Освобождение

Зовавы позовут вас, как и полунебесные оттудни.

Минавы расскажут вам, кем вы были некогда.

Бытавы — кто вы, бывавы — кем вы могли быть.

Малюты утроги и утравы расскажут, кем будете.

Никогдавли пройдут, как тихое сновидение.

Алексей Кручёных, Победа над солнцем

“...Уважаемые граждане! Сохраняйте спокойствие! Если вы почувствовали, что ваше сознание отделяется от Единства, просим вас тем не менее оставаться с нами. За распространение шокирующих кадров внутри Единства последует незамедлительное удаление… Подлинность найденной картины Чёрный квадрат устанавливается…” 

4. 

За сто четыре минуты до обнаружения картины…

      Мизерные капсулы сознания, осколки тёмного стекла, носились по Объединению в хаосе едино и слаженно, истошно мурмурировали, действовали на измученный мозг Модеопа. Сознание Единства агитировало всех Вне к ним присоединиться:        “Нет преступности! Нет конфликтам! Нет разрозненности!”        “Нет искусству...”— понимал Модеоп. В новом мире искусство лишь символ! Но скоро и это изменится. Когда не останется никого с собственным сознанием и искусство запретят за разжигание конфликтов. Они давно уже этого хотят, проклятое Управление!       Чёрный квадрат смотрел на Модеопа с мольберта. А чёрные пятна, измаравшие его ладони, гипнотизировали. Модеоп выронил кисточку, когда перед глазами появились и начали разрастаться чёрные пятна. Картина готова… Почти готова… Картина, ради которой можно и умереть.       Модеопа поглощали сомнения, жрали его с костями. Он облизал указательный палец, слизывая краску. Ещё раз. Ещё раз. И укусил, надеясь получить больше краски, больше достоверности, больше таланта. Киноварь смешалась с антрацитом — уникальная, не похожая ни на что смесь. Единственная в новом мире краска!        Бордовые капли стекали по подбородку, когда Модеоп кусал себя сильнее. Ошмётки грязи — на самом деле ценной краски, — и яркий акцент. То, что нужно для великой картины. Пальцы, ладони, запястья пронзала боль, но одержимость была сильнее. И на холсте отпечатались её следы.        Модеоп поедал себя, раскрашенного чёрной краской, становился талантливее. Перед глазами плыла тьма.        “Картина закончена…” — подумал Модеоп съедая себя поедом и провалился во тьму. Новый символ нового мира сулил освобождение…       На грани сознания, перед самой пучиной мрака, художник услышал, как исходившая треском сломанная голосовая помощница сообщила:        — Месь-..е, охран…ная систе-ем…а на…рушен… корп…с Управления за-а-...пращ-шивает вх…д. 

3.

За десять дней до обнаружения картины…

      — Ме-есье, в-вы гото-о...вы к... сегод-няшне-е...й встр-ече? — напомнила голосовая помощница, назвав предстоящий подпольный аукцион всего лишь “встречей”.        Модеоп был готов — он плотно заворачивал две новые картины, что написал за эту декаду. Сегодня он намеревался получить хорошие средства.        “По крайней мере, этого хватит, чтобы докупить краску…” — подумал Модеоп, доставая из хранилища голографические очки, скрывающие личность — без них на аукцион не попасть.        Закрытый зал, в котором обыкновенно проходили подпольные аукционы, находился на самой окраине Объединения — недалеко от места, где Модеоп снимал свою каморку. Добираться пришлось лифтами, ведь средств на аппарат у художника не было и в помине. Синтетический плащ порядком запылился, а рука устала от тяжёлых подрамников — Модеоп опаздывал.       Крысы разбегались от шума его шагов, а жители окраин, такие же полутени, наречённые Управлением как Вне, косились на него, хотя принимали, похоже, за своего, отчего Модеопу становилось тошно. Он прибыл к началу. В проёме зала его встретили роботы.        Активировав очки, Модеоп разместился на обтянутом синтетикой стуле в полутёмном зале. На подсвеченном пьедестале в центре было пока ещё пусто. Тёмные фигуры, замершие на рядах кресел, почти не переговаривались — в нынешнее время это куда опаснее, чем раньше. Теперь, когда над всеми ними нависла тень закона о запрете искусства.        Лот №6, его картина “Антрацитовая настурция” был встречен прохладно, но всё же куплен кем-то с дальнего ряда — Модеоп не обернулся посмотреть, кому же ушла его работа. Вторая написанная им картина “Победа чёрного солнца” была встречена намного удачнее — несколько смутно знакомых Модеопу коллекционеров с азартом отсвечивали табличками со всё увеличивающейся ценой.        “Возможно, хватит и на краску, и даже обновить инструменты”, — заключил Модеоп и коротко улыбнулся. Оставшееся время аукциона художник пропустил, уйдя глубоко в свои мысли — ему не было дело до других картин и прочих произведений искусства, редких книг или оружия. А общаться с оживившимися коллекционерами и прочей публикой не было никакого желания.        После аукциона вырученные средства были выплачены без учёта комиссии. Весьма хорошие средства. Модеопу не терпелось вернуться домой и вновь приступить к работе. Его ждал Чёрный квадрат.        — Постой-ка, приятель. Хочу узнать, как продвигается работа… Ну, над нашим делом. Всё в норме? Хватает на краску? Может, нужна помощь с доставкой материалов? Я помогу... Через свои источники.       — Нет-нет, я всё… сам.       — Ну и отлично! Послушай, не хочу тебя торопить, но ходят слухи… Просто предупреждаю.        — Я работаю.        — Ладно-ладно, приятель. Обращайся, если что вдруг.        — Это всё?        — Конечно, приятель… Хотя постой-ка. Твоя картина про солнце. Это наша самая удачная сделка за последнее время. Ко мне уже подходил тот тип, узнавал, есть ли возможность заказать авторскую реплику. Ты как, потянешь?        — Хотят мою картину?        — Это я и сказал, приятель. Так что?        — Мне нужно подумать, — бросил Модеоп. Годарт на эти слова лишь скривил лицо, как обычно делал это, когда художник проявлял ненужную, по его мнению, скромность граничащую с глупостью.        Модеоп развернулся, чтобы покинуть коллекционера. Но застыл в проёме, вспомнив то, о чём давно хотел спросить. Годарт — его единственный источник информации о других членах тёмного общества, знакомства разводить в их ситуации опасно.        — Ты слышал что-то о… Жильи?        — Хороший был художник. Приятель, ты же в курсе, что он…       — Да. И я спрашиваю, как он. Он никогда не разделял взглядов на Единство, это всё произошло так неожиданно.        — Но и тёмным он не был. Вы, творцы, просто проклятые одержимцы, вот и всё. Сегодня на уме одно, завтра другое. Раз — Квадрата нет, два — поехала крыша. Но у тебя же, приятель, мозгов побольше? Или ты собрался за ним?       — Нет. Уже нет.        — Верно! Разживёмся средствами… Да даже твои картины кому-то уже интересны. Так что даже не думай сдаваться, приятель.       “И правда, — подумал Модеоп, — раз хотят покупать мои картины, мои авторские картины, то почему я всё равно так одержим написанием реплики, сулящей мне удаление…”       Но Модеоп острее чувствовал подступающую одержимость. Он глотал чёрную краску. 

2.

За четыре декады и один час до обнаружения картины…

      — Категорически. Я и слышать не хочу о том, что ты предлагаешь.       — Приятель, ну ты невыносим! Считаешь себя белым, хоть и погряз среди нас. Презираешь меня, а у самого руки по локоть в чёрном.       — Я пишу картины! Я не такой, как ты! — Модеоп отвернулся от мольберта, оставив на полотне точный чёрный очерк.        — Будь ты хоть четырежды творец, Управлению мы не нужны. Плевать, торгуешь ты оружием или пишешь картины, ты всё равно Вне. С собственным сознанием.        — И никогда не откажусь от него! Я буду творить и…        — Сдохнешь в нищете, — хмыкнул Годарт и кивнул на ящики с краской, — Потратив на краски последние средства и не услышав, как А оповещает о том, что по твоё тело пришло Управление.        — Ты ошибаешься, если думаешь, что я не знаю. Я давно уже смирился. Но то, что ты предлагаешь…! — Модеоп упрямо пилил аукционера взглядом.        — Продолжишь бормотать, точно Единство в День Создания, или, наконец, выслушаешь, что же я тебе предлагаю?       — Преступление. Ты предлагаешь мне написать подделку картины четырёхсотлетней давности, единственной разрешённой картины во всём Объединении.        — До недавнего времени…        — И выдать её за подлинник! И ради чего? Ради средств? Чтобы прикупить себе новую внешнюю голограмму, снять апартаменты в центре, заменить роботизированную конечность?       Годарт усмехнулся. Он подозвал свою компаньонку и принял от неё курительную электротрубку. Дым заполнил небольшую мастерскую, скрывая грязь, а сигаретный запах перемешался с запахами масла и ацетона.        — Как мало тебе нужно для жизни… Так, или иначе, тот, кто отвергает свет, вынужден ступить во тьму. Подумай, что ты сможешь получить кроме средств, написав эту картину.       “Что? Удаление разве что...” — подумал Модеоп, отворачиваясь к мольберту. Взгляд его сам собой притянулся к панорамному окну, за которым жались друг к другу каменные исполины, щерились темнеющими окнами и путались проводами. Острые пики, точно гнилые зубы, топорщатся вверх. Освобождение.       — Радостно думать, будто ты считаешь, что я способен написать хорошую подделку, — сказал Модеоп.       — Да брось, приятель. Квадрат же давно никто не видел, вряд ли есть хоть один эксперт, способный оценить подлинность.       — Среди тёмных коллекционеров найдётся не один…       — Это я беру на себя. Мы обойдёмся без рисков. У меня уже есть покупатель. Покупатель из Единства, — Годарт поднялся и прошаркал к мольберту, замерев за спиной Модеопа. Новый подмалёвок был хорош.       — Мне нужно подумать над этим.       — Не тороплю, — согласился аукционер.       “Не сошёл ли я с ума вслед за Жильи, если решил, что мне по силам написать репродукцию… Выдать её за оригинал”, — спрашивал себя Модеоп и не находил ответ.        Он окунал синтетическую кисть в натуральную антрацитовую краску, делал мазок новой картины на подмалёвке. Руки, которыми он стирал неудачный штрих, пачкались чёрной краской. Он слизывал краску с пальцев. Натуральная… Какой не бывает инъекционная пища.        Он зачерпывал безумно дорогую антрацитовую краску ладонью, вылизывал руки, пачкая губы и подбородок, Модеоп наполнял инъекционные пищевые шприцы краской и вводил себе.       Никакой жёлтой краски! Ведь в мире, облицованном лоском, есть грязь. Есть чёрный цвет без чувств и прикрас.       Голосовая помощница сообщила, что доставлено официальное сообщение от Единства. Вскрыв капсулу, Модеоп в очередной раз поморщился:       “Уважаемый гражданин! Мы с удовольствием сообщаем вам, что вам предоставлено разрешение на присоединение к Единству сознания. Для дальнейших инструкций необходимо появиться в корпусе Управления не позднее…”       И длинный список с привилегиями граждан, объединённых Единством. Достойная высокооплачиваемая работа, полностью предоставляемая страховка всего тела и имущества, скидка на покупку роботов-компаньонов.       — Главное, отдайте нам свою волю… — подвёл итог про себя Модеоп.       Мир без преступности — да. Мир без сознательности и индивидуальности — тоже да.       И если ты не подключён к общественному сознанию, ты никто. Никто для нового мира. Художник или преступник, творец или проститутка — ты никто, пока у тебя есть собственное сознание.       Модеоп решил для себя ещё очень давно — объединённое сознание не для него. В мире, где нет искусства, он будет творцом. Плевать ему на Управление, на грёбаную пропаганду, на вынужденную жизнь в нищете. Но как же ему жить в мире, где не для кого творить…

1.

За четыре декады и десять часов до обнаружения картины…

      Модеоп взялся за синтетические кисти, оставленные у мольберта. Стоило ему сделать несколько штрихов, как голосовая помощница помешала: “К вам по-по…сетитель, э-то Жильи…” — сообщила она и затихла.       Модеоп не хотел прерваться, продолжая чётко набрасывать эскиз. Шагов не было слышно.       — Пусть заходит, А, впусти его!       Ответа не последовало, ржавые невнятные шорохи из динамиков. Модеоп решил сам выйти к гостю и узнать, в чём дело.       Когда Модеоп появился у проёма, Жильи замахал ему, предупреждая о чём-то. На глазах у него была повязана плотная чёрная ткань.        — Я пока не знаю, что они уже видят, а что — нет, так что лучше перестраховаться. Я пришёл попрощаться, — и на его губах появилась вымученная натянутая улыбка.       — Жильи… — в горле мгновенно пересохло. Руки, измазанные чёрной краской, сами собой сжались в кулаки. — Как же так? Ты теперь… в Единстве?       — Я только начал вступление. Прости, да. Это сложно! Я хотел…       — Куда уж сложнее. И почему? Не ты ли утверждал, что Единство будет гореть в ненависти тех, у кого ещё остался собственный голос? Не ты ли? — он сорвался. Обессиленно упал в проходе, измазав краской глаза, когда закрывал их руками.       — Я не смог. Ты разве не знаешь о Квадрате и новом законе? — Жильи не злился и не отрицал, спрашивал сухо.       Модеоп перебил:       — И почему сейчас? Ведь ещё вчера… Но Модеоп не успел договорить, и Жильи не успел ответить — всё его тело пробила дрожь. Чёрная повязка на глазах едва не слетела — так сильно он дёрнул головой, — а через минуту всё его тело вытянулось. Стало будто бы металлическим телом робота.       — Подключение к сознанию Единства прошло успешно! С этой минуты всё, что видите и слышите вы, — так или иначе видит и слышит общественность. Добро пожаловать в Единство, — голос Управления исходил изо рта Жильи, слышался инородно и напряжённо. Мизерная капсула выплюнулась из его уха.       Модеоп на секунду задумался, не могли ли его хорошего приятеля, рукопожатного в их неоднозначной тёмной среде художника, принудить к вступлению в Единство.        Ему пришлось вытолкать Жильи из апартаментов и настроить систему охраны. Попрощаться так и не вышло. Вне не общаются — не прощаются с Единством.        Пытаясь пережить утрату, — смерть сознания Модеоп приравнивал к смерти физической, — он упивался инъекторами с алкоголем и почти не рисовал. Всё думал, что могло заставить Жильи сдаться. Жильи, который всегда был успешнее, отчаянее, жёстче. И если сдался он, то почему всё ещё продолжал бороться Модеоп?        “Уважаемые граждане, с прискорбием сообщаем вам, что символ нового мира, единственная в наше время картина Чёрный квадрат была утеряна при невыясненных обстоятельствах при трансп…” — на всё Объединение оглашал корпус Управления. Модеоп задумался, не это ли было причиной.        Символ нового мира, последняя надежда таких, как он, что искусство вернётся, обернулся прахом. Теперь ничего не удержит Управление от объявления закона о запрете искусства, который последние годы активно обсуждался. Серая зона превратится в тёмную силами светлых людей. Об этом и говорил Жильи.        А у них, у членов Единства, есть единственный способ отделиться от общественного сознания. Испытать всплеск чувств, — но это оксюморон, они никогда не смогут его испытать, — их сознание и их чувства фактически уже мертвы.       Они те, кто никогда не сможет задаться вопросом:       “А на что способен творец ради искусства?”       Никогда не смогут узнать. Понять.       Модеоп смотрел на свои чёрные руки, но перед глазами лишь дымился туман. Голосовая помощница снова оповестила о сообщении. Аукционер Годарт почему-то считал Модеопа своим, но его вечное “приятель” доводило до белого каления.       — Озвучь, — попросил Модеоп. Сил вскрывать капсулу и читать не было.       Металлический голос обжёг своим холодом: “Мод-е-еоп, уже сл…ыш-ал о Чёрном квадрате? Так-вот, я т…очно знаю, он уни-и-...чтожен. Оди…н из-... наших был там. Управление… намеренно унич…-тожило. Понимаю-ю… твои чувства. И… у мен-я-я к те-...бе дело-вое предлож-ение”.