Паршивец

      

***

      Сад лицея. Полдень. Солнце лениво пробивалось сквозь листву, золотыми отсветами ложась на растрескавшиеся скамейки, старые яблони и фигуры учеников, разбросанные по аллеям. Птицы перекликались над головой, а лёгкий ветер ронял лепестки с цветущих ветвей.       Пушкин сидел у самой кромки сада, спиной к стволу увесистой яблони. Его локти упирались в колени, а в руках он сжимал потрепанный блокнот. Лист дрожал от каждого вздоха. Перо, на первый взгляд — уверенное, —нервно царапало строки. Он снова перечитывал то, что только что написал, стирал, снова писал. Слова не давались, потому что они были слишком живыми. Слишком настоящими.       "О, что я говорил... несчастный!  Минуту я заснул в неверной тишине,  Но мрачная любовь таилася во мне,  Не угасал мой пламень страстный."       Поэт зажмурился, будто бы от боли. Пальцы нервно дёрнулись, чуть не пролив чернила. В голове звучал голос. Чужой. Холодный, строгий. Знакомый. Ненавистный.       — Очередную поэму пишешь? — ехидно раздалось сбоку. Друг, с яблоком в руке, опустился рядом, откусывая часть.       Пушкин раздражённо вздохнул, не отрывая взгляда от тетради. Не сегодня. Только не сейчас.       — Отстань, Пущин.       — Не могу. Слишком уж вдохновенно ты пишешь. — Ваня склонился ближе, заглядывая через плечо. И вдруг — замер. Его глаза чуть прищурились. Он пробежался по строкам молча, яблоко повисло в воздухе.       — Это… про кого такие строчки?       Саша резко захлопнул тетрадь.       — Ни про кого. Просто фантазия. Образ. Персонаж. Что угодно, - его тон стал резким.       — Ты плохо врёшь, — голос друга стал мягче. Он осторожно ткнул Пушкина локтем, — Но это сильно. Правда. И...смело.       Пушкин молчал. Губы плотно сжаты, взгляд ушёл в землю. Он не хотел этого. Не хотел, чтобы кто-то знал. Даже Ваня.       — Что теперь скажешь про меня? — наконец спросил он, глухо.       — Ничего. Просто... будь осторожен. Ты не выбираешь, кого любить. Но ты можешь выбирать, как с этим жить.       Саша кивнул. Медленно, словно под давлением.

***

      Тёмные сумерки медленно заполнили комнату. Александр стоял у окна, сжимая в руках свой блокнот. Он не мог перестать думать о стихах, что написал под воздействием какой-то неведомой силы. Почём выбрал такие слова? И каждое предложение оказалось наполнено такой… нежностью? Почему это было о нём?       Юноша открыл блокнот, как будто искал утешение в уже написанном, но когда его взгляд снова упал на строки, всё внутри сжалось от стыда.       "Любовь, отрава наших дней,  Беги с толпой обманчивых мечтаний.  Не сожигай души моей, Огонь мучительных желаний"       Саша снова прочитал их, как будто надеялся, что они изменятся, что они станут чем-то другим, но это было невозможно. Он знал, что это - Пилецкий. Сильный, строгий и неприступный.Правильный до жути. Почему человек, который раздражает его до ужаса, стал таким важным в жизни поэта? Пушкин и презирал его, и… обожал.       Александр вырвал страницу. Его рука замерла в воздухе. Он не мог просто выбросить работу в огонь. Вместо этого юноша сложил её и спрятал в блокнот, укрыв среди других страниц, как нечто скрытое и бесполезное, что нужно держать в тайне от всего мира.       Саша швырнул блокнот в школьную сумку, как будто это могло помочь избавиться от этих мыслей. Но на самом деле Пушкин знал: это только начало. Он не знал, как справиться с этим.

***

      На следующее утро Пушкин проснулся до глубины омрачненным. Потерялась привычная весёлость и язвительность. Он не шутил с друзьями, не спорил с преподавателями. Юноша почти не смотрел на мир вокруг себя, будто ощущал, что всё, что происходит, слишком яркое, слишком резкое для его сегодняшнего состояния. Всё казалось излишне шумным и беспокойным.       — Саша, ты что-то не в себе. Ты ведь всегда такой огненный, а сейчас — как тень. — Пущин коснулся плеча друга. — Это из-за него?       Пушкин пожал плечами и отмахнулся.       — Всё в порядке. Просто нездоровится, — голос звучал неуверенно.       Иван не поверил. Он хотел сказать что-то ещё, но остановился. Вместо этого они продолжили молчаливо идти по коридору, и Пушкин почувствовал, как мысли вновь начинают его душить.

***

      Вечером, когда уроки закончились, Мартын Степанович пошёл по привычной траектории в свой кабинет. Он любил эти моменты одиночества, когда мог спокойно подвести итоги дня. Закрывая за собой дверь, мужчина не сразу обратил внимание на маленький блокнот, лежащий под партой. На обложке неровным почерком выведены буквы "Пушкин".       Пилецкий не был сторонником того, чтобы забирать чужие вещи без спроса. Однако что-то заставило его на этот раз задержаться и взять блокнот в руки.       Он открыл его, на секунду сомневаясь, стоит ли это делать. Но, не найдя причины не узнать, что скрывает его ученик, педагог развернул страницы и сразу наткнулся на плохо лежащий листок. Взяв его, мужчина развернул скрытый текст.       Произошло что-то странное — в первый момент Мартын Степанович почувствовал лёгкую досаду, но затем не смог оторваться от слов. Он читал медленно, всматриваясь в каждую строку. Было что-то болезненно откровенное в этих словах. Что-то нежное. Мужчина хотел выкинуть блокнот обратно, будто бы это было личным нарушением, но что-то удерживало. Он читал, пока не дошёл до последней строки, где, кажется, всё сошлось в одну точку, и он понял, о чём шла речь.       "....Кто не страдал в любви напрасной,   Кому неведом грустный плен"       Пилецкий закрыл блокнот, не делая лишних движений, и вернул его на место, где нашёл. В его глазах был странный блеск — это не была злость. Это было что-то иное, более глубокое, что-то, что мужчина не мог сразу понять.       Ему стало жаль. Но… не в том смысле, в каком он мог бы пожалеть младшего. Это было что-то большее, словно горечь, осознание того, что этот мальчишка был более честен, чем сам Пилецкий мог когда-либо быть.       Мартын Степанович сел за стол, переваривая всё, что произошло. В голове что-то не сходилось — гадкое поведение Пушкина, его постоянное раздражение, полное презрение к правилам и эта поэзия, что прозвучала как пощёчина, как признание. Всё переплеталось в один клубок, который Пилецкий не знал, как развязать. Было ясно одно — он не мог просто оставить это без внимания. Он обязан был что-то сделать. Но что?

***

      На следующее утро Пушкин не пошёл на занятия, он решил убежать ото всех. В свое любимое место. Лежа на земле, под яблоней, Саша растворялся в траве, желая стать частью этого мира, с которым всё чаще чувствовал себя чужим. Всё происходящее в последние дни казалось ему слишком тяжёлым. Стихи, что он написал, — это было не просто признание, это было крик души, что рвался наружу, а теперь Пушкин пытался заткнуть его в себе, как вино, которое не смогло выдержать бутылки.       Но тишина не приносила ему облегчения. Напротив, она только усиливала чувство отчуждённости, как если бы всё его окружение знало что-то, чего он не мог понять.       Пилецкий, проходя мимо, заметил воспитанника. Он уже привык к его выходкам и прогулам, но сегодня что-то в этом поступке было странным. Мартын Степанович не мог понять, почему юноша в последний день скрывался от привычной яркой жизни, полной разговоров и дерзких шуток. Неужели из-за тех откровенных строк?       Он остановился рядом и взглянул на поэта с недоумением.       — Мундир замараете, Пушкин. Немедленно встаньте.       Тишина. Саша даже не пошевелился.       — Нахальный мальчишка, — выругался под нос Мартын Степанович. —Александр Сергеевич, что в этот раз с вами не так? Целый день без проказ. Неужели Господь внял моим молитвам и послал мне тишину?       Воспитанник молчал, не поднимая головы. Слова не шли, они задерживались в груди. Наконец, после долгого молчания, он медленно потянул:       — Нездоровится...       — Ах, нездоровится, — повторил Пилецкий, его тон стал более прямым, почти ехидным. — Болеете, значит? Печально.       Мужчина смотрел на него, не отрывая взгляда. Он знал, что юноша не так прост, что его воспитанник всегда что-то скрывает, и, вероятно, скрывает гораздо больше, чем казалось. Александр не был одним из тех, кто бы сам признался в своей слабости. И всё же педагог почувствовал, что в этой ситуации все неоднозначно.       Пушкин не был болен, и Пилецкий это знал. Он всё время сталкивался с привычной маской Саши — дерзкой, неутомимой, готовой идти наперекор всему и всем. Но теперь, казалось, перед ним был совершенно другой человек.       Мартын Степанович хмыкнул, но не стал настаивать. Вместо этого, он немного наклонился и с сарказмом добавил:       — Если Вам нездоровится, может, стоит посетить доктора?       Пушкин чувствовал, как в нём нарастает раздражение, но что-то внутри держало его на месте. Он не хотел злиться на Пилецкого,  не хотел делать из этого конфликта что-то большое, несмотря на то, что тот словно намеренно терзал его, как всегда.       Педагог продолжал сдерживать свою ухмылку, и не спешил отдаляться. Его взгляд был всё таким же проницательным. Мужчина знал, что Александр останется таким надолго, что эта его пассивность — всего лишь временная слабость.       — Вы не больны, — сказал Пилецкий, теперь более серьёзно, почти загадочно. — Думаете, что можете ускользнуть от меня, скрыться в этой тени. Ну, Вам это не удастся. Знайте, я буду наблюдать Александр Сергеевич, даже когда Вы пытаетесь быть невидимым.       Пушкин замер. Он молчал ещё минуту, осознавая, что Мартын Степанович всё видел, всё знал. В этот момент Саша почувствовал, как горечь пронзает его грудь, и он закрыл глаза, чтобы скрыть свою уязвимость. Но даже с этим закрытым взглядом, чувствовал, как Пилецкий ждал ответа.       — Вы все видели? — наконец, спросил Пушкин, голос звучал сухо, почти обиженно. В этот момент он почувствовал, как в груди все сжалось.       Мужчина задумался на мгновение. Он знал, что нужно продолжать держать дистанцию, но в его ответе была какая-то непредсказуемость, как если бы он сам был в поиске чего-то важного, чего ему не хватало. И вот, как будто сам того не желая, Пилецкий резко взял Пушкина за плечи, дернул его вверх, заставив встать. Его рука на плече была твёрдой, но не жестокой. Это был быстрый жест, который, казалось, выбивал воздух из груди юноши.       — Вставай, Пушкин, — сказал Мартын Степанович, его голос стал мягче, но оставался твёрдым. — Ты не можешь так себя вести. Ты не можешь быть слабым.       Но Пилецкий не отпустил его сразу. И в этот момент, в какой-то странной неожиданной вспышке, он внезапно обнял его. Это было резко и почти неуклюже, без того, чтобы мужчина сделал шаг в сторону нежности. Но в этом было что-то такое, что Саша даже не успел осознать до конца. Это было как поддержка, которая не спрашивает разрешения, не ищет одобрения. Она была жесткой, но от этого он почувствовал странную неустойчивую стабильность.       Пушкин почувствовал, как его сердце забилось чаще. Он замер, не зная, что с этим делать. Пилецкий снова отстранился.       —Любовь — не болезнь, в Вашем случае это детская дурость. Не губите талант хамством, свобода - это не про независимость, это про счастье, Александр, — в голосе педагога почти не было привычной стали и холода.

Он наконец понял, кому были посвящены эти строки.

— Я Вас услышал, Пушкин...