Расскажи мне о любви

      Его просят рассказать о любви.       Внезапно — с треском чего-то бьющегося внутри и натянутой улыбкой. Привычной, въевшейся в нутро, самой отвратительно приторной, хрустом на зубах отдающей в черепную коробку.       Мужчина в возрасте, чей вид оставляет желать лучшего. Надутый от чувства собственной важности, превышающей любую допустимую концентрацию, вызывает глухое огромное ничего, кроме желания исчезнуть самому с наискучнейшего собрания акционеров и его с собой прихватить, потеряв в процессе где-то в стратосфере Пир-Пойнта.       Топаз, за чьи плечи приходится ухватиться и не упасть, понимающая больше, чем нормальным людям положено понимать и вникать, прикусывает язык от едкого комментария и старается не заткнуть чужой рот нетривиальным выстрелом в грудь, когда можно приставить дуло к виску и размазать мозги по неприлично дорогому мрамору, — поздно.       Авантюрин молчит.       Что в те дни, что сейчас мало что меняется. Ничего, на самом деле, не имеет смысла. От вопроса, поставленного ребром поперёк горла кучей прописанных психиатром таблеток, в чью пользу с трудом верится — эффект плацебо бессилен в нынешнем состоянии, когда видеть кого-то хочется в последнюю очередь и контактировать с проклятым социумом на постоянке, играя в погорелый театр с отточенным совершенством.       Правило трёх «Не», вырезанное на подкорке мозга ещё давно: не видеть очевидное, притворяясь глупым для кого угодно, и урвать себе лакомый кусочек из-под носа зевак, не слушать гуляющие по отделам офиса сплетни о нём, и не чувствовать того, что убивает изощрённее электрического стула и сильнее вовсе не делает.       Мир собственный в бреду сужается световым кольцом, хороня под бетонной плитой обрушившегося потолка, из пересохшего горла вырывается хрипло вежливая чушь, скатившаяся всё-таки до «Отъебись, пока я не урезал финансирование ещё на сорок восемь процентов», заставившая клерка пристыжённо замолчать. Но в блеклом взгляде улавливается недоумение и проблеск обиды.       Опять же, не вызывающие ничего в глубине души, просто плевать, как на пустое место, кем этот безликий и приходится. Лицо не запомнится, про него не вспомнишь минуты через три, а на бумаге будет мелькать только невзрачное имя. Ни колыхания совести, давно уснувшей беспробудно под седативными и побочными эффектами нейролептиков в виде тремора конечностей и приходов сонливости. Просто ничего, что распотрошило бы старые раны, вскрыло уродливые рубцы на шитом белыми нитками сердце и проявило на плёнке перед глазами одного конкретного человека, для кого целый мир сжечь не жалко.       Он мог, разумеется, отшутиться, как всегда, или дать разобраться Топаз, умеющей обращаться со словами не хуже. Но не стал. Любовь в понимании каждого ощущается по-своему. И для Авантюрина, вероятно, имеет свой сакральный смысл.       Момент отрицания упущен целых четыре вечности назад. Из девяти кошачьих жизней на весах восемь с половиной и целая растоптанная под грубыми ботинками исполинская радость, на чьём месте сейчас — ошмётки гниющего нутра.       Так бывает, когда веришь настолько сильно в человека, зацикливаясь на конкретной личности, привязывая себя канатом намертво, а взамен получаешь по лицу жгучим маревом даже в самую морозную зиму.       Для него любовь — это не цветы, конфеты и мягкие мишки в клишированных оттенках розового и сиреневого. Не дешёвые сцены из драмы, где двое плачут от счастья и мирятся на любой удобной поверхности после ссоры.       Это всё не имеет никакого смысла давно, умерев с бабочками в животе, множится в мыслях на ноль и хрустит на зубах эмалью и приторностью, какую сменит горечь спустя секунд пять, а в гортани застрянет частичка крыла тем самым комом из-за прокуренных забитых лёгких.       Возможно, целую вечность назад ему было карикатурно ярко, неестественно светло и громко, тона всех оттенков радуги на протяжении всей прошлой жизни — контрасты зелёно-розового с примесью солнечного.       Карета того самого возвышенного, вылизанного идеала, была настоящей, связующей ниточкой с кем-то вроде Веритаса, оставленного на краю кровати в свой единственный выходной, а после полуночи вместе с иллюзорными дворцами за стёклами розовых очков превратилась в психбольницу и белые давящие стены кабинета, больше не ощущающегося таким ценным, скорее — тошнотворным до припадков истерики.       Построить можно новый или переехать в другое здание. Возвести дворец на обломках старого заново, да только сил не хватит — их просто больше нет. Небытие никого не жалеет, высосав всю радость за время пребывания там, несколько месяцев в пустоте и кромешной тьме извратив до настоящего кошмара, приходящего по ночам вот уже больше полугода с момента освобождения оттуда. Поэтому нейролептики приносят своеобразное спасение, глушат галлюцинации и бред и так не искажают реальность в приглушённых тонах, делая её темнее и… Терпимее, что ли.       Под таблетками не хочется кричать, звать на помощь и цепляться за ускользающую по капле жизнь, поставленную на кон размеренного будущего. Под ними не хочется ничего: не видеть, не слышать, не чувствовать, воспроизводя на повторе пластинку из прошлого как спасительную соломинку. Только картинки в блюре созерцать и неестественно молчать, выбирая из всех возможных вариантов непривычную тишину и собственный мирок с мягкими стенами.       Дело не в угнетающих и без того спутанную психику таблетках. Дело в определённом человеке. Всегда так было и будет. Подобно магнитам, люди притягиваются друг к другу, создают персональный райский уголок и также расходятся со временем, не имеющим привычки жалеть и калечить истерзанные расставанием клочки штопанной души сильнее, чем то необходимо для регенерации тонкой материи.       Для него любовь — шрамы на запястьях под шёлковой рубашкой, не достойные романтизации и идеализирования, но поцелуи чужие-родные на них ощущаются самыми болезненными до слёз в уголках глаз, слипающихся от сидения за документами в одном положении, отчего спина ноет постоянно, словно отвалится в скором времени.       Секрет Авантюриновой любви прост и понятен. Его, на самом деле, нет — ни тайны, ни сокровенности, ни ощутимого толчка от взорванной на краю космоса галактики, бывшей когда-то родным домом до холокоста и отвернувшейся от авгинов Троеокой Гаятры, напоследок благословившей безграничной удачей лишь его одного, не позволяющей умереть вот так под прессом из моральной расчленёнки и отсутствия снов без кошмаров с дополнительным валуном на душе, не становящимся меньше.       Любовь — это когда повсюду и везде флюиды чувства летают, но искать её смысла большого нет в фильмах за экраном: придёт сама со временем, и не такая уж она красочная, как в ноутбуке. Более сложная, более реальная, более болезненная в случае привязанности намертво, способная разъебать на токсины, пока находишь утешение разбитым в кровь лицом в бежевом пальто и никакого осуждения не получаешь.       Когда приходишь уставший и заёбанный, вваливаешься в квартиру и уже знаешь, что вместо целого серого «ничего» и холода пустоты станешь придатком кровати под навалившимся сверху телом. Таким тёплым и приятным, аж начинает кружиться голова и греть внутри и снаружи слабое свечение, видимое сердцем и чувствуемое душой под ранящие без ножа поцелуи и крепкую хватку в волосах.       Его, Веритаса, тоже можно назвать «домом», потеряться в нём среди собственного мира, делимого на двоих в восемнадцати квадратных метрах, и просто забыть о какой-то работе и катящейся под откос жизни, карьере и всём остальном, что было важным.       Когда-то, вечность назад, а сейчас растворилось в забвении вместе с воспоминаниями о Сигонии. Кто о ней думает? Кто помнит? Да никто. Никому, кроме него, не нужно, да и Авантюрину больше, в целом, не больно, если тема заходит про стёртую с лица народа планету. Сразу вспоминается кулон матери и отцовская рубашка, заляпанная кровью и разводами слёз, хранятся которые на глубине коробки в самом дальнем ящике вместе с сестринской любовью, слабо греющей сквозь года, проведённые в Корпорации под протекцией Яшмы.       Возможно, дело в коаксиле, притупляющем что-то в мозговых оболочках особенно сильно. Сложные медицинские термины не задерживаются в памяти надолго, Авантюрин лениво отвечает на поцелуй, млея и практически растекаясь лужей под лаской и трепетом, пальцы в тёмных волосах путая и притягивая ближе, насколько позволяет пространство между ними, и без того — плотное кольцо и ничего кроме. Потому что хочется быть ближе к человеку и не думать о том, что будет через час или завтра.       Только больше касаний и отпечатков любви на теле. Чтобы не только под никотином и вынужденными препаратами желание просыпаться напрочь не отпадало, даже если Веритас привычно прижимает к сердцу, как котёнка, до слёз выворачивая все внутренности наружу, вытирая солёные кристаллики кончиками пальцев с кожи и обещая, что всё наладится и счастье найдёт Авантюрина обязательно.       И пусть даже не с ним, без него и без блядской сердечной крошки вдобавок к порушенной нервной системе и расстройствам в медицинской карте.       Без Веритаса всё равно не так, как раньше. Всё не так. Без учёного из Гильдии больше обычного швыряет в пропасть и тянет размозжить череп об асфальт и стесать костяшки о кирпич, без сожалений и с лёгкостью лечь рядом на мокрый тротуар с разводами мела и бензина в лужах, переплетая чужие пальцы, поглаживающие его собственные в молчаливом жесте обещания оставаться рядом, а не только болью в венах.       Не всё равно.       Не всё равно на блюр из-за побочки в глазах, на офис в утреннем сиянии сквозь витраж в те моменты, когда у Веритаса не выходной на краю кровати. Всё равно на то, что подумают другие, увидев за воротником засосы и идентичные отпечатки на учёном в соседнем кабинете, и не нужно тогда складывать два и два, чтобы получить очевидное.       Авантюрину не безразличен начатый с нуля день, по-прежнему ударяет током мысль «лучше бы не просыпался», и так бесконечно-вечно в калейдоскопе понедельника и ругани, пролетающие над головой годовые отчёты сотрудников, выскользнувшие из рук Алмаза из-за пробежавшего под ногами Намби и кинувшейся за ним следом разъярённой Топаз.       С — стабильность, с кое-где мелькающими проблесками света, вызывающего крошечный намёк на улыбку, не меркнувшую от взгляда на соседнее здание офиса, уходящего шпилем в небо этажей на сто сорок, рождающую самоубийц с понедельника по выходные, но Авантюрина больше туда отчего-то не тянет.       Его попросят рассказать о любви снова. Когда-нибудь. И, возможно, нужный ответ родится в голове и сорвётся с языка. Потому что невозможно описать это чувство чем-то одним, для каждого человека в ней заложен собственный смысл.       Для Авантюрина любовь — тишина в присутствии того, с кем никакие слова не нужны.       Ему просто тихо и так по-настоящему впервые за долгое время.