Эфемерида

9 июля 1976 года

      Так было всегда. По крайней мере столько, сколько я себя помню.       Джеймс был громким. Его было много. Он заполнял каждую комнату, в которой присутствовал, даже когда был ростом не выше кухонной плиты. Он был заводным, смелым, и ярким как летнее солнце. Долгожданный сын. «Золотой мальчик». Гордость семьи. Истинный Поттер. Он с раннего детства знал, что хочет заниматься квиддичем. Знал, что поступит на Гриффиндор, когда придёт время уезжать в Хогвартс. Знал, что в этом мире нет ничего невозможного, если кровь в жилах горяча, а сердце рвётся к приключениям.       И была я. Аделин Поттер. Его младшая сестра. Тихая. Неприметная. Скромная.       Меня никогда не обделяли вниманием или любовью. Не думаю, что наши родители вообще на такое способны. Я никогда не чувствовала себя лишней или «не своей» — по крайней мере в окружении мамы, папы и своего неугомонного старшего брата. Просто пока он интересовался смертельно опасным видом волшебного спорта и то и дело пытался попробовать флоббер-червей на вкус, я предпочитала часами сидеть у озера, расположившегося за задним двориком нашего дома, отслеживать фазы луны и отмечать новые звёзды на небе. Разве можно ещё более стереотипно описать человека, которого распределили на Когтевран при поступлении в английскую школу волшебства?       А ещё был Сириус.       Он бывал в нашем доме чуть ли не чаще, чем в своём собственном. Не знаю, каким образом у него это получалось, учитывая, из какой он семьи, но он всегда был рядом — за семейными обедами, на пикниках, на Рождество, даже в те редкие дни, когда за окном лил дождь, и никто не хотел выходить из дома. Появлялся громко — с хрипловатым смехом, парочкой новых, тонюсеньких царапин на коже и запахом мятных леденцов.       Он был другим. Не как Джеймс, который всегда знал чего хочет и шёл к этому напролом. У Сириуса было в глазах что-то беспокойное — будто он всё время бежал от чего-то, даже когда улыбался. Особенно когда улыбался.       Он умел быть обаятельным, резким, язвительным — и в то же время мог молча сидеть у камина, крутя в пальцах жетон из «Ночного Рыцаря», будто в голове у него целая буря, и он не знает как с ней справиться.       Мы всегда были втроём.       То ли Джеймс был не против моей компании, то ли у него было просто слишком большое сердце, чтобы отказать своей младшей сестре — я не знаю. Но он, Сириус и я были неразлучны.       Летние каникулы всегда были ознаменованы громким смехом, ароматом домашнего лимонада, вечно поцарапанными коленям и нескончаемыми шалостями. Джеймс рвался в бой, Сириус — за ним, а я…       …я продумывала каждый шаг. Следила, чтобы родители не заметили как мы сбегаем из дома по ночам. Прятала доказательства. Подсказывала как выбраться из очередной передряги. Они называли меня «мозговым центром», а я просто не хотела, чтобы нас наказали до конца каникул, а Сириус поехал к себе домой.       Мы строили хижины из простыней, устраивали полёты на перегонки, прокрадывались в кладовую за шоколадными лягушками. Я помню, как Сириус однажды забрался на высокое яблоневое дерево на нашем заднем дворе, размахивая игрушечным мечом, и крича о том, что он — рыцарь, готовый защищать королевство. — Ты дурак, а не рыцарь, — сказала я тогда, — ты даже не знаешь как спуститься обратно.       Он спрыгнул.       Сломал себе палец, но весь вечер гордо улыбался.       Он дёргал меня за косы, называл «мелкой» и постоянно поддразнивал. Он никогда не смотрел на меня по-настоящему. А я — глупо — всегда смотрела только на него.       И сейчас, сидя за тем же самым столом, что и семь лет назад, с книгой, открытой передо мной, и пером, застывшим в руке, я снова смотрю. Невольно. Как будто мой взгляд сам тянется к нему.       Сириус смеётся, перекинувшись очередной колкостью с Джеймсом, откинув голову назад, как он всегда делает — и солнце из окна освещает его остро очерченную скулу, лёгкие круги под глазами; падает на крохотную, почти невидимую ямочку в уголке губ. Он говорит что-то, жестикулирует, рубашка чуть сползает с плеча, и я вдруг вспоминаю, как в детстве мы дрались подушками в гостиной, и он всегда проигрывал мне нарочно. Или почти нарочно.       Я отвожу взгляд, чувствуя, как щёки наливаются теплом.       Это глупо.       Глупо думать о нём так, когда он всегда был «членом семьи». Он из тех, кто говорит громко, действует резко и не оборачивается, чтобы посмотреть, кто остался позади, а я делаю всё в точности наоборот.       Он не должен быть красивым. Не должен быть таким — с этим взглядом, полным боли, которую он тщательно прячет за усмешками. С этим голосом, от которого всё внутри сжимается и делает кувырок, даже когда он просто просит передать соль за завтраком.       И всё же… он такой.       Я снова поднимаю глаза, и в этот момент он поворачивается. Наши взгляды встречаются — мимолётно, едва-едва. Он улыбается краем губ, как будто знает, что я на него смотрела.       И я делаю то, что всегда делаю в таких случаях.       Опускаю глаза в книгу и делаю вид, что всё это — просто случайность.       Он усмехается и тут же переключает своё внимание на Питера, что всё это время бурно о чём-то спорил с моим старшим братом. Я даже не слышала о чём — моё сердце так громко стучало в груди, что, казалось, вот-вот должно было выпрыгнуть. Петтигрю принимается активно жестикулировать, и я стараюсь сфокусироваться на том, что он говорит.       Питера я заметила не сразу, но впервые он оказался у нас в гостях когда мне было девять. Джеймс только закончил первый курс и был полон невероятных историй о Хогвартсе, о квиддиче, о каких-то проказах с грязевыми бомбами, и, конечно же, о своих новых друзьях. Питер тогда приехал к нам на летние каникулы вместе с остальными. Говорил много, быстро. Пытался влиться в разговоры. Смеялся чуть громче, чем стоило бы. В его улыбке чувствовалось старание — будто он очень хотел быть частью чего-то важного, настоящего. И, может, именно поэтому он всегда держался ближе всего к Джеймсу или Сириусу, повторяя за ними, ловя каждое слово.       Он не был ярким, как Джеймс. Не был дерзким, как Сириус. Но он был… старательным. Искренне преданным. Может, немного неуверенным в себе, но зато с самым добрым взглядом из всех.       Когда Сириус шутил, Питер смеялся первым. Когда Джеймс начинал придумывать новый план, Питер сразу же кивал и брался за дело. Мне тогда показалось — и, думаю, не зря — что он просто боялся остаться в тени. Стать незамеченным. А может, уже был.       Но я никогда не видела, чтобы он отказал кому-то в помощи. Даже мне — девятилетней приставучке, которая раз в день регулярно просила починить её хрупкий, старенький телескоп. Он всегда брал его, морщился, что-то бормотал, но чинил. И каждый раз в конце говорил одно и то же: «В следующий раз будь с ним осторожнее, ладно?».       Сириус снова смеётся, вытаскивая меня из моих мыслей, и я закатываю глаза, поднимаясь с места. Беру под руку свою книгу и направляюсь к лестнице. — Ты куда? — вдруг спрашивает Джеймс, отрываясь от очередного рассказа про свою школьную возлюбленную. — К себе, — коротко отвечаю я, даже не обернувшись. Потому что знаю, что он будет смотреть. — Но я ещё не успел рассказать о том, как Лили посмотрела на меня во время той игры в квиддич! — не унимается мой старший брат, заставляя меня остановиться. — Джеймс, за эти три года, что я отучилась в Хогвартсе, я наслушалась достаточно рассказов о твоей любимой Эванс, — вздыхаю я, одной ногой уже наступив на первую нижнюю ступеньку лестницы. Я осмеливаюсь взглянуть на него, всеми усилиями избегая зрительного контакта с раскинувшимся на стуле Блэком. — Возьми себя в руки и позови уже её на свидание.       С этими словами я покидаю первый этаж. Поднимаюсь по лестнице, заворачиваю за угол в коридор, ведущий в мою комнату и… сталкиваюсь с ещё одним нашим гостем на эти каникулы. — Извини, — рассеянно произносит Римус, еле умудрившийся не расплескать свой чёрный кофе. — Я в последнее время сам не свой.       Я заметила. Его волосы взъерошены, а под глазами красуются такие синяки, как будто он не спал уже полвека. И нашу домашнюю библиотеку он почти не покидает. Тихо сидит в ней, по второму кругу перечитывая все книги, и почти ни с кем не разговаривает.       Впервые я увидела Римуса Люпина всё тем же летом 1972 года. Он не был самым разговорчивым. Не шумел, как Сириус, не заваливал всех вопросами, как Питер. Он просто вошёл в наш дом, вежливо поздоровался, поблагодарил маму за чай и… сел в уголке с книгой, пока остальные обсуждали, как бы им тайком вытащить мётлы в сад, чтоб поиграть в квиддич гномами.       Я сидела за кухонным столом и делала вид, что рисую — на самом деле слушала, наблюдала, пыталась понять, кто есть кто. И именно Римус больше всех привлёк моё внимание. В нём было что-то… спокойное. Усталое. Будто он знал слишком много для своих лет. Но при этом — доброе. Настоящее. Когда он смеялся — редко, но искренне — в комнате становилось теплее.       Он тогда заметил мой рисунок. Подошёл, наклонился, и тихо спросил, рисую ли я Большую Медведицу. Я кивнула. А после он заметил ещё пару созвездий рядом и спросил какое из них — моё любимое. С этого и начался наш первый разговор. — Ничего, — улыбаюсь ему я одними губами.       Он выглядит нервным. Таким, каким я его ещё никогда не видела, а потому добавляю: — Джеймс снова говорит о Лили, а Сириус как всегда выпендривается.       Между его бровями появляется небольшая морщинка, когда он хмурится, а после его глаза округляются. — О, — тихо произносит Римус. Почти без какой-либо интонации. Но мне знаком этот взгляд, а потому он уже через секунду продолжает, — спасибо.       Я снова улыбаюсь и просто пожимаю плечами. Римус мешкается пару секунд, а после мы оба молча расходимся: он — обратно в библиотеку, а я — в свою комнату.

***

      Солнце клонится к закату, окрашивая поверхность озера в золото и янтарь. Воздух пахнет травой и речной водой. Где-то неподалёку раздаётся смех — Джеймс и Питер, скорее всего, снова устроили какой-то дурацкий конкурс, кто дольше простоит вверх ногами или вроде того. Римус так и не выбирался из библиотеки.       Под ивой, где я так люблю проводить время вдали от всех, как всегда спокойно и прохладно. Лёгкий летний ветер шевелит ровную гладь прозрачного озера и заставляет воду плескаться у берега, и, окружённая практически абсолютной тишиной — за исключением визгов моего брата и одного из его приятелей — я почти позволяю себе расслабиться.       Почти.       Раздаётся всплеск воды, и из озера выходит он.       Сириус.       Капли скатываются с его длинных тёмных волос и стекают по фарфоровой коже, изувеченной тонкими, серебристыми шрамами — не такими, как у Римуса, а аккуратными, словно выведенными специально; а спина блестит в лучах уходящего солнца. Он встряхивает головой и напоминает мне пса, только что вынырнувшего из пруда.       Я отвожу взгляд и делаю вид, что читаю. Он подходит ближе, тень падает на страницы, и в следующий миг он уже опускается рядом на траву — так близко, что наши плечи слегка касаются друг друга. — Всё ещё прячешься за книгами? — его голос звучит насмешливо, но в нём нет упрёка.       Я не отвечаю. Только прижимаю книгу крепче к груди.       Сириус фыркает, чуть подаётся вперёд и вырывает её у меня из рук. — Эй! — возмущаюсь я, но без злости. Просто по привычке. — «Созвездия Северного неба», — зачитывает он заголовок. — Ты и правда никогда не устаёшь от этих штук?       Я закатываю глаза. — А ты никогда не устаёшь вести себя как идиот?       Он смеётся — звонко, по-настоящему. Опускает книгу обратно мне на колени, всё ещё чуть тяжело дыша после плавания, и зачёсывает волосы назад своими тонкими пальцами. — Удар ниже пояса, воронёнок, — произносит он, драматично хватаясь за сердце. Я ничего не отвечаю. Смотрю на его профиль, на капли воды, скатывающиеся по его виску к ключице. На то, как его кожа сияет под золотистыми лучами солнца. — Постоянно забываю, что ты — копия Джеймса в миниатюре. Только в сотню раз тише. Но кусаешься так же больно.       Я замираю.       Он продолжает смотреть вдаль, уголки губ чуть приподняты. А внутри меня вдруг что-то обрывается.       «Копия Джеймса в миниатюре. Только в сотню раз тише».       В его словах нет злого умысла. Я знаю. Напоминаю себе о том, что это Сириус. Он просто болтает, как и всегда.       Но мои руки вдруг начинают подрагивать, а внутренности болезненно сжимаются.       Я люблю Джеймса. Честно. Даже если порой меня раздражают его глупые шутки и бездумная уверенность в себе. Он — мой старший брат, мой лучший друг, и я знаю, что мы оба безумно дорожим друг другом. И у меня нет поводов завидовать ему или пытаться его затмить — в этом просто нет смысла: каждый из нас хорош в чём-то своём. И когда нас сравнивали раньше, это всегда ощущалось как что-то важное. Как честь. Повод для гордости.       Но теперь, пока слова Сириуса ещё звенят в моей голове, это ощущается как приговор. Сейчас эти слова режут больнее, чем могли бы тысячи ножей. Я ненавижу то, что для Сириуса я — просто младшая сестра его лучшего друга. — Не знала, что это всё, что я из себя представляю, — отвечаю ему я. Твёрдо. На удивление спокойно. Как будто бы моё сердце только что не раскололось на множество осколков и не кровоточит.       Сириус оборачивается. Медленно. Осторожно. Как будто боится спугнуть. Смотрит, будто только сейчас осознал смысл своих слов. Улыбка постепенно сходит с его лица, как солнце заходит за горизонт.       Я выдерживаю его взгляд, пускай и даётся мне это с трудом. Он медленно открывает рот и молчит с секунду, будто пытаясь вспомнить как разговаривать. — Ади… — тихо произносит он, приподнимаясь на локтях. — Я не это имел в виду.       Его голос другой. Уже без той лёгкости. Без насмешки. Он будто сам себя слышит впервые. — Всё в порядке, — произношу я почти шёпотом. Я поднимаюсь на ноги. Мои руки дрожат, и я крепче сжимаю книгу. Так, что костяшки на пальцах белеют.       Он поднимается тоже. Делает шаг. Я не смотрю на него, но краем глаза вижу, как его рука тянется к моей, будто желая прикоснуться, пока он сам себя не одёргивает. Будто не решаясь. Будто боится обжечь, а не обжечься. — Подожди, — произносит он почти отчаянно, когда я начинаю уходить. — Я не подумал, Ади.       Я оборачиваюсь на полсекунды. Этого достаточно, чтобы увидеть, как он сжал кулаки. Как нахмурился. Как челюсть напряглась. Он не знает, что сказать. Не привык извиняться. — Я знаю, — тихо отвечаю я, наконец встречаясь с ним взглядами несмотря на то, что мои глаза застилает пелена таких предательски навернувшихся на них слёз. — В этом и дело.       Разворачиваюсь вновь и ухожу прочь. Быстро. Не потому, что злюсь. Не потому, что хочу показать ему, что он меня ранил.       А потому, что если останусь — сломаюсь.       Я слышу, как он делает ещё один неуверенный шаг мне навстречу, мелкие камешки шуршат у него под ногами. А потом останавливается, не позволяя себе большего. И когда я, уже скрывшись за деревьями, впервые глубоко вдыхаю, почти со всхлипом, я знаю — он всё ещё стоит там и смотрит мне вслед. Он не кричит объяснений в ответ, не зовёт. Молчит.       И в этой тишине я впервые не чувствую покоя.