Я могу тебя поцеловать?

Как сделать томный ноябрьский вечер менее томным? Можно, например, замутить внеплановый ремонт дома. Ну как “ремонт”? Прилепить к стене пару новых розеток и протянуть к ним провода. Возни, конечно, немного, но если это делать у себя, потому что для себя не страшно сделать тяп-ляп. А вот если делать у кого-то другого? Поэтому Пин нынче провозился с розетками в доме Лосяша до самого вечера. Сперва Лосяш долго не мог решить, где же устанавливать новые розетки: ближе к компьютеру, ближе к шкафам, ближе к кухонному столу? Потом долго думали, как протянуть провода: штробить стены или пусть провода по поверхности идут? Потом они ещё над чем-то думали, ещё и ещё… Лосяш к тому же туговато сегодня соображал – он чувствовал себя неважно, подцепил какую-то заразу, да и был занят какой-то своей работой, что замедляло процесс ещё сильнее. Днём Пину удалось разметить стены и проштробить каналы для электропроводки. Пришлось застелить пол и шкафы пленкой, отодвинуть компьютерный стол от стены вместе со всем оборудованием, оставив в центре комнаты. Но отключить компьютер Лосяш не согласится – он сел работать, накрывшись плёнкой вместе со столом. Только вот работа не шла и из-под пленки иногда доносилось недовольное ворчание вместе с громким шмыганием. Ближе к вечеру Пин отложил перфоратор, закончив эту часть работы. Тем более, начинало стремительно темнеть. – Лосяш, ну подойди посмотри, как получилось. Тот будто и не услышал, что его позвали. – Лося-а-аш, оглох что ли от шума сверла? – А? – донеслось из-под пыльной пленки. – Посмотри, говорю. Лосяш аккуратно вылез из-под своего полиэтиленового купола, но всё равно запачкался бетонной пылью. Он был доволен проделанной работой: теперь у компьютерного стола можно установить ещё три дополнительные розетки, лишними они точно не будут. Всяко найдется, что туда подключить. – Друг мой работящий, ну выглядит замечательно! – гнусаво выговорил он. – Значит одобряешь? – Конечно одобряю! Пин потянулся, разминая уставшие руки и спину. Всё же работа с тяжелым перфоратором была утомительной. – Давай только я продолжу завтра – уже темнеет, а отрубать электричество сейчас во всем доме, чтоб протянуть провода – не лучшая идея. – Как скажешь. Быстро день пролетел, конечно. – Да и прибраться здесь нужно – нехорошо тебе всю ночь пылью дышать. – Не беспокойся, я сам всё уберу, – засуетился Лосяш, вытирая нос платком. – Nein! Убираться он будет, – друг его тут же придержал. – Но… – С носа потекло. Заканчивай свои дела за компьютером побыстрее и ложись отдыхать. Ты и так еле дышишь – тебе пыли только не хватало, поднимаемой веником. Schneller! Лосяш хотел было возразить, но с носа у него действительно потекло, да так, что пришлось отлучиться в ванную, чтобы умыться. Он вернулся к своей работе, краем глаза наблюдая за Пином. А тот, скинув с себя пыльный рабочий халат и оставшись в футболке, начал уборку. Плёнку с мебели пришлось стягивать как можно аккуратнее, чтобы не поднять мелкую пыль в воздух. Свернув полиэтилен, он встряхнул его на улице. Плёнку с пола пришлось долго и упорно подметать, а только потом уже встряхивать на улице. В процессе уборки оба по очереди чихали, правда Лосяш потом шумно сморкался и вздыхал. – Надо бы проветрить, а то всё ещё стоит бетонный запах, – заметил Пин, принеся ведро воды. – Да, надо бы, – гнусаво ответил его друг. – Я открою окна и дверь. Тебе бы что-нибудь теплое накинуть. – Не стоит, друг мой заботливый, – Лосяш не отрывался от компьютера, – я не замерзну. Пин пожал плечами, открыл окна и дверь и начал мыть пол. В комнату тут же потянуло холодным, немного сырым осенним воздухом. – Друг мой, ну уж полы-то можно было и не мыть, – всё также не отрываясь от экрана монитора проговорил Лосяш, поёжившись от дошедшего до него холода. – Да я уже начал. – Я полы месяца два не мыл, неудобно даже как-то… – Расслабься, – Пин выжимал тряпку уставшими после работы руками, с трудом, если честно, наклоняясь из-за утомившейся спины, – ты не замёрз? – Нет, – отозвался Лосяш, подбирая под себя подмёрзшие ноги (по полу особенно сильно тянуло холодом). Его друг, отложив швабру и тряпку, взял с вешалки свою куртку и направился к рабочему столу. – Lügen ist nicht gut (Врать – не хорошо). С этими словами он накинул тяжёлую одежду тому на плечи. – Спасибо… – чуть смутился Лосяш, словно проседая под её весом. – Что тут у тебя? Целый день возишься, – Пин опёрся о стол ребром мокрой ладони и наклонился ближе к монитору. – Да так, “дебет с кредитом не сходится”, как говорится, – поморщился тот, – то ли я тупой, то ли санки не едут… – Nein, не говори так о себе. Ты явно просто устал. – Не знаю, я уже всё перепроверил. Может единицы измерения перепутал? Числитель со знаменателем местами поменял, где не надо? Или что?.. – Дай посмотрю, – Пин наклонился ещё ближе, почти опираясь на плечо друга. – Что посмотришь? – Лосяш же наклонился назад, почти прижавшись спиной к нему. – На расчеты твои. Пин потянулся к мышке, но потом одернул всё ещё мокрую руку и вытер её о штаны. Лосяш, устало вздохнув, подпёр щеку кулаком, продолжая беспрерывно шмыгать носом. А его друг тем временем быстро пролистывал расчетные таблицы, рассматривая формулы и полученные значения. Что-то с этими цифрами действительно было не так. – Ты по каким формулам считал? – Да из учебника брал, – тихо отозвался Лосяш и ткнул пальцем в раскрытую книгу, лежащую на столе. – А, ну теперь понятно, в чём проблема: ты вот здесь “минус” потерял, – Пин указал пальцем на часть большущей формулы, высветившейся на мониторе, – а здесь у тебя степень неправильная: вместо третьей степени, ты зачем-то в восьмую всё возвёл. Вот у тебя и получаются дикие значения. Лосяш удивленно уставился на эту сложную математическую конструкцию, переводя взгляд с монитора на учебник, с учебника на монитор. Цифры и буквы немного расплывались и действительно маленькая “тройка” походила на маленькую “восьмерку”, а слабо пропечатанный на старой бумаге “минус” то появлялся, то пропадал. – Да уж… – потянул он, растирая пальцами уставшие, покрасневшие глаза. – Сейчас всё поправим. Пин, вытерев вторую руку о штаны, потянулся к клавиатуре, практически обняв друга со спины. – Вот так вот eins, zwei, – он щелкнул пальцами по клавишам и картинка на мониторе преобразилась, – и готово. – Всегда бы так: раз, два – и готово, – с улыбкой повторил Лосяш, – спасибо… Голова уже что-то не варит совсем. – Лосяш, дорогой, нужно чаще отдыхать, – Пин потащил стул на колесиках, вместе с другом, подальше от стола. – Эй, эй, эй, – взбодрился тот, схватившись пальцами за сидушку, чтоб не упасть, – я ж не закончил!.. – На сегодня – закончил. Посмотри на меня – у тебя очень болезненный вид. – Раз у меня болезненный вид, то закрой уже окна и дверь, пока меня сквозняком не сдуло! Пин отправился выполнять просьбу, пока его друг кутался в чужую куртку посильнее. – Ты к Совунье-то обращался? – По поводу? – По поводу здоровья своего, – с улицы сказал Пин, выливая ведро. – Ну-у-у, обращался. Я уж несколько дней как сопли на кулак наматываю, тело ломит, да всё не туда и не сюда – ни температуры, ни выздоровления. Прописала мне отдых, сон, а завтра прийти обещала. – Завтра? – Завтра… а завтра ты же проводку проводить будешь. Что-то… что-то позабыл я совсем об этом. – А какой у нас день недели будет? – вдруг немного взволнованно спросил Пин, оставляя ведро у порога. – Пятница. А что? – А я на пятницу договорился помочь Нюше с мебелью… что-то я тоже позабыл об этом. – Чем ей помогать-то? – усмехнулся Лосяш. – Ой, чем бы дитя не тешилось, как говорится, – отмахнулся Пин с несколько недовольным выражением лица, – захотела она перестановку мебели сделать. Шкаф со второго этажа на первый спустить, а комод, наоборот – поднять на второй. А это мебель нужно разобрать, спустить, поднять, собрать… А у меня… – Спина отваливается? – Спина отваливается. – И руки? – И руки. Не хочу мебель тягать. Лосяш хотел было что-то сказать, но прервался на громкий кашель, а затем на чихание. – Что-то ты совсем разошелся, – Пин подошел к другу, – температуры нет у тебя? Тот помотал головой, вытирая нос уже совсем влажным платком. – Ну конечно, по тебя прям видно, что ты свеж, бодр и здоров, – Пин потянулся к нему, чтоб проверить температуру, но тут же отдернул руки, – ну-ка, подними чёлку. – Зачем это? – совсем гнусаво выдал Лосяш, так как нос у него полностью заложило. – Надо. Ну руки у меня грязные после половой тряпки – не буду же я ими тебя за лицо трогать, так что давай сам. Тот вскинул брови, но послушался. Правда, тут же пожалел об этом, так как чуть не упал со стула от неожиданности и зажмурился, когда лба коснулись чужие губы. Коснулись очень осторожно, чтоб не стукнуться носом или зубами. Пину пришлось напрячься всем телом, чтоб выполнить этот достаточно изящный жест, не опираясь на друга руками, а заложив их за спину. – На ощупь ты какой-то горячий, – Пин старался сделать очень серьёзное лицо, но его то и дело пробивало на улыбку от увиденного, – ну что ты так скривился, дорогой Лосяш? Я тебя напугал? Тот растирал лоб ладонью, будто бы там остался след от яркой губной помады, и выглядел чрезвычайно смущенным и недовольным. – Ну, знаете ли, друг мой внезапный, можно было бы и предупредить… – А ты будто сам не догадывался? – Нет, не догадывался И вообще… я чувствую себя как-то неважно!.. – У тебя явно есть температура. – Да неужели… – пробубнил себе под заложенный нос Лосяш, снимая с плеч куртку, – пора бы ложиться отдыхать. Пин, опомнившись, что уже действительно дело близится к ночи, засуетился и засобирался домой. Но Лосяш не спешил выпроваживать гостя. – Оставайся у меня. – Серьёзно? – Да, друг мой удивлённый. Куда ты по темноте пойдёшь? У меня есть раскладушка к тому же – вон за теми шкафами стоит. Тот не стал возражать, да и ему действительно не очень-то хотелось куда-то идти по темноте и ноябрьскому холоду. Усталость накатывала с каждым часом, мышцы болели всё сильнее. – Я, правда, без сменной одежды, – вдруг заметил Пин, оглядывая свой пыльный комбинезон. – Не беспокойся, я дам тебе что-нибудь. Лосяш, у которого откуда-то появились бодрость и силы, полез по своим шкафам в поисках чего-нибудь подходящего, пока его друг ставил скрипучую раскладушку. – Какой у тебя размер одежды? – Как у тебя же, наверное, – Пин оглядел себя, отстегивая лямки комбинезона. – Плечи пошире, – Лосяш с прищуром и улыбкой оглядел его и подкинул другу свернутую одежду. – Спасибо, – тот поймал свёрток, – я воспользуюсь душем? – Конечно. Пока Пин по-быстрому смывал с себя бетонную пыль и стряхивал ее с рабочей формы (сильно чище она не стала), Лосяш раздобыл для него подушку и одеяло. Чужая вода, незнакомый шампунь и чужое полотенце настраивали на давно забытую атмосферу ночевки в гостях. Ну и чужая незнакомая одежда, конечно же, тоже. – Значит, звёздочки? – спросил Пин, появившись перед другом в “обновке” и с полотенцем на плечах. – Ну, что было – то было, – Лосяш с интересом разглядывал, как эта старая футболка с желтыми застиранными звёздочками сидит на нем почти в облипку, – а штаны как? – Нормально, кстати. Спортивные штаны всем всегда подходят. Ты спортом занимался? – Да куда там – они у меня для пыльных работ. Ну или в лес иногда ходить. Сейчас я тоже в порядок себя приведу и будем спать. Ближайшие пятнадцать минут, пока за дверью в душе шумела вода, Пин пытался умоститься на раскладушке. Пружинки, держащие матрас, как-то слишком сильно растягивались и предательски громко скрипели. И ноги еле помещались, сама раскладушка один раз почти навернулась назад… Предстояла явно беспокойная ночь. Но через несколько неудачных попыток, он всё-таки улёгся. – Этот жалобные скрип из-за двери было слышно, – Лосяш вышел уже в пижаме, – ты зачем мою раскладушку мучаешь? – Да это она меня мучает! – Ну всё, ложимся. Я гашу свет. В почти полной темноте Лосяш, чуть запнувшись о раскладушку, забрался на кровать. Оба ещё некоторое время ворочались, один шмыгал носом, второй – скрипел пружинами. Но сон что-то не шёл. – Ты как себя чувствуешь? – вдруг спросил Пин. – Не очень. А ты? – Мышцы разболелись. Перфоратор тяжелый, отдача во всё тело идёт. – Тебе бы отдохнуть день-другой. – Да надо бы. Но завтра к Нюше идти, или сперва у тебя с проводкой закончить? Или к Нюше сперва..? – Не ходи никуда, – махнул в темноте рукой Лосяш, перевернувшись на бок лицом к другу. – Тут причина нужна серьезная, а то она обидится. Подумает, что я из вредности не хочу помогать. Чего ещё удумает – сама шкафы начнет таскать. – Какая причина тебе нужна? – Хм-м, да приболеть бы. – Приболеть? – Да. Чтобы как в школе, помнишь? Заболел и не пошел на уроки. Красота! Лосяш зашевелился и подвинулся ближе к краю кровати: – Ну ты даешь – тебе сколько лет? Уж давно не школьник. Да и такие фокусы работают только в детстве. В институте ты каждый пропуск отрабатываешь, на работе – объяснительную пишешь. – Но согласись, что план хороший? – заулыбался Пин. – Хороший. После пары минут в тишине, Лосяш снова заговорил: – А ты часто школу пропускал? – Я-то? Нет, не очень. Ну, редко пропускал – только по болезни. – А болел часто? – Тоже редко. Я закаленный своей Vaterland, здоровый, как бык. А ты? – Я школу часто просто так пропускал: сбегал с уроков, с физкультуры особенно, выходил из дома с портфелем и у ворот школы сворачивал во дворы. Мы от завуча и директора прятались и прошмыгивали к выходу. Ну, иногда и по болезни пропускал. – Всё ещё не верится, что ты был тем ещё хулиганом. – Так давно это было. Пин немного поворочался на своем скрипучем ложе и добавил: – А мы в начальных классах иногда специально пытались заболеть. Было несколько способов. Можно объестся мороженого, льда или снега, ну мороженое, конечно же, было вкуснее прочего. Или без шапки прогуляться в метель. Или лечь спать с открытым окном и… – И мокрой головой? – тут же добавил Лосяш. – Да! А ты, я гляжу, тоже в теме. Ну и самым надежным было попросить уже болеющего человека чихнуть на тебя… – Чихнуть? Гадость какая. – Ну, знаешь ли, ради недели без школы и контрольных, можно было и потерпеть. – Болеть-то всё равно неприятно. Потом по врачам ходить или на дом кого-то вызывать. Лечиться по полной программе. – Это уже мелочи жизни, – заключил Пин, снова начав ворочаться. После скрипучей минуты он вдруг добавил: – А ещё… для надёжности можно с больным человеком поцеловаться… Тогда точно заразишься. Лосяш, удивленный этой фразой, никак не ответил. Но об этом способе он, конечно, тоже знал. – А идти завтра куда-то очень неохота, – тихо добавил Пин. – Не охота… Могу тебя понять, – протянул Лосяш, – и могу тебе помочь... наверное. – Помочь? Чихнешь на меня? – Нет, я этого делать не буду. – А как тогда? – Можно другим способом... – Значит,.. я могу тебя поцеловать? – осторожно проговорил Пин, приподнимаясь на локтях. – Можешь, – совсем тихо ответил тот. Пин, удивившись такому развитию событий и чуть помедлив, начал подниматься. Но раскладушка, снова жалобно заскрипев, наклонилась с намерением упасть назад. И Пин еле удержал равновесие. – Забирайся на кровать, пока совсем не сломал её, – с улыбкой прокомментировал это всё Лосяш, отодвигаясь к стене и уступая немного места. Его друг умудрился всё же аккуратно встать, не упав и ничего не сломав. Но попытка улечься на кровать вызвала сдавленный тихий смех у обоих. Ноги и руки оказались лишними и не помещались целиком. Пин сел на край кровати, продолжая смеяться. – Это я слишком большой или это кровать у тебя слишком маленькая? – Так это ты на краешек улечься пытаешься – конечно ты не влезешь. Давай поближе, – Лосяш в темноте хлопнул себя по груди, – сюда. – Я раздавлю тебя, – Пин растянулся в улыбке, но теперь постарался расположиться так, как его попросили. – Так ты всем весом не ложись, ты… это… Лосяш не договорил, так как понял, что над ним уже зависли, и зависли совсем близко – сантиметрах в пятнадцати. Он почувствовал, как рядом промялся матрас и подушка, так как на них оперлись половиной веса – Пин держался на локтях, почти в планке, оставив левую ногу вплотную между коленей друга. Но долго в таком положении оставаться было тяжело, подводили усталые мышцы рук и спины. И Лосяш ощущал напряжение и дрожь чужого тела, а может это он сам дрожать начал? – Ты… это… если тяжело держаться, то ложись, – тихо сказал он, отвернувшись в сторону. – Лечь? – также тихо спросил Пин. – Да. Не бойся, не раздавишь. Лосяш вытащил из-под одеяла руки и робко положил их на спину другу, а затем слегка надавил вниз, от чего тот, соответственно, лег животом на живот. Но на локтях стоять всё же продолжил, чуть задержав дыхание. А лежащий под ним товарищ шумно выдохнул, напрягая мышцы живота. Правда такое неловкое и совершенно ненужное физическое напряжение отдельных мышц в теле быстро обоим надоело: – Ладно, я так больше не могу, – на выдохе произнес Пин, расслабил руки и осторожно лёг на друга, ткнувшись носом тому в шею. Лосяш же расслабил живот и позволил немного придавить себе нутро весом. Изнутри возросло давление, легким стало будто бы меньше места, но ощущения от чужого веса оказались чрезвычайно приятными. – Не такой уж ты и тяжелый, – заметил он, уже увереннее кладя руки на спину другу. – Я полежу так немного… – пробубнил Пин куда-то между шеей и подушкой. – Да лежи сколько угодно. Оба внимательно прислушивались к давно забытым ощущениям: к разгорающемуся между телами теплу, к движению груди при глубоких и поверхностных вздохах, к стуку собственного и чужого сердца, ощущаемого сквозь грудину. Знакомый, но при этом какой-то необычно новый запах от одежды или волос, или непривычный звук дыхания, – всё это и волновало и успокаивало одновременно. Наверное, так можно было и уснуть. – У тебя очень тёплое дыхание. Даже горячее, – заговорил Лосяш, чуть отклоняясь в сторону. – М? Тебе стало жарко? – Пин снова приподнялся на локтях, – У тебя ведь и так температура есть, а я тебя перегреваю… – Нет, всё в порядке. Просто этот участок кожи ты мне правда немного перегрел. – Сейчас остудим. Пин переместил вес на левую руку, а правой дотронулся до шеи друга. Ладонь оказалась достаточно прохладной, да настолько, что тот легко вздрогнул. – Как льдом дотронулся… – Я помогаю тебе остыть. А ты… поможешь мне? Почти в полной темноте Лосяш еле мог что-то различить, но здесь и без глаз было понятно, что совсем-совсем рядом над ним завис его друг. И завис с одним единственным намерением. И, наверное, хорошо, что кругом была абсолютная темнота: оба сейчас могли выглядеть до-предела глупо и смущенно. А так – можно было чувствовать себя увереннее. – Помогу, – совсем тихо произнес Лосяш и невольно у него губы растянулись в улыбке, когда он почувствовал, как рука с шеи переместилась выше, покрывая собой щеку, ухо и висок. Пин, распределив вес поудобнее, наклонился и наконец-то прикоснулся к его губам. Аккуратно, как при проверке температуры, чтобы не стукнуться зубами. Получилось всё равно неловко, навык растерялся. Но приятно, приятно до разгона сердца и шумного выдоха от обоих. Правда, Пин вскоре приподнялся, собираясь что-то сказать. Лосяш тут же его перебил: – Ты так не подхватишь ничего, – он переместил руки на шею другу и надавил вниз. Тот без особого сопротивления вернулся в прежнее положение, издав какой-то короткий, невнятный, мычащий звук. И через секунду-другую этот невнятный звук повторился, когда он почувствовал, как друг разомкнул губы, ожидая от него того же. Действительно, что за детский сад – просто тюкнуться губами? Так мамы детей в щёчку целуют, а они-то уж давно не дети. Надо по-серьёзному, по-взрослому! И Пин повторил за ним, невпопад громко засопев. И вот теперь уже можно было немного подвигать губами и даже челюстью, открывая рот чуть шире, и ещё чуть шире, и ещё... Главное – зубами не стукнуться, что, всё-таки вскоре произошло. Резцы неприятно тиранулись, заставив обоих замереть и, вероятно, покраснеть от неловкости. Пин снова приподнялся на локтях, сперва выдыхая, а затем сдавленно посмеиваясь. – Прости, я увлёкся, – всё ещё сквозь смешки выдал он. – Хватит смеяться, ты кровать трясёшь! – Не могу, мне теперь очень неловко… – То есть тебе неловко только за то, что мы чуть-чуть стукнулись зубами? – наигранно удивлённо сказал Лосяш, – А не за всё остальное? – Ну почему же? Мне сейчас крайне совестно за всё происходящее, – наигранно виновато ответил Пин. – Ага, совестно ему… Лосяш легко потянул товарища вниз, укладывая также, как они лежали до этого – тот снова лёг головой куда-то между его плечом, шеей и подушкой. И снова выдохнул горячий воздух. – Сейчас я отдышусь немного, с заложенным носом тяжело… – быстро уточнил Лосяш, глубоко вздыхая ртом. – Да конечно, как скажешь. – Дай-ка я руки вот так вот сделаю, – Лосяш зашевелился, вытаскивая руки из-под друга, и затем обхватил его за плечи и спину. Пин в ответ просунул руки под ним и обхватил также. Ощущалось это действие и невероятно приятно, и невероятно непривычно. Так обычно одеяло или большую подушку обнимают, чтобы спалось слаще. А тут – человек, тёплый, живой, тяжёлый и дышащий. – Как же это, должно быть, глупо со стороны выглядит, – вдруг сказал Лосяш, при этом продолжая прижимать товарища к себе. – Очень глупо. Но, дорогой Лосяш, до глупого приятно. – Приятно. – Ты ещё не устал? Я тебя, наверное, уже к матрасу припечатал. Можем поменяться местами и… Лосяш отрицательно помотал головой. – Знаешь же правило: у кого насморк – тот снизу. Тут Пин снова начал смеяться, снова заставляя кровать трястись. Друг поддержал его лишь лёгкой усмешкой: – Если не секрет, скажите мне, друг мой юморной, вы всегда смеётесь в подобных ситуациях? Вы и в более интересном положении будете ржать? – Nein, обычно я не смеюсь!.. – совсем смущённо выдал тот, – Просто это ты меня смешишь! – Я его смешу… Надо будет потом в книжках поискать, что пишут по этому поводу. – А что пишут по этому поводу? – Ну… думаю, ты и без меня знаешь, что там в этих умных книгах написано. – Ерунда всякая, – Пин чуть приподнялся. – Ну почему сразу “ерунда”? – Лосяш начал говорить очень спокойно, будто разъясняя сложную тему школьнику, который не очень-то хотел в нее вникать, – Вот смотри, есть у меня в библиотеке разные книги: зелёная по физиологии, синяя такая по психологии, ещё есть серая такая о животных, там про высших позвоночных. Ну, не важно – разные есть. И каждая из них по-своему объяснит происходящее сейчас. – Происходящее… Наверное, я уже не просто хочу “заразиться”? Раз… раз всё так получается… – Наверное. Скажем так: высшим позвоночным характерно подобное поведение, млекопитающим присуще желание физических тактильных стимулов, голова этого требует. Но требует чего-то определенного: кому нужно просто рядом посидеть, а кому – пообниматься, кому – поцеловаться. Может, кто-то захочет чего-то большего? Почему бы и нет. – Ты прав. Но, мог бы и попроще выразиться. – Да куда проще-то? – заулыбался Лосяш, – Сейчас покажу кое-что… С этими словами он осторожно, очень легко касаясь, провел ладонью по спине друга вдоль позвоночника: от шеи до поясницы и обратно. Не успел он довести руку до конца, как Пин приподнялся ещё выше, сопроводив это каким-то непонятным звуком, который издают обычно из-за внезапно нахлынувшего чувства удовольствия. И если бы сейчас вдруг включился свет, то можно было бы наблюдать до ушей покрасневшего механика и до ушей улыбающегося учёного. – Ты… ты меня напугал… – Пин всё ещё был сильно смущён. – Да расскажи, – отмахнулся Лосяш, собираясь повторить это движение, – неужели ты почувствовал что-то неприятное? – Нет, я… как сказать-то… – У тебя появилось ощущение, будто захотелось приподнять хвост? Ну, если бы у тебя был хвост, конечно же. Представь, что он у тебя есть, – и он снова провел рукой вдоль позвоночника. – Это… наверное да, есть что-то такое, – Пин очень шумно выдохнул и остался в приподнятом положении, – но, буду честен – это удивительно приятно. – Удивительно, что млекопитающие так любят, когда их гладят по спине. И люди очень часто на это реагируют очень положительно. Был бы у нас хвост, конечно, он бы… – Лосяш, не сбивай настрой. – Да всмысле?! Да я… Но он не успел закончить возмущаться, так как его прервали поцелуем. Причём не столь робким, как в начале, а достаточно требовательным. Губы уже никто не держал сомкнутыми, они беспрерывно двигались, порой их слегка кусали, но очень осторожно. В какой-то момент в ход пошёл язык, правда никто не заметил, кто первый начал? И сердце как-то неприлично громко стучало, по нутру и конечностям ходили волны холода и жара. Что один, что второй наконец-то поймали эту особенную волну, этот особенный настрой, когда неловкость и стеснение отступают, когда становится совершенно неважно, как вы выглядите со стороны, когда даже совершенно неприличные звуки такого поцелуя и громкого тяжёлого сопения перестают смущать. Вот теперь можно было спокойно, войдя в этот порочный круг, прикоснуться и к сильным рукам и плечам, обтянутым футболкой, и к спине, и к шее, и запустить пальцы в волосы, ещё даже немного влажные, будто бы невзначай коснуться горящих ушей или горячей груди. Так, чтобы не выцепиться вдруг из этого круга, чтобы не перейти грань, не зайти слишком далеко. Потому что туда – далеко – им не надо. Им надо только бесконечно долго целоваться, пока не заболит от напряжения шея, пока губы не начнут ныть, пока не будет удовлетворена потребность в этом. Вот оно это слово – “потребность”! Такое точное и такое понятное. Возможно, в процессе бесконечного движения рук, губ и языка им обоим приходило в голову это слово. Приходило и дополнительно успокаивало, оно оправдывало происходящее сейчас. Неизвестно, как долго они провели время за этим процессом, но в какой-то момент всё же остановились. У Пина сильно заболела шея, заломило руки. У Лосяша шея болела не меньше, очень утомились губы. Оба остановились, оставшись в нескольких сантиметрах друг от друга, оба тяжело задышали. Силы совсем кончились. Но, чёрт возьми, оно того стоило! Первым, отдышавшись, заговорил Пин: – Это, наверное, мой рекорд. Ну, по длительности. – Мой тоже, – добавил всё ещё запыхавшийся Лосяш. – Уже, наверное, третий час ночи… – Да больше поди. – Я тебя утомил сверх меры, наверное? – Ну так… самую малость. Бери одеяло свое сюда, подушку – будем спать. – Не хочешь, чтобы я твою раскладушку доломал? – Пин еле унял дрожь в переутомленных руках, пока тянулся за вещами. – Не хочу, конечно. Она у меня одна. Лосяш пододвинулся ближе к стенке, освобождая для товарища побольше места. Так-то они вдвоем вполне поместились на кровать, было даже не очень тесно. И на утомлённые тела сон навалился с силой. Такой, что они и не заметили, как наступило утро. А утром уже был виден результат их ночной деятельности.

***

Сразу после пробуждени, Пин почувствовал первые признаки болезни: пересохшую слизистую носа и чуть болезненное горло. И чем больше он бодрствовал, тем неприятнее становились эти ощущения. Кажется, даже небольшая температура появилась. Но в пору было радоваться – план сработал. Можно было никуда не идти, а розетки могли и подождать немного. Правда, радость была недолгой – вскоре к Лосяшу, как и обещала, пришла Совунья. И, обнаружив второго больного, она не очень-то обрадовалась. – Это так безответственно! – причитала она и стряхивала градусники, ходя из стороны в сторону перед сидящими на кровати товарищами, – Был один больной, так мне второго ещё не хватало! Надо было на карантин тебя посадить, Лосяш! Отдав им градусники, Совунья продолжила возмущаться: – Ну взрослые же люди, не дети давно! Что за глупости – ночевать у болеющего человека! Как вы вообще за одну ночь умудрились так разболеться? – Ну… рот в рот – получается микроб, – вдруг тихо сказал Лосяш безо всякой задней мысли. – Чего? – удивилась Совунья и внимательно их оглядела. Тут же Пин легко толкнул друга в бок локтем: – Да ничего… Мы это… мы из одного стакана пили весь день. Лень было мыть другие. Да, Лосяш? – Эм… да. Да! Мы как-то и не подумали, что так не стоит делать. Стакан и стакан – чего такого… Совунья ещё раз внимательно, с прищуром на них посмотрела, словно на провинившихся школьников. А те и выглядели соответственно: все взмокли, покраснели и явно занервничали. – Ну вы даёте! Ладно щёки – даже губы вон красные у обоих! – на этой фразе оба покраснели ещё сильнее, – Это у вас точно от болезни! Нахватались заразы всякой, я вас обоих на карантин закрою! Тут товарищи немного успокоились, но Совунья продолжала: – Вы бы ещё окурки у туберкулезного диспансера подбирали! Ну надо же думать головой! Давайте градусники, оболтусы, – она, поправив очки, всмотрелась в шкалы, – ну, поздравляю – 38.2 у обоих! Стыдно должно быть! Такие лбы уже здоровые, а головы на плечах нет! – Взволнованная вы наша, не стоит так переживать за нас, – начал Лосяш, – вылечимся как-нибудь. – Ага, а кто вас будет лечить? Безответственная молодёжь пошла! Стыдно быть должно! Совунья ещё долго возмущалась, потом выписывала лечение, даже грозила все таблетки заменить на внутремышечные препараты, чтоб не повадно было. По итогу оставила их на своеобразном “карантине” в доме Лосяша, по крайней мере до видимых улучшений. И строго настрого запретила пить из одной кружки! Правда, чего-то другого, что могло бы послужить путем передачи болезни, она не запретила. А значит, к недавнему ночному порочному кругу можно было вернуться… Ну, хотя бы ещё разок. Всяко хуже не будет. А может станет только лучше? Конечно станет.