Humanity

***

Все они — нелюди. Он прижимает к себе уже охладевшее тело брата и смотрит — в глазах больше нет страха. Только ненависть, перемешанная с болью. С пересохших, потрескавшихся губ срывается истеричным смешком: «Звери». Он не помнит, сколько времени находится в этом месте и, кажется, даже не помнит собственного имени — лишь имя брата стучит в мозгу, не выветривается, не уходит. Убили, истерзали, довели — не пожалели. Им всё равно на эту трагедию — это для него трагедия, для них — пустяк. Всё также пьют вино и веселятся. Чёртовы немцы. Дни тянутся за днями. Тела Сиэля больше нет — забрали и, скорее всего, даже не закопали: кинули в какую-нибудь яму, предназначенную для этого. Сиэля нет. Больше нет. Но он всё равно продолжает слышать его голос, видеть его глаза — он повсюду, он здесь. Сиэль не умер... Умер. Он закрывает глаза. Правда тяжка, её не хочется принимать, но он сейчас — один. И с этим ничего не сделаешь. Он хочет умереть, но ещё больше — выжить. Назло всем этим тварям. И он, превозмогая боль, продолжает просыпаться по утрам? или вечерам? нет счёта времени. Увы. А затем вдруг приходит Он. Его сапоги стучат жёстко, а глаза сверкают безжалостным огнём — и ему должно быть страшно. Но он не боится. Он вцепляется в прутья клетки и вглядывается: чёрные пряди, форма сс-овца, холодная ухмылка. Похож на пса. Да, чёрная русская борзая. У них с Сиэлем была такая. В прошлой жизни. Этот господин смотрит брезгливо — и это неожиданно вселяет надежду. Кричит, что-то кричит на немецком — злобно, словно отчитывая всех остальных. Он испускает короткий смешок. И их взгляды пересекаются. Он — грязный, немытый, худой — смотрит гордо и не прячет глаза. Они у него синие-синие. Как небо. Только потускневшее, стёртое небо. Офицер хмыкает, и он почему-то уже знает — его спасут. Он впервые не вздрагивает от выстрелов — хотя их много. И крови тоже очень-очень много. Но ему это нравится. Мужчина убивает быстро, без прелюдий. Убивает их — убивших его брата, издевающихся над ним самим. Убивает зверей. И, легко выломав замок клетки, поднимает исхудавшего его на руки. Спрашивает на английском — и даже почти без акцента: — Как тебя зовут, ангельское создание? — голос его горяч, словно мужчина пришёл сюда прямиком из Ада — и, судя по тому, что одет он в форму сс-овца, так и есть. Но он прижимается к своему спасителю, больше не трясётся и, подумав — всего пару вечностей — шепчет: — Сиэль. Глаза мужчины сверкают так, будто он знает правду, но он лишь кивает: — Больше тебя никто не тронет. Я тебя забираю. Всё будет хорошо. И ему впервые не хочется думать о завтрашнем дне. Господину хочется верить, но он всё равно — из последних сил — стараясь быть грозным, хрипит: — Если ты обманешь меня, я убью тебя. Офицер беззлобно смеётся, но ему уже неважно — на чужих, внезапно спасших его руках, он засыпает. Сегодня хочется поверить в человечность немца. А завтра он со всем обязательно ещё разберётся.