Стебелёк

      Донни знал, что это больно.       Не то что бы Норман часто этим делился. Но этого и не было нужно: он морщился, поджимал губы, напрягался, словно натянутая струна, вот-вот готовая лопнуть. Он тихонько хныкал, когда думал, что никто не слышит, и как можно скорее бежал домой, чтобы избавиться от шляпы и освободить чувствительный стебелёк. Норман иногда тревожно перебирал пальцами листочек, наклоняя его к себе ближе, и свободной рукой что-то записывал себе в тетрадку. Иногда Норман забывал записывать. А Иногда он забывал тетрадку. А иногда – заводил новую, потому что старую потерял.       С Норманом не нужно было жить в одной квартире, чтобы это понимать. Достаточно было его знать. А Донни, периодически ночевавшему у них на заднем дворе в заброшенной тачке, достаточно было просто внимательно наблюдать. И внезапно весь Норман у тебя как на ладони – такой простой и понятный.       Они никогда не поднимали эту тему. Был только постфактум – это появилось и всё. Как? Несчастный случай. Не смертельно? Нет. Ну и бог с ним. Хотя Донни всё ещё куда больнее было наблюдать за тем, как страдает друг – больнее, чем морщился Норман из-за мигрени и целыми днями прятал стебелёк под кепками и прочими уборами. Сначала это было просто: наверное, если бы они не дружили, то Донни бы и не узнал вовсе. Просто пару лепесточков, которые скрыть-то как нефиг делать.       А потом начал прорастать стебель. А потом у Нормана всё чаще стали проскальзывать головные боли, мигрени и бессоница – это Донни знал по тому, как периодически посреди ночи друг выходил на задний двор и просто сидел на улице, абсолютно ничего не делая. Иногда Донни выходил к нему. Они болтали ни о чем, Нормана начинало клонить в сон, тот уходил в дом, чтобы не уснуть на улице, а спустя пару минут возвращался потому, что сон пропал – и так до самого утра. Иногда Донни оставался в машине – наблюдал из полу-разбитых окон, делая вид, что спит. Раньше Норман сделал бы вид, что не замечает. Сейчас он действительно не замечал.       Иногда Норман падал в обмороки. Редко, но падал. Иногда, когда слишком долго держал стебель втрое погибели сложенным. Он чувствительный. Донни знал, что он чувствительный – просто он наблюдательный, а Норман этого особо и не скрывал.       Его было жалко. И пусть Донни обещал себе не вмешиваться – когда вечером, возвращаясь после своего рутинного дня, Норман намеренно ни разу не пересекается ни с братом, ни с сыном; когда сразу же следует на задний двор, вяло опускаясь на траву и снимая берет; когда разматывает мокрый бинт дрожащими руками, то варианта напрашиваются два единственных: либо ему ебать как захотелось увидеться со старым другом и подышать природой, либо дело реально дрянь.       И Донни просто не может не вмешаться.       — Что, хреновый денёк? — он вылезает откуда-то из кустов. Норман морщится, утыкаясь лицом в колени. Стебель выглядит откровенно плохо: почти что поломанный. Интересно, что будет, если он отломается. И нет, Донни не будет этого проверять – не просто так ведь Норман до сих пор этого не делает.       Он садится рядом, ничего не говоря. Норман напряжен – он выглядит так, словно вот-вот заплачет. И Донни не понимает, от какой-то непонятной ему печали или сильных эмоций, или из-за боли. Он надеется, что первое. А лучше вообще ни то, ни другое. Хотя в ситуации Нормана первое тоже было бы не худшим вариантом.       Они сидят в тишине. Норман не отвечает, но не встаёт и не уходит. Донни больше не спрашивает, сорвав ближайшую травинку и жуя её. И тоже не уходит. Только бросает короткие взгляды в стороны друга, чтобы убедиться, что он хотя бы немного приходит в себя. А то сидеть тут целый день(который почти закончился) перспектива не очень. Для Нормана в первую очередь. Не то что бы у Донни много дел.       Со временем Норман расслабляется. Но совсем немного: Донни это видит потому, что наблюдательный, и потому, что знает его, как облупленного. Норман выпрямляется, выглядывает из-за собственных коленей и нервно поглаживает листья подушечками пальцев. Но он всё ещё напряженно поджимает губы и щурит глаза, пусть солнце и уже едва-ли светит из-за горизонта. Норман всё ещё молчит и ни разу не смотрит в его сторону.       Донни тяжело вздыхает. Травинка оказалась горькой на вкус. Норман под боком, на которого смотреть больно, тоже.       Донни немного отодвигается, наконец получая слегка растерянный взгляд от друга. Он подавляет улыбку, потому что не может не найти это дурацким: только что сидел тут, ни разу на него не глянув, усердно делая вид, что он декоративный гномик, а как только Донни дернулся, то уже смотрит на него: «ты уходишь? Ты же не уйдешь?». Ну куда он от этого несчастного, блин, уйдёт?       Донни накрывает его плечо рукой, слегка надавливая, и наклоняет к себе, заставляя лечь на свои колени головой. Норман сразу же сворачивается колачиком, в позу эмбриона, поджимая к себе руки и напряженно хмуря брови. Особенно когда Донни касается его волос, особенно когда тот в опасной близости к чувствительному месту, которое итак покоцанное аж до слез.       Но Донни этого места не касается. Он зарывается в его волосы руками, лениво гладя по коже головы, осторожно огибая стебелёк, чтобы случайно не задеть. И Норман наконец расслабляется, глубоко вздыхает: постепенно расползается по траве, ёрзая щекой по чужим коленкам.       — Болит? — они никогда не обсуждали это, потому что это было очевидным. По крайней мере для Донни. А для Нормана, отчего-то, постыдным.       Но разве может он не ответить, когда его так бережно гладят по голове?       Норман угукает, закрывая глаза, отправляясь в какие-то размышления – потому что Норман постоянно думал. Если он не думал, тогда говорил. И сейчас он беспросветно молчал, думая о том, что его так гладила только мама: положив его голову к себе на колени и без каких-либо слов жалея. Прям как ему хотелось. Прям как он нуждался.       Донни бесшумно хмыкает, склоняя голову в бок, с досадой вынимая изо рта травинку и отбрасывая её в сторону. Теперь она совершенно не к месту – теперь Норман мягкий и сладкий, как зефир, валяется у него в ногах и наконец перестаёт хмуриться. Сейчас Норман почти что не реагирует, когда Донни аккуратно касается стебля. Когда проводит выше – находит сломленный кусок, не рискуя обхватить его основательно и как-либо поправить. Если Норману нормально, значит нормально. А то поломает ещё что-нибудь.       — Знаешь, — Норман зевает, прикрывая рот рукой. На улице уже начинают загораться первые звёзды, — а у нас должно было немного остаться пельмешек... хочешь, насыплю тебе?       — Спрашиваешь ещё, — Донни лениво улыбается, — только отдохни сначала.       Норман поднимает на него взгляд. Впервые смотрит пристально и неотрывно, а ещё расслабленно. Благодарно. Доверчиво.       А потом снова опускает веки, улыбаясь, позволяя Донни перебирать в руках всё ещё горящее солнце.