Расскажи мне о любви

      

Расскажи мне о любви...

Я всегда думал, что она теплая. Что она вызывает тот самый нежный трепет внизу живота, о котором так яро пишут в слащавых книгах. Что любовь - это когда тебя ждут, даже если ты опоздал. Даже если ты не пришел сегодня и даже завтра. Когда твой голос вспоминают выученным наизусть. Когда твое имя звучит не просто словом, а самой настоящей молитвой. Но в его глазах меня не было. И никогда быть не могло. Иногда он улыбался, чтобы я заткнулся. Иногда прикасался, чтобы я не ушёл. Иногда оставался, чтобы потом исчезнуть вновь. Я цеплялся за каждое «иногда». Дурак. Любовь делает из людей дураков, но только когда она настоящая. А если она односторонняя, то делает из человека настоящего смертника. И вот я. Смертник. Тот, кто любил.

***

Акт I. Привычка к боли

Расскажи мне о любви, Чонгук.

Но только не так, как пишут в книгах. Не красиво. Не с хэппи-эндом.

Расскажи так, как это было между нами. Глухо. Тяжело. Сломано.

Я не знаю когда именно начал любить тебя. Когда именно мои чувства переросли в нечто большее чем простое недоверие к тебе. Это случилось не сразу. Не как тяжелый удар в спину или тот самый толчок вниз, глубоко в пропасть. Не как яркая вспышка. Это было как дождь. Капля за каплей, которые умеренно стекали по лицу. Ты проникал в меня так же. Незаметно. Осторожно. Но в то же время холодно цеплялся когтями за самое сердце, оставляя после себя ранку за ранкой. Сначала я просто смотрел на тебя. Ты молчал. А я думал - ты слушаешь меня, наверное самым сердцем. Чувствуешь то же самое. Ты смотрел в пустоту, а я видел там глубину. Глупо, правда? Приписывать свои чувства туда, где есть лишь тишина. Я помню ту ночь. Самая первая. Тогда было действительно тепло - не в комнате, а во мне, но понять где именно мне не удавалось. Я лежал рядом с тобой и думал: "вот оно!". То самое о чем все говорят. Когда просто дышать рядом с кем-то обретает смысл. Когда каждое робкое и случайное прикосновение кажется тебе самой настоящей вечностью. Ты курил, глядя в потолок. Красиво выпускал из своих губ дым и учил меня делать так же. И я смотрел на тебя и представлял, как просыпаюсь с тобой каждое утро. Как готовлю тебе твой любимый завтрак. Как желаю тебе доброе утро и перебираю твои волосы. Тогда ты повернулся ко мне. Впервые посмотрел на меня так, как не смотрел никогда. Я видел это в твоих глаза. – Что? – Чонгук подносит сигарету к губам. – Ничего. Просто интересно наблюдать за тобой. – я не стал говорить тебе о том, что люблю. Ты, как и всегда, ничего не ответил. Просто выдохнул дым и устало прикрыл тяжелые веки. Я всё равно остался. Я всегда оставался. Даже когда ты говорил слишком мало. Даже когда исчезал. Даже когда возвращался с чужим запахом на одежде. Я ждал потому что любовь - это ведь про терпение, да? И я терпел. Я думал, что ты просто боишься. Что тебе нужно время. Что может быть тебя когда-то просто сильно ранили. Ты не отталкивал меня. Не прогонял. Но и не удерживал. Я держал себя сам. Держался за нас двоих так, словно ничему другому случиться в этой жизни было уже не дано. Я все еще помню, как мы встретились на шумной вечеринке. Глупо, банально, совсем не как в книгах. Не так романтично, как хотелось бы. Толпа, алкоголь, музыка, чьи-то чужие руки, запахи, смех, сигаретный дым - всё смешалось в одно большое ничего. Но я увидел тебя. Сквозь весь этот хаос. Ты стоял в углу, отстранённый, будто случайно попал в этот вечер. Слишком спокойный для этого места, слишком закрытый, слишком красивый, чтобы быть частью этого беспорядка. Смотрел на меня искоса, словно хотел, чтобы я заметил этот взгляд. И я заметил. Я не знаю, почему ты посмотрел на меня в тот момент. Не знаю, почему я сделал шаг вперёд. Наверное, тогда что-то во мне дрогнуло. Какая-то сломанная часть, которая всегда тянется к боли. Может быть так я хотел наконец-то закрыть тот самый пробел, оставшийся после прошлых отношений. Ты держал в руках пластиковый стакан, и, кажется, устал быть кем-то для всех. А я был готов быть для тебя всем. Хотя бы на один вечер. Хотя бы на одно касание. – Ты тоже здесь по ошибке? – спросил я, подойдя. Ты усмехнулся, и твоя усмешка вонзилась в меня, как лезвие. – Всегда. Это был первый наш диалог. Первый обрывок. Ты не сказал ничего лишнего. Я - тоже. Но в ту ночь мы уехали вместе. Я думал, это начало. А для тебя это был просто конец вечера. Ты не обещал. Не давал надежд. Не ласкал словом. Ты просто позволил мне быть рядом. И я воспринял это как дар. Слишком драгоценный, чтобы спрашивать, хочу ли я его. Ведь ответ был очевиден. Мы пришли к тебе. Я плохо помню, как дошли. Помню только, как стучало в висках, как дрожали пальцы - не от алкоголя, нет - от тревожного предвкушения. Ты отпер дверь, не включая свет. Мы шли по темноте, и это почему-то казалось правильным. Ты бросил куртку на пол, не оглянувшись, и ушёл на кухню, а я остался стоять в коридоре, чувствуя себя не в своей жизни. Как будто оказался внутри чьей-то чужой мечты. Ты молчал, а я следовал за тобой. В ту ночь мы не говорили. Ты просто коснулся моей руки. Лёгким, почти случайным движением. Потом обнял. Так, как обнимают, чтобы согреться, а не потому, что чувствуют. А я... я подумал, что это - любовь. Глупо, да? Ты заснул рядом, спиной ко мне. Дышал ровно, тяжело. А я не спал. Долго. Смотрел в потолок и пытался не дрожать. Я боялся, что это был разовый жест. Что утром ты скажешь: «это была ошибка». Но ты ничего не сказал. Просто налил себе кофе, не глядя в мою сторону. И всё повторилось. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Ты не держал меня - и всё же я возвращался. Ты не звал - а я приходил. Как пес, который верит в тепло, даже когда его пинают. Любовь - это не всегда про свет. Иногда она растёт в темноте. Как плесень. И я весь пророс ею изнутри. Это случилось почти между делом. Без взгляда, без паузы, без подтекста. Я смотрел на тебя, пока ты не замечал. Ты сидел у окна, тихо затягиваясь сигаретой, волосы, слегка отросшие, спадали на лоб, и я знал, что тебе это не нравилось. Ты всегда бесил меня своим пренебрежением к мелочам, но в тебе было что-то, что я не мог отпустить. Твои глаза - тёмные, глубокие, как у тех людей, что всё скрывают, и я так и не понял, видел ли ты меня когда-нибудь по-настоящему. В их глубине всегда скрывался тот холод, что я так остро ощущал, когда ты не смотрел в мою сторону. Я помню, как ты был одет: футболка, старая, выцвевшая, и джинсы, что не сидят идеально. Ты был прост, и это злило меня. Ты казался слишком спокойным, слишком уверенным в себе, но и в этом было нечто беспокойное, будто ты всегда скрывал что-то под этой маской. И всё же ты был красивым. Красивым по-своему. Твои плечи - широкие, но не грубые, с теми самыми линиями, что издалека казались нежными, почти хрупкими. Я хотел бы дотронуться до них, почувствовать, как твоя кожа отзывается на прикосновение. Но ты был всегда так далёк, как если бы был вне моего мира. Я заметил, как ты хмуришься, когда в комнате становится слишком тихо. Как твоя челюсть напряжена, когда думаешь, что не могу тебя услышать. И как ты невольно касаешься своих губ, будто это единственное место, где ты можешь спрятать свои эмоции. А я? Может, я был бы другим, если бы не смотрел на тебя так часто. Я не такой, как ты. Ты всегда был для меня загадкой, а я - всего лишь отражением твоего утомлённого взгляда. Мои волосы светлые, чуть длиннее, чем нужно, тоже вечно падают на глаза, и мне это не нравится, но я не могу их остановить. Ты всегда мог бы просто провести пальцами по ним, и я бы смолчал, потому что с тобой всё казалось допустимым. Я всегда был более открытым, чем ты, всегда больше говорил. Может, слишком много. Мои глаза, как ты говорил, светятся от чего-то недосказанного, может, от боли, которую я пытаюсь скрыть. Но в этих глазах, наверное, есть нечто большее - что-то, что ты никогда не искал. Твои руки всегда были уверены в себе. Мои, наоборот, нервничали, терялись, когда ты не замечал. Я всегда старался сделать так, чтобы ты хотя бы раз обратил на меня внимание, но ты только замечал мои ошибки. Ты закуривал, как всегда, чуть прикрыв окно на кухне, чтобы не задувало, и между двумя затяжками бросил: – Хочешь переехать ко мне? Я поднял глаза, не сразу поняв, правильно ли расслышал. Ты стоял в серой футболке, мятый ворот, бессонная ночь под глазами - и выглядел так, будто предложение жить со мной не значило для тебя ничего. И, наверное, так оно и было. – Что? – спросил я. Ты пожал плечами. Медленно выдохнул дым. – Просто. Тут пусто. – и, не оборачиваясь, добавил. – Я отдал Бама в приют. Не могу смотреть на него. Скучно стало. С собакой хоть и проще – она радуется, когда приходишь. Но ты хотя бы посуду моешь. Ты сказал это так, будто говорил о погоде. Без чувства, без желания что-то объяснить. Как будто я - временное удобство. Человек, у которого просто руки не из жопы, который может быть полезен не только в постели, но и в быту. Я всё ещё стоял с кружкой в руках и не знал, смеяться мне или выйти из квартиры. Ты так и не повернулся. Досматривал сигарету, как будто тебе было лень держать паузу. Как будто ты знал, что я соглашусь. А я согласился. Конечно, я согласился. Потому что я был дурак. Потому что у меня не было никого ближе. Потому что я ловил каждое твоё слово, даже когда ты бросал их, как окурки. Я переехал через два дня. Без лишних вещей. Без предупреждений родителям. Без мысли, что это будет началом конца. Ты не помогал мне таскать коробки. Ты не встретил меня у двери. Ты просто сказал: «Твоя комната - вторая справа. Не забудь купить что-то на ужин.»

***

Акт II. Трещины и смертники

Сидя у окна я вновь открываю свой бордовый дневник, который нашел у в тумбочке Гука. В самом начале есть пара записей Чонгука, но стоящего среди них не было ничего. Пара списков того, что стоит купить, написанных на удивление чужим почерком: • фильтр для воды • сигареты (2 пачки ЛД с красной) • таблетки противозачатка (не забыть!!!!!) • еда для Бама (любая?) Я не стал спрашивать Гука о том кто это писал и в какой момент, ведь казалось бы третий пункт говорит сам за себя. Да и что бы он мне ответил? Пожал плечами. Ушёл бы в душ. Сказал бы, что это было давно и что мне не стоит так драматизировать. А может быть просто не услышал вопроса – в его мире таких вопросов априори не существовало. Я их и не задавал. Просто потому что всегда боялся услышать на них хоть какой-то ответ. Проще, когда ничего не знаешь. Я провёл пальцами по строчке с таблетками. Резкие, жирные восклицательные знаки словно кричали сквозь бумагу. Я невольно хмыкнул. «Не забыть» Будто бы забыть – было бы катастрофой. Будто бы для кого-то это было действительно важно. Хотя я и правда завидовал. У меня с Гуком никогда настолько тесной связи и не было. Его максимум – погладить меня по щеке или приобнять только потому что эти действия уже были отточены у него. Выставлены на автомате. Я встаю из-за стола и иду к подоконнику. Часто провожу на нем время с блокнотом и ручкой в руках. Только так получается отвлечься от больных и печальных мыслей. Чон снова не пришёл ночевать домой. Он не предупредил. Он вообще мало о чем предупреждает. Просто исчезает – иногда на час, иногда на три дня. Я записываю это чтобы помнить. Чтобы не оправдывать. Чтобы не убеждать себя, что мне всё это только снится. Нет, конечно иногда он бывает ласков со мной. Настолько, что я готов поверить в то, что любовь существует. Но тогда в нем что-то щёлкает и он вновь становится таким же отстраненным. Возможно ему тяжело после прошлых отношений. Я готов подождать еще. Еще немного... Его руки просто не созданы для объятий. Они для дверной ручки. Для зажигалки. Для телефонов, в которых нет моего номера, но всегда есть чужие. Как сецчас помню, как стоял у кухонной стойки, так и не притронувшись к завтраку. Чон вышел из душа и полотенце удобно висело на его шее, волосы были слегка влажными, темными, будто асфальт после дождя. Он что-то мило бормотал себе под нос, вновь беря в руки телефон, чтобы найти там что-то. А я смотрел на него, сжимая в пальцах лист, вырванный из «дневника». Тот самый список, который чуть позже я вернул на место скотчем. – Ты хочешь поговорить об этом? – сказал я тихо, не поднимая на него глаз. Страшно. – О чём? – он понял не сразу. Только через пару секунд, когда тишина в комнате перестала быть обычной. Поднял на меня вопросительный взгляд. – «Таблетки противозачатка. Не забыть», – я посмотрел на него. – Ты сам это писал? – Ты полез в мои вещи? – едктц смешок, будто я сказал что-то действительно глупое. – Нет. Это было в тумбочке в моей комнате, – я сделал акцент, чтобы не растеряться перед ним. – Где ты хранил свои чеки и какие-то коробки от лекарств. Я просто... Наткнулся. И теперь не могу это развидеть. Мы живем с тобой уже почти пол года. Но запись не выглядит старой... Чон отошёл к окну и снова закурил, будто хотел спрятаться за пеленой дыма. Я выучил это действие, которое подразумевало с собой простое «Ты капаешь мне на мозг. Я просто не хочу бить тебя.» – Не твое дело, – равнодушно кинул он. – А чьё тогда? – я слышал как мой голос начинает звенеть, как натянутая струна. – Я живу с тобой, Чонгук. Сплю с тобой под одной крышей. Я имею право знать, что это значит. Он молчал. Втянул дын, глядя на улицу. Как всегда - не на меня. – Это старая запись. Зачем ты вообще трогаешь это старье? – Потому что я начинаю бояться того, что из-за такого старого в твоей жизни может не быть места для чего-то нового, – я сглотнул пытаясь набраться смелости. – Для меня... Гук посмотрел на меня с блеском в глазах впервые за весь разговор. Не равнодушно, нет. В его взгляде определённо виднелось что-то, что было похоже на радость. – Я не просил тебя влюбляться в меня. Я не гей и я просто хотел, чтобы рядом кто-то был. Чтобы кто-то заменил Бама. Разве ты сам не согласился на это? В этот момент во мне что-то сломалось. Не громко. Тихо, как трещина идущая по ровному стеклу. Я положил бумажку на стол. Сдвинулся на самый край стула, не отводя взгляда, в котором уже не притаивалась обида. – А я не просил, чтобы меня любили! Я просто надеялся, что буду чем-то большим, чем простая замена твоей псины и мытая посуда! Чон больше ничего не сказал. Только затушил сигарету о подоконник и вышел из кухни, не закрыв за собой дверь. Это была наша первая и последняя ссора. Я тогда плакал. Долго и безостановочно, а после как ни в чем не бывало встал и вновь пошел мыть уже перемытую посуду. В моей голове звучало только «Я не гей». Но я знал, что это было не так. Я чувствовал это. Иначе к чему он иногда касался меня своими холодными ладонями. Я долго молчал об этом. Наверное, даже потому что в голове это звучало слишком болезненно, чтобы даже думать об этом. Словно признание в том, что ты больше не человек, а смертник плененный больной любовью. Но если уж я и решил рассказать что-то из своей жизни, то пусть будет всё. Пусть даже самое отвратительное. Это случилось в одну из тех ночей, когда Чон пропал на пару дней. Ни звонка, ни сообщения. Ничего. Тогда я еще не знал, что у него попросту нет моего номера и быть никогда не могло. А потом – громкий хлопок входной двери, тяжёлые шаги по коридору и запах... Ркский, буквально вырывающий из сна. Я вышел из комнаты, притягивая к себе халат, но тут же замер. Чонгук стоял у стены, пытаясь достать ключ из замка, хотя уже и открыл дверь. Волосы растрёпанный, рубашка расстегнута почти до живота, на теле виднеются следы от красной помады. А глаза его – мутные, пьяные, но было в них что-то дикое и чужое. Он качнулся в мою сторону и улыбнулся, как будто видел во мне кого-то другого. Я принял это с благодарностью. – Ты вернулся, – сказал я, стоя в коридоре в темноте, освещенной только светом от экрана мобильника, которым Чонгук подсвечивал себе пусть до своей спальни. Он не ответил. Просто посмотрел на меня – ну точно не узнал. Иди просто не хотел узнавать. Губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать мне, но вместо слов он подошел ко мне вплотную, резко и нетерпеливо, в его движениях не было ни капли нежности. Он схватил меня за лицо, пальцы вжались в мои скулы. – Ты... – он шепнул мне, и в следующую секунду прижался губами к моим. Это был не поцелуй. Это было наглое вторжение. Горячее, обжигающее, с примесью боли. Но я послучаь удовольствие даже от этого. Его губы двигались с такой жадностью, будто в эту самую секунду он желал меня разорвать. Я почувствовал, как он прокусил мою нижнюю губу. Как языком жадно ворвался внутрь, изучая ровный ряд зубов и играясь с верхним нёбом, вызывая легкий смешок из-за того, что мне становилось щекотно. Он нагло украл мой первый поцелуй, а я и не был против. Любил его настолько, что видел россыпь звёзд перед глазами. В этом поцелуе он будто искал что-то выискивал нечто утерянное. Вкус алкоголя и чужих духом, неприятно щекотали ноздри. Пахло лилиями. Горько-сладко. Липко. Он вжимался в меня всем телом, дышал тяжело, а из груди вырвался глухой стон. Его рука сжала мой затылок, а вторая легла на талию нежно оглаживая её, будто прямо сейчас он хотел потащить меня в постель – не в нашу, нет – в ту, где был только он. Где учился так хорошо целоваться. Где оттачивал эти звериьые движения. Не со мной. С кем-то другим. Я стоял как камень. Не отвечал, не отстранялся. Просто принимал, сгорая изнутри. Потому что это был первый и, как я понимал, единственный такой поцелуй. Первый — в котором я почувствовал всё: и желание, и голод, и ненависть к самому себе за то, что позволил этому случиться. И вот тогда, когда он оторвался, дыхание сбилось, губы пульсировали, а мои руки невольно дрожали, он прошептал: – Лия... Тихо. Ласково. Почти с любовью. И это «почти» разрушило меня сильнее, чем сам поцелуй. Таких моментов было много. Например один из вечеров пятницы. Тогда я вернулся раньше с дежурства, усталый, с воспаленными глазами и легкой болью в висках. Я не любил свою работу, но ходил туда, чтобы разгрузиться, поэтому о ней почти ничего не скажу. Дом был тёплым и тихим, пахло мандаринами и чем-то сладким, будто кто-то только что открыл дорогой парфюм. Я думал, что Гук приготовил нечто особенное для меня. И это было действительно так. Я снял пальто и, не раздеваясь до конца, пошёл в глубь его квартиры. Пара голосов доносились из команды Чонгука, куда мне вход был строго настрого запрещён. Женский голос. Ну а его – снисходительный, флиртующий. Такой, каким меня он не одаривал никогда.

ЧЕМ ОНА ЛУЧШЕ МЕНЯ?

Я замер в коридоре, не осмеливаясь открыть дверь полностью. В небольшой щёлке я увидел её, сидящую на коленях моей первой любви. Она сидела, запрокинув голову, открыто смеясь, а он гладил её по талии, легко, как будто знал её уже очень давно. Может быть так и было, но в тот момент я бы предпочёл не думать об этом. Я почти сразу узнал эти духи – именно ими пахло тогда, когда Чонгук меня впервые поцеловал, назвав чужим женским именем. Меня скрутило изнутри, как тогда. Точно так же. Я уже хотел уйти, не выдержав, как услышал: – А кто это был? – она кивнула в сторону двери, видимо услышав хлопок от той, когда я вошел в квартиру. – Твой соседи? – А? – Гук усмехнулся и сжал её сильнее. – А, это? Это Тэхен. Мой... Младший брат. Мы живем вместе после... Ну, семейных дел. У него проблемы, он... Своеобразный мальчик. Но безобидный. Меня не просто ударили. Меня стерли. Я прошёл в ванную, включил кран, и только когда услышал, как стучит вода, понял, что у меня трясутся руки. Зачем было врать? Почему не сказать: «Он — никто». Это бы даже меньше болело. Но «младший брат» — это уже дно. Это отрицание. Это — смерть всему, что между нами было, или хотя бы притворялось, что было. Когда она ушла, я вышел из своей комнаты. Он стоял на кухне, ел лапшу, как будто ничего не произошло. — Ты слышал? — спокойно спросил он. Я кивнул. Молчал. Он не смотрел на меня. — Так было проще, — сказал он. — Проще кому? – переспросил я, не повышая голоса. Он заметил это — и всё же не поднял взгляда. Словно боялся. Словно знал. Он пожал плечами и продолжил есть, будто разговаривал с пустым местом. — Всем. Тебе. Мне. Ей. Так правильно. — А поцелуй? — я едва слышно выдавил из себя. — Он тоже был «проще»? Тишина растянулась. Он жевал медленно, будто специально. Специально делал паузу. Специально заставлял меня ждать. — Ты же знаешь, я был пьян, — наконец бросил он. — Значит, если бы ты не был пьян… — я не договорил. Потому что голос начал дрожать, а я пообещал себе, что не заплачу. Не перед ним. Он отставил миску в раковину, не доев. Впервые не доев. Потом, всё так же не глядя на меня, сказал: — Мы не должны были заходить так далеко. Вот и всё. Не «прости». Не «я не хотел». Только это. Как будто он по ошибке выбрал не тот автобус. Как будто поцелуй — это мелочь. Ошибка. Неловкость. Одна из тех, о которых забывают к утру. А я — не забыл. Не забуду. Не смогу. После этого я исчез рано утром, когда город ещё спал. Чемодан не взял — только рюкзак, собранный за три минуты. Паспорт, немного наличных, зарядка, тот блокнот и старая фотография. На ней мы вдвоем — смеемся, глупые, счастливые. Я долго смотрел на неё ночью, пока сердце билось так громко, что казалось, Чонгук услышит. Не помню, когда именно была сделана эта фотография, но явно тогда, когда я еще не любил. Он не услышал. Я оставил дверь открытой. Пусть поймёт, что не замок меня остановил, а только я сам. Поезд отходил в 6:12. Я сел у окна, уперся лбом в холодное стекло и впервые за много месяцев вздохнул по-настоящему глубоко. Свободно. Болело — чертовски. Но в этой боли было что-то искреннее. Что-то моё. Я не написал ему. Не оставил записки. Ни единого слова. Он не заслужил. Первые сутки прошли, как в тумане. Я просто шел. Спал в дешёвой гостинице, пил кофе в пластиковом стакане, считал шаги по мостовой. Смотрел, как незнакомцы смеются друг с другом, и думал: может, и я когда-то так же смогу. Без него. Без боли. Без постоянного чувства, что мне нужно заслужить хоть каплю тепла. На третий день он позвонил. Удивительно, как же быстро мое имя появилось в его телефоне. Видимо умудрился узнать у кого-то мой номер. Я видел имя на экране, и рука дернулась. Но не ответил. На четвёртый пришло сообщение.

Гуки:

Ты где?

Удалил, не читая дальше. И только на пятый, когда он написал: «Прости. Пожалуйста, вернись. Я… не знаю, что делать без тебя.» Я наконец позволил себе заплакать. Так быстро я не возвращался ни к кому и никогда. Когда я вернулся, у меня не было четкого плана. Я просто вернулся. Мало ли что может измениться, когда ты несколько дней не спишь, не ешь, и думаешь только о том, что ты оставил позади. Чемодан так и остался в той гостинице, а я ехал в пустое место, где меня всё равно не ждали. Чонгук не мог ждать. Он не мог понять, что я не просто ушел, а вырвался. И в то же время он меня ждал, судя по его сообщениям. Но что изменится, если я вернусь? На что я надеюсь? Тогда мне хотелось верить только в лучшее, но поддаваться искушению я так же не хотел. Когда я вошёл в квартиру, его не было. И мне было легче, чем я ожидал. Только отголоски его присутствия — в воздухе, в мебельных щелях, в запахе пищи, который висел, как тень. Пустая квартира. Как всегда тихая. Я снял куртку и бросил её на кресло. Тихо шагал по комнате, никуда не торопясь, будто и не возвращался вовсе, а просто заблудился. Постоял у окна, глядя на улицу, где сейчас я мог бы увидеть себя через несколько лет — бегущего, с пустыми руками и холодным взглядом. И тут дверь открылась. Он вернулся. Гук был тем же, но каким-то изменённым. Легкая небрежность в его походке, слегка смущённое выражение, будто он действительно думал, что я не вернусь. Что меня здесь не будет. Но когда наши взгляды встретились, я понял — ничего не изменилось. Это было ожидаемо. – Ты… Ты вернулся. – его голос был сдержанным, но я знал, как ему сложно не сорваться, как он сейчас внутренне издевается над собой, пытаясь быть иьым со мной. Он и так знал, что я вернусь. Знал, потому что мы оба всегда это знали. Я молчал всегот несколько минут, но они казались мне вечностью. – Гуки… – я попытался сказать что-то, но слова застряли в горле. А он даже не захотел слушать меня, лишь подошел ко мне, слегка коснулся рукой моего плеча и ушел, оставив меня одного. Я сжимал руки в кулаках, кусал губы и жмурил глаза, лишь бы не заплакать вновь. Я так и не понял, почему вернулся. Не понял, почему меня тянуло к нему. Наверное, это и есть любовь. Любовь с шипами роз, которые Чонгук наверняка подарил еще одной пассии. А я навсегда так и останусь для него простой заменой его собаки и тем, кто разбавляет тишину в его доме. Это во всяком случае моя вина и моя ошибка. Я мог бы игнорировать его сообщения и звонки, но гребаному сердцу не прикажешь, а мозгу не докажешь. Я пришёл сюда на автомате. Словно сам сталь щенком, который не мог бы прожить без своего хозяина. Об меня вытирают ноги, а я возвращаюсь сюда вновь и вновь, надеясь на то, что дальше будет лучше. Что его отношение ко мне изменится. По-началу, родители старались вытащить меня из всего этого дерьма, но я сам погружался в него глубже, чем следовало. А потому в один момент просто оборвал с ними все контакты. Так же, как и со своими друзьями. Никто не знал где я и что я. Оно было и к лучшему. По крайней мере так думал только я.

***

Акт III. Линия разлома

Каждый день казался частью одного большого замкнутого круга. Он обнимал меня, будто я был частью его тела, и мне становилось тепло, хотя на самом деле холод проникал в самую душу. Я уже не мог понять, где заканчивается это тепло и начинается пустота. Каждый день он снова и снова приближался ко мне, его взгляд становился мягким, а слова — заботливыми. И хотя я знал, что это всего лишь иллюзия, что он снова и снова отходит и снова приходит, я не мог избавиться от этого ощущения, что я в ловушке. Он просто боялся, что я снова оставлю его одного. Чтот в его квартире просто не будет того привычного шума, который я создаю. Я не понимал, что происходит. Он и был тем самым Чонгуком, который почти не смотрел на меня, когда не было вокруг его нежности. Он был тем, кто холодно касался моей кожи, словно я был чужим, но когда мне становилось совсем тяжело, когда я терял себя в его обманчивых руках, он вдруг становился другим. Он гладил меня, прошептывал слова, которые я так хотел услышать, и было очень трудно понять — что это: простая игра, или настоящее сострадание? Или просто очередной способ заставить меня верить в него, когда я уже давно потерял возможность верить в себя? Я лежал ночью, глядя в темный потолок, пытаясь сосчитать дыхания, но это не помогало. Я не мог закрыть глаза, потому что они все время пытались увидеть его лицо, его взгляд. И когда я думал, что могу заснуть, что хотя бы на мгновение моя душа отдохнет, меня снова охватывала тревога. Панические атаки становились всё чаще. Я просыпался ночью в холодном поту, с сердцем, бешено колотящимся в груди. Понимание того, что не могу контролировать своё тело, что я — не хозяин себе, ломало меня. Я терял время, терял самоуважение, но больше всего — я терял чувство реальности. Он был рядом, но не был со мной. Он смотрел на меня, как на кого-то, кто приносит удобство, кто заполняет пустоту. Но это не любовь, я знал это. Это не было даже привязанностью, хотя мне казалось, что когда он меня касался, я видел в его глазах отражение той боли, которую я чувствовал. Или это было всего лишь моё собственное отражение, и я сам искал его в нём? Я не знал, как себя спасти. Внутри меня что-то кричало, что я не должен молчать, что я должен сказать ему, что это не нормально, что я не должен быть с ним так. Но я не мог найти силы. Я не мог понять, что мне нужно — чтобы он ушел, чтобы я ушёл, или чтобы мы наконец нашли выход из этого лабиринта. Но он не оставил мне выбора. Я взял ручку и начал писать, будто слова были единственным способом остаться собой. Я писал ему всё, что было на сердце, хотя знал, что он никогда этого не прочитает. Это было нужно только мне — как последний крик в тёмной комнате, где нет света. «Гуки… не знаю, как больше жить в этом. Ты говоришь, что дорожишь мной, но я уже не могу понять, что это. Я хочему, чтобы ты любил меня, а не дорожил мной. Ты становишься всё ближе, но чем больше ты ко мне подходишь, тем дальше я от тебя. Я не знаю, когда я потерял себя, но чувствую, что ты меня забываешь, что мне не место рядом с тобой, что я — не тот, кого ты хочешь. Ты мне не говоришь этого, но я чувствую это… Я умираю от этого молчания и твоей заботы, потому что она не спасает меня. Она только разрывает меня на части…» Я писал, пока слёзы не замкнулись в сухой цепи, пока не устал от своих слов. Я больше не знал, как жить. Я не знал, что будет дальше, но я знал, что не смогу больше вернуться. Когда он подошел ко мне в тот же вечер, я почувствовал — это было последнее. Он стоял, как всегда, обыденно. Его взгляд был пустым, его улыбка — натянутой. Он сказал что-то о том, что собирается поехать куда-то на пару дней. Не о том, что мне нужно вернуться в его жизнь, не о том, что он что-то изменит. Просто: «Я поеду. Мне нужно немного времени.» Тихо, спокойно, как будто в его жизни не происходило ничего. Я почувствовал, как что-то в моей груди сжалось, но я не знал, как выразить свою боль. Это был последний удар. Я молчал. — Ты понял? — он сказал, но не ждал ответа. Я кивнул, но внутри меня все разваливалось. Я вышел на крышу. Тот же город. Та же ночь. Тот же воздух. Но теперь все казалось чужим. Я стоял на краю, стиснув письмо в руках, будто это было последнее, что оставалось у меня. Слова на бумаге были такими, как я чувствовал, такими, как я никогда не мог бы произнести вслух. Я смотрел вниз, в темную бездну города, где огни тускло мерцали, как огоньки свечей в ночной тишине. Город был живым, и я был частью его, но мне казалось, что я существую в другом месте. Здесь, на краю, где каждое движение могло стать последним. Я вздохнул, склонив голову, и снова почувствовал, как в груди сжимаются цепи отчаяния. Я держал письмо в руках, как единственную оставшуюся связь с тем, что я знал, что любил. Последний крик изнутри. «Гуки… Я не знаю, кто я без тебя. И, возможно, мне никогда не удастся понять, почему я так цеплялся за тебя. Ты был всем для меня. Ты был тем, что я искал, тем, кто был рядом, когда мне было темно. И вот я стою здесь, один. Навсегда.» Я застыл на несколько мгновений, а потом достал ручку из заднего кармана джинс и продолжил писать, как будто мне нужно было освободиться от боли, которая переполняла меня. «Ты никогда не говорил мне, что любишь меня. Ты не сказал этого, хотя я ждал, я искал в тебе этот ответ, я надеялся, что ты когда-нибудь, в какой-то момент, откроешь мне свою душу. Но ты всегда был молчаливым, холодным, будто я — не тот, кого ты хочешь видеть рядом. Я всё равно продолжал тянуться, как идиот. Я продолжал верить в тебя, верить в нас… Но, Гуки, ты никогда не позволял мне быть частью твоей жизни по-настоящему. Ты говоришь, что всё будет хорошо, что ты заботишься, но я не чувствую этого. Не чувствую твоей любви. Ты никогда не рассказал мне о том, что на самом деле чувствуешь. Я так и не узнал, любишь ли ты меня. Я прошу тебя, Гуки… скажи мне правду. Расскажи мне, хотя бы один раз, о своих чувствах. Скажи мне, что это не было просто игрой. Я не могу больше жить с этим незнанием.» Я поднес письмо к губам, но не смог его поцеловать, как когда-то мечтал. Не мог, потому что все это было разрушено. Вся наша история была разбита на куски, как осколки зеркала, и я не мог больше собирать их. Всё, что оставалось, — это пустота, в которую я уже погружался. Я медленно отпустил письмо. Его унесло ветером. И в этот момент я понял: я больше не жду. Я больше не ищу его и не ищу себя. Передо мной лишь ночной город, высота и я подобно птице должен расправить истерзанные крылья и лететь дальше. Я стоял, глядя, как письмо исчезает в темном небе, растворяется в пустоте, как и все, что связывало меня с этим местом, с этим человеком. Ветер шелестел в ушах, но я не чувствовал его. Всё стало холодным. Я не знал, что теперь делать, куда идти. Я больше не знал, кто я, или кто был я, когда был с ним. Все смазалось, как размытые линии на старом снимке, о котором я теперь забывал. Я сделал шаг вперёд, и мир на мгновение исчез. В воздухе застыла тишина, а на губах дрожащей улыбкой застыла всего одна мысль: это конец. Без боли, без страха, без сожалений. Только пустота. Всё случилось мгновенно — один прыжок, один резкий удар. И вот, всё, что было, всё, что оставалось, исчезло. Не было ни боли, ни воздуха, ни земной тяжести. Не было этой любви, не было его. Я больше не существую. Зато существует Чонгук, который прямо сейчас проводит время с другой.