости и услужливости, нервозности и собачьей преданности. Он сломал его. Бен сдался без боя, добровольно положив голову на плаху. Надеялся либо утонуть, либо напороться на нож Вудса, уйти во второй раз так, чтобы наверняка. На мгновение ему стало интересно, возможно ли вообще вывести Бена из этого состояния? Запустить все по новой, увидеть в нем если не страх, то сомнение. Хоть что-то.       Вудс медленно отталкивается от спинки кровати, подтягивается ближе, почти по-кошачьи мягко, внимательно вглядываясь в лицо напротив. Бен будто пытался сконцентрировать на нем свой взгляд, не шевелясь и не отстраняясь. Бледное, острое лицо словно бы превратилось в мраморную маску, не выражающую ровным счетом ничего, даже когда его коснулось теплое дыхание Вудса. Джефф уперся ладонью между его разведенных коленей, второй рукой аккуратно убирая со лба Бена светлые, еще влажные волосы. Мягко провел костяшками косую от виска к подбородку. Он играл так, как Бену нравилось. Как в самом начале.       Губы Бена на вкус как рвота, как горькая желчь, но Джеффу все равно. Сейчас им владеет интерес. Ради него можно скользнуть языком в приоткрытый рот, почувствовать, как Бен заторможенно, скорее инстинктивно, повторяет его движения, вздыхает тяжело и рвано. Только Вудс понимает, что дышать Бену мешают опиаты, а не вспыхнувшие воспоминания. И отстраняется, морщась, почувствовав в уголках рта солоноватый привкус. По лицу Бена, все так же без тени эмоций, слезы скатываются скупо и некрасиво, собираясь на кончике носа каплей.        – Убей меня, – просит он тихо, едва шевеля влажными губами.       В смерти одиноки все, но Бен в одиночестве прожил почти всю жизнь, и сросся с ним уже давно, может от того и перестал ее бояться. Страшный суд превратился для него в помилование. Но Вудс не господь бог и не пастор, пришедший к кровати умирающего отпустить грехи с легкой руки. Джеффа интересует только собственная цель, изводившая его все это время, и он будет делать все, чтобы ее добиться. Бен нашел способ спрятаться в себе, потому что знал, что Джефф сам рано или поздно его найдет. Потому что боялся этой встречи больше собственной смерти. Но Вудс не привык проигрывать. – Нет у меня желания марать об тебя руки, – тянет Джефф, разминая шею с тихим щелчком встающих на место позвонков. – Ты, разве, не за этим пришел? – Бен размазывает по лицу слезы тыльной стороной ладони, движения его смазанные, медленные. Он слишком хорошо знает, что Джефф ему соврет. – Нет, – врет Джефф, проведя пальцами по лежащему в кармане ножу, – Просто хотел понять, что в твоей пустой голове творилось. Что скажешь мне, после всего того, что ты устроил.       Бен издает тихий, шелестящий смешок, едва дернув острыми плечами. – Я так хотел увидеть тебя, но не знал зачем, – бормочет невпопад, едва шевеля губами, – думал, сначала, что с тобой плохо. Но без тебя еще гаже оказалось. Думал, что все бы отдал, чтобы просто вернуться туда, откуда убежал, – он поднял на него взгляд, пустой и безжизненный, – но мне с тобой рядом даже дышать не выходит просто, будто легкие бензином залили, – Бен вздыхает с усилием, словно подтверждая собственные слова, прикрывает глаза, – Мне так больно никогда не было, веришь?       Джефф если и верил, то дела ему до этого было столько же, сколько до боли случайно раздавленного им таракана у мусорных баков. Все его планы разбивались об ничтожность Бена, об его тонкие руки, безвольно лежащие на смятой простыне. Протяни Вудс сейчас вперед ладонь и схвати его за горло – тот не пикнул бы. И это страшно разочаровывает. Все равно, что месяцами выслеживать оленя, чтобы, наконец настигнув его, обнаружить, что тот не бежит от гончих, позволяя их челюстям вгрызаться в свои тонкие ноги. Что тот болен, и голова его, с ветвистыми рогами, опущена до земли. Охота испорчена.       Диалог тоже не клеился. Может от того, что Вудс Бена на самом деле и слушать то не хотел. Может, потому что им и говорить было не о чем. Затылок заныл тупой болью, словно его ударили чем-то тяжелым, кончики пальцев закололо, словно он стоял в дождь под проводами линии электропередач. Очень невовремя. Джефф смотрел на Бена задумчиво, не желая сдаваться. Как кот, случайно задавивший мышонка раньше времени, не успевший наиграться с ним вдоволь, и вынужденный теперь развлекать себя самостоятельно, подбрасывая мертвую тушку в воздух. – Ты уснул неправильно. – говорит он спустя время, словно наконец найдя очевидный ответ, который был прямо у него перед носом. – Что ты имеешь ввиду? – Бен едва поднимает тонкие светлые брови, тщетно пытаясь понять, о чем говорит Вудс. – Ты спишь наяву, так быть не должно. Я разбужу тебя, а потом ты уснешь правильно, – растолковывает Джефф терпеливо, почти спокойно, как маленькому ребенку. – А то смотреть противно. Ты не там, не тут.       Оттолкнувшись от кровати, Джефф встает, в последний раз обведя взглядом, в столь короткое время опротивевшую ему маленькую комнату и коробки с вещами. Боковым зрением замечает тень мальчишки, притаившегося за ними в углу, так, что заметно только растрепанные вихры непослушных волос и вцепившуюся в картон ручонку. Вудс скалится, или морщится, от резко накатившего шума в ушах, переходящего в невыносимый писк. – Тебя еще не хватало, Льюис, исчезни! – шипит сквозь зубы, – у меня тут дела поважнее.       И, бросив последний, звериный взгляд на Бена, Джефф выходит из комнаты, хлопнув дверью так, что она едва остается на петлях. Бен же остается спокоен, только по спине пробегают колкие мурашки, пробравшиеся под безопасный кокон опиумного одеяла. Он уже видел этот взгляд однажды. Пальцы смазано проходятся по неровному, косому шраму от бока к животу, прячущемуся под футболкой. – Ты убил Лью, Джеффри. – тихо говорит Бен, глядя в пустой угол между стеной и коробками.       Тело неприятно морозит и Бен цепляет пальцами край одеяла, натягивая его на ноги, сползает по спинке кровати, уложив влажную еще голову на подушку. Бен сам открыл двери своей смерти. Отчего-то кажется, что Вудс вернется с минуты на минуту, выбьет дверь, настигнет его в два прыжка и закончит задуманное. Кажется, ему это даже пару раз приснилось, но Бен только вскакивал на смятых простынях, и, обведя слипающимися глазами комнату, падал обратно. Он проспал сутки, или чуть больше, если этот затяжной водоворот бреда можно было назвать сном. Проснулся утром, кажется, четверга, от того, что ему было плохо. Нет, не плохо, если быть честным, Бен не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько омерзительно.       Оторвав голову от подушки, он попытался, сжав зубы, перетерпеть жгучую боль, скручивающую все тело, и принять вертикальное положение. Благо, из-за незашторенного окна не слепило солнце. Оттуда расползалась по комнате тусклая, серая хмарь и доносился редкий стук капель дождя о стекло. Бен кое-как поднялся с кровати, и, скорчившись в три погибели от спазмов в желудке, поплелся на кухню. Ступеньки перед глазами издевательски троились, и, несмотря на осторожность, подловили его ближе к концу лестницы. Мазнув ногой по воздуху, Бен покачнулся, пытаясь схватиться за перила, но скатился по ступенькам на копчике, чудом ничего себе не сломав.       Подождав с минуту, пока мир перед глазами не перестанет кружиться адской каруселью, Бен осторожно поднялся, придерживаясь за стену. На тумбе в гостиной должен был остаться блистер с обезболивающим и стакан со стоявшей в нем, черт знает сколько, водой. Он идет к нему, наступая голыми ногами в лужи на полу, от набежавшей со второго этажа воды. Думать о том, что сейчас творится в ванной, и как долго ему придется убирать дом, не хотелось. Ванная. Он замер, раскрошив зубами таблетку. Ванная, вода, спальня, Джефф. Все сложилось в смазанное, но настоящее воспоминание, в голос Вудса, в его губы, в скомканный диалог и хлопнувшую дверь. Это была не очередная галлюцинация, Бен физически не смог бы сам добраться из ванной до спальни, еще и переодеться в сухие вещи. В лучшем случае – проснулся бы там же, в худшем – утонул.       Сделав глоток несвежей воды, чтобы прогнать горечь обезболивающего, расплескав трясущимися руками половину, Бен судорожно осматривает руки и ноги, задирает футболку, щупает шею. Ничего, кроме старого шрама и тех синяков, которые он поставил себе сам. О чем они говорили вчера? Почему Джефф ничего с ним не сделал и куда ушел? Тревога облепила со спины липкой паутиной, застучав в горле участившимся пульсом. Захотелось догнаться, потому что вчера было, по крайней мере, не страшно. Может, только это его и спасло – Джеффу было просто неинтересно.       Мысленно проклиная себя, Бен тихо подкрался к арке рядом с лестницей, выглядывая в коридор. Он сам открыл двери своей смерти, и они покачивались на петлях от легкого сквозняка, не издавая скрипа. Захотелось со всех сил рвануть вперед, перескочить порог, о который разбивались редкие капли дождя, вылететь в серое, кажется, утро, и бежать босиком прямо по влажному асфальту, насколько хватит сил, лишь бы подальше отсюда. Но если Джефф сейчас где-то в доме, Бен не успеет добежать и до порога. Узкий коридор перед его глазами вытягивается, серая хмарь за приоткрытой дверью кажется чем-то далеким и недосягаемым, тем, чего он не заслужил. Словно в подтверждение тому, до него доносится едва уловимый запах свежесваренного кофе. Бену не холодно, но мурашки разбегаются по всему телу, приподнимая отросшие светлые волосы на затылке. На негнущихся ногах он доходит до кухонной арки и вскрикивает, тут же зажимая самому себе рот руками.       Все стены маленького помещения и фасады светло-серого кухонного гарнитура шептали ему "Спи", исписанные неровным, густо-красным растекшимся почерком. В нос ударил специфический, тяжелый запах, отдающий железом. Запах, который Бен гнал из памяти, и надеялся больше никогда не почувствовать. Горло свело спазмом подступающей тошноты. Спи. Спи. СПИ.       Бен с ужасом перевел взгляд на пол и сполз по стене, потому что ноги стали ватными, непослушными, не его будто. Хватая ртом воздух, он забился крупной дрожью, заскулил тихо, пока глаза затягивала спасительная пелена из слез, ненадолго размывая контуры лежащего перед ним, перевернутого лицом вниз, тела. Щуплого, с острыми плечами и торчащими позвонками, со светлыми, слипшимися от крови волосами. Бен трясет головой, видя в нем свое отражение, пытается дышать, но только сильнее втягивает в себя запах смерти. Пустой желудок выворачивает, но Бен только корчится, заходясь кашлем, пока с губ тянется тонкая нитка слюны и капает на пол.       Ему бы так хотелось верить, что все это – продолжение одолевающих его по ночам кошмаров, или, хотя бы, что лежащему на полу, кажется, парню, еще можно помочь. Но ему страшно потянуться вперед и не нащупать пульс на холодной, одеревеневшей шее незнакомого ему человека. Люди не могут быть живыми, когда под ними растекается лужа крови такого размера. И на такую участь он сам был готов вчера добровольно. Это он сейчас должен был растекаться по кафелю багряно-красным пятном. Бена жизнь ничему не учит, смерть бы не научила тем более.              Лихорадочно вспоминая, где он мог отставить мобильный, Бен отползает к стене, скользя холодными, вспотевшими ладонями по полу. Подоконник? Ванная? Сейчас нет времени искать, потому что его жизнь зависит от нескольких секунд, до, возможно, нескольких минут, пока Джеффу не надоест прятаться или наблюдать со стороны. Бен зажмуривается до цветных кругов перед глазами, а затем распахивает их, задрав голову. Как он мог забыть? Прямо над ним висит витой провод старого стационарного телефона. Пережиток прошлого, который почему-то не демонтировали прошлые жильцы. Может не работающий, или не оплаченный, Бен не читал и половины контракта, когда заселялся сюда, но это был его последний шанс уйти из собственного дома живым.       Кое-как поднявшись, он хватается за шероховатый пластик трубки, чуть не выронив ее из трясущихся рук, едва попадает пальцами по трем нужным цифрам. Его сердце не бьется ровно до того момента, пока в ушной раковине не раздается, чуть похрипывая, первый протяжный гудок. Вцепившись в трубку двумя руками, он стоит, пытаясь унять клацающую челюсть, чтобы суметь связать хотя бы пару слов, когда ему ответят. Но, спустя несколько гудков, Бен не слышит ничего, кроме стука собственного сердца, эхом отражающегося от пластика. И, медленно подняв широко открытые глаза, он натыкается взглядом на Джеффа, поигрывающего обрезанным телефонным проводом в руке.              В его бледных, не способных ни на какие человеческие эмоции глазах, в растянутых широкой улыбкой старых шрамах, впервые за все то время, что они были знакомы, читается светлый и искрящийся, почти детский восторг. Он контрастирует с маленькой кухней и утонувшей в сером свете гостиной за его спиной, почти так же, как контрастируют мелкие, рубиново-красные брызги крови на белоснежном, обожженном много лет назад лице. Джефф делает шаг вперед, и голос его непривычно тих, почти сокровенен.        – Ты, наконец-то, проснулся.