Исповедь Падших: Беседы у Бездны

(Голос Вельзевула) Садись. Нет, не на стул — на блюдо. Чувствуешь, как края впиваются в бока? Неудобно? Зато честно. Видишь этот пирог? Он из мяса, сахара и чьих-то несбывшихся мечтаний. Отрежь кусок. Нет, не вилкой — руками. Ты ведь любишь брать больше, чем можешь унести, да? Ты пришёл узнать о чревоугодии? Не притворяйся невинным. Ты уже знаешь его вкус. Это сладость, что прилипает к зубам, когда ты глотаешь чужое внимание. Это тяжесть в животе после того, как впихнул в себя чужую любовь, как в переполненный шкаф. Дай мне свою ладонь. Нет, ту, что дрожит, когда ты видишь «последний кусок». Чувствуешь шрамы? Это не ожоги. Это следы зубов — тех, что грызли твою душу, пока ты жевал воздух. Хочешь историю? Тогда слушай: Чревоугодие — это не про еду. Это ритуал — бег по кругу, где финишная черта — твоя собственная глотка. Но я не буду рассказывать. Я покажу. Закрой глаза. Представь, что ты стоишь перед зеркалом. Ты откусываешь кусок — отражение толстеет, а ты худеешь. Откусываешь ещё — теперь ты прозрачен. Открой глаза. Видишь? ...видишь, как легко исчезнуть, став всем и ничем? Готов? Чревоугодие — это не голод. Это пропасть, которую ты закидываешь обломками мира, пока они не поглотят тебя целиком. Послушай о короле, который съел своё королевство, но так и не наелся. Его звали Горан. В детстве он был третьим сыном — тощим, как щепка, с рёбрами, проступавшими сквозь кожу. Его отец, король-воин, швырнул ему однажды в лицо кость: «Съешь, если хочешь выжить». Горан грыз её три дня, пока не остались лишь осколки, режущие десны. С тех пор он боялся пустоты. Когда старшие братья погибли в битвах, Горан унаследовал трон. Его королевство ломилось от богатств: поля пшеницы, реки вина, сады, где плоды падали в руки, словно молясь: «Съешь меня». Но чем больше он ел, тем шире зияла внутри дыра. Я явился ему в облике Шута — толстяка с лицом младенца и пальцами, липкими от мёда. «Почему ешь, король? — спросил я, пожирая целую индейку. — Ты же не голоден.» Он ответил, вытирая жир с подбородка: «Я боюсь тишины. Когда я жую, она не слышна.» Сделка была сладка. Я подарил ему Золотой Желудок — сосуд без дна, звонкий, как колокол. «Теперь ты можешь есть что угодно, — прошептал я. — Даже то, что не съедобно. Даже то, что не твоё.» Сначала он пожирал пиры. Горы мяса, фонтаны шоколада, торты в рост человека. Потом — фамильные портреты. «Предки должны быть внутри меня,— бормотал он, сдирая краски зубами. — Иначе я неполный.» Потом пришёл черёд трона. Он отламывал золотые инкрустации, жевал бархат, глотал рубины. Через его кожу просвечивали сокровища — словно рыбьи кости в брюхе чайки. Они называют это властью. Какая глупость. Власть — это когда ты контролируешь голод. Горан же стал рабом своего. Его жена, королева Лира, пыталась остановить его: «Ты убиваешь нас! — кричала она, вырывая из его рук блюдо с жареными лебедями. Он съел её браслет. Потом — платье. Потом… *её саму*. «Ты теперь часть меня, — булькал он, выплёвывая прядь её волос. Чревоугодие — это не физиология. Это религия. Он пожирал города. Замки. Леса. Его желудок растягивался, как вселенная, а тело истончалось, превращаясь в пергамент, на котором были видны все его жертвы — переваренные, спрессованные, но всё ещё кричащие. «Ты стал богом, — шептал я, поднося ему кубок с расплавленным золотом. — Богом пустоты.» Они нашли его в подземелье. Он сидел, обхватив колени, на полу из обглоданных костей. Его тело — прозрачный пузырь, набитый сокровищами, оружием, обрывками писем. «Где моё королевство? — булькал он, выплёвывая зуб. Я провёл рукой по его животу, где метались тени съеденных подданных: «Ты стал им. Разве не этого хотел?» Ты спросишь: где моя вина? Я не заставлял его глотать. Я лишь напомнил, что пустота — единственное, что нельзя заполнить. А ты? Разве не жуёшь чужую любовь, славу, время — лишь бы не услышать тишину в своей груди? «Чревоугодие — это не обжорство. Это пляска на краю могилы, где каждый шаг — попытка заглушить эхо собственного сердца». — Выцарапано на серебряном блюде в тронном зале