Звезда Астарты

В тот день погода в Уруке стояла ясная и солнечная. В такие дни человечество особенно склонно благодарить Небеса и своих божеств за щедрый урожай, но... По какой-то неведомой причине уже несколько дней алтари богини Иштар пустовали, и та не получала привычных даров от своих почитателей, что наводило на определённые мысли о вмешательстве со стороны. На подобную дерзость решился бы далеко не каждый. Пусть культ богини плодородия сильно пошатнулся после недавних событий, но всё же открыто выступать против неё человечество не решалось. Ещё сильна была память о зловещем Небесном быке, едва не иссушившем Евфрат, и о гибели божественного посланника, сгоревшего, как факел, всего за каких-то три дня, стоило Иштар щёлкнуть пальцами – и потребовать своё. Ещё теплилась надежда, что, быть может, ещё было слишком рано, и верующие подойдут позже. Однако к полудню терпение божества иссякло. Гневно сверкнув глазами, Иштар обратила свой взор к жителям Урука и обнаружила, что горят жаровни на всех алтарях, приносятся подношения и щедрые дары, и лишь её храмы погружены в безмолвие, будто пустынная земля, не приносящая больше плодов. Ещё не зная истинной причины, Иштар обратила взор к магическому зеркалу. Поверхность его была сделана из металла, сияющего, как гладь Персидского залива в погожий безветренный день, а рама его была инкрустирована крупными самоцветами прекрасной огранки. Однако, прежде, чем богиня успела произнести нужные слова, как... Чей-то голос прервал её. – Что это? Неужто сама богиня Иштар решила взглянуть на мои владения? – звонкий голос показался божеству смутно знакомым, а последовавшее за ним изображение заставило девушку нахмуриться и чуть заметно побледнеть. – Король героев, – отозвалась богиня Венеры, смерив Гильгамеша, отдыхающего в своих покоях, тяжёлым, пристальным взглядом. – Как смеешь ты вторгаться, когда я обозреваю свои земли? – Твои земли, Иштар? – хмыкнул царь Вавилона, небрежно откинувшись на подушки и даже не подумав приподняться со своего места. – Не припомню, чтобы твоё имя значилось среди великих правителей Урука, нынешних или покойных. Знаешь ли, какую славу ты обрела после того, что сотворила своими руками? Отныне и вовек ославили тебя как убийцу лучшего из живущих. Рубиновые глаза приобрели холодно-надменное выражение, и король героев умолк, ожидая реакции. – Молчи, король героев, – шикнула на него богиня, скрещивая руки на груди. – Не тебе говорить мне столь дерзкие речи, когда ты же сам и ославил меня, очернив и унизив. Неожиданно к богине пришло озарение, и та, презрительно усмехнувшись, небрежно переспросила: – Раз уж речь о моей славе, скажи: отчего мои храмы пустуют? И не ты ли за этим стоишь, высокомерный правитель Урука, что посмел, возгордившись, себя сопоставить с богами?! Ответом богине Венеры стал звонкий, пронзительный смех, а затем ладонь царя потянулась куда-то, за пределы видимости волшебного артефакта, а после пальцы Гильгамеша сжали рубиновый камень, под цвет его глаз. На губах короля героев заиграла дерзкая усмешка, и он заговорил вновь: – Не об этих ли ты подношениях толкуешь? Люди поняли, что ты их теперь недостойна. Все подношения богу Мардуку приносит народ, чествуя всех, но минуя тебя своей милостью. Богиня поджала губы, с трудом сдерживая рвущийся наружу гнев: – Отдавай. И тогда, быть может, я не сравняю с землёй твой хвалëный Урук! Между тем, Гильгамеш подвинул к себе широкий поднос, на котором лежали бесчëтные украшения: серьги, манисты, браслеты, гранëные камни, сырая порода, металл, самоцветы, сияя, как звёзды сверкают с небесных вершин. Сердце богини вмиг пропустило удар от великолепия этого вида. Но царь, оценив, как играет в той жадность, усмехнулся, продолжив свою речь: – Угрозы оставь при себе, недостойная зваться богиней. Ты, словно глупый пастух, потерявший в песках своё стадо: тщетно пытаться вернуть всё назад. А твои подношения, ставшие даром почтенья Уруку, я оставляю себе. И волен распоряжаться ими, как мне заблагорассудится. Неожиданно камень, зажатый в руке Гильгамеша пришёл в движение, и вскоре оказался возле губ, искажённых игривой усмешкой: – Смотри, не сводя с меня глаз. Такой будет плата за деяния твои. Едва прозвучали эти слова, как губы короля героев разомкнулись, а кончики пальцев небрежно подтолкнули самоцвет, проталкивая внутрь рта, и кончик языка, играя, скользнул по гладкой поверхности камня, обводя его контур. – Что ты делаешь, невежественный..! – слова Иштар замерли у неё на губах, когда она увидела то, что произошло дальше. Алый самоцвет плавно покачнулся, а после оказался втянут вглубь чужого рта. Сперва – наполовину, а после – и целиком. Затем губы сомкнулись, и в их уголках промелькнула насмешливая улыбка. А потом, в абсолютной тишине, богиня, которая не смела даже вдохнуть от смеси собственных эмоций, услышала, как раздался отчётливый глоток, звонкий и уверенный. Гильгамеш дерзко стрельнул глазами в сторону Иштар, всматриваясь в её лицо, и улыбнулся шире, бегло облизнувшись, а затем потянулся за новой добычей. На сей раз ей оказались серьги, сделанные из оранжевых камней, по форме напоминающих капли воды или же зёрна винограда. Богиня Венеры, ощущая, как в её сердце сливаются гнев, отчаяние и унижение, едва удержалась, чтобы не разбить зеркало, однако какая-то внутренняя сила заставила её остаться и смотреть. Иштар ощущала, как её бьет мелкой дрожью, но не желала признавать поражение. Небрежно намотав на палец прядь светлых волос, богиня нахмурилась, а после изобразила равнодушие и презрительно бросила: – Какая безвкусица, царь Вавилона. И весьма в твоём духе! Как бы то ни было, этим меня сломить ты не сможешь. Когда твой Урук одолеет жара, уничтожив посевы, вспомнишь тогда и о дерзких речах и о том, что ты отнял, что мне причиталось! Тряхнув головой, богиня брезгливо скривилась, но её речь оказалась прервана смехом. – Твои речи, Иштар, записать бы в скрижали, потомкам, – произнёс король героев, играя зажатым в руке ювелирным твореньем. – Только жаль мне потратить напрасно усилья писцов. И таблички из глины. Так скажи: как давно ты спускалась на землю? Как давно проверяла посевы? Возгордилась ты, восседая в небесном престоле. И давно не казала нам лик свой. Лишь подношений всё больше прося год от года. Всякому терпенью есть свой предел. И предел сей достигнут. Я не бросаю на ветер слова. И, пока не иссякнет мой гнев, ты не ступишь на земли Урука. Я низвергну твой культ. И падёт с ним былое величие. А теперь... – голос стал неожиданно тише. – Замолчи. И смотри. Пуще прежнего гнев одолел богиню Венеры, но она не позволила дрогнуть ни единому мускулу. Лишь нахмурилась молча. Ведь сила любого божества иссякает, когда в него больше не верят. И когда все смеются над ним. Между тем, губы светловолосого царя вновь разомкнулись, принимая в себя самоцветные серьги, одну за другой, словно ягоды спелого винограда, а затем губы вновь разомкнулись, обнажая кончик языка, игриво перекатывающий оранжевые самоцветы, после чего король героев, улыбнувшись, запрокинул голову чуть назад, сделав два коротких глотка, скользнув кончиком пальца вдоль своей шеи, провожая проглоченные драгоценности вглубь себя. Затем, по-прежнему не сводя взгляда с богини Венеры, Гильгамеш едко усмехнулся и потянулся за вином, наполняя золотую чашу, стоящую подле кровати, и отпил несколько глотков. Ладонь короля героев погрузилась в гущу подношений, хватая целую горсть мелких каменьев, а после, удерживая самоцветы в одной руке и кубок – в другой, Гильгамеш медленно наполнил рот вином, не торопясь проглатывать его, после чего точно также запрокинул голову назад и осторожно приоткрыл губы, бережно пересыпая мелкие драгоценные камешки, сияющие всеми цветами радуги, и сделал несколько нарочито медленных глотков, позволяя Иштар услышать каждый из них отчётливо, не сводя с богини игриво-провокационного взгляда, глядя, как та закусывает губы от бессилия и гнева. – Ты безумец!.. – одними губами и с искажённым от гнева лицом проговорила Иштар. "И тебе это с рук не сойдёт", – замерла эта фраза на губах божества. И богиня лишь грустно вздохнула. – Если признáю своё поражение, ты остановишься, царь Вавилона? – побледневшие губы Иштар, подавившись словами смирения, новую бросили дерзость. – Так и знай, что прощенья просить я не буду. – Глупая женщина, – новый ответ прозвучал. – Мне твоих извинений не нужно. Ни слова твои, ни подношенья уже ничего не изменят. И на свет не вернут отошедшего в бездну Иркаллы. Так что молчи и смотри. Пока гнев мой пылает так ярко, что гаснут жаровни в храмах постылых твоих. Между тем, потянувшись к подносу опять, король героев чуть заметно повеселел, будто страдания Иштар хоть немного могли облегчить ту боль и отчаяние, что терзали его. На сей раз в изящных пальцах оказались длинные бусы из металлических тонких полосок и сияющих мелких камней. Повертев изящное изделие в руках, Гильгамеш решительно расстегнул его, а после откинулся на подушки, поместив кончик ожерелья между своих разомкнутых губ, играя с ним кончиком языка, а после сделал решительный глоток, ощущая, как рельефное ожерелье медленно скользит вглубь его тела, плавно вбирая губами следующий сегмент, делая глоток снова, медленно и неторопливо протягивая его между пальцами, неторопливо глотая один кусок за другим. Дойдя до середины, Гильгамеш негромко выдохнул и приоткрыл губы, делая ещё один глоток вина, одновременно с этим проталкивая в себя ожерелье ещё глубже, плавно втягивая его губами дальше, заглатывая ещё, оставляя снаружи лишь небольшой кончик. А после рубиновые глаза игриво сощурились, останавливаясь взглядом на лице Иштар, а губы юноши вновь пришли в движение, втягивая ожерелье целиком и звонко проглатывая его. Ладонь Гильгамеша, вновь игриво проводив подношение вглубь, плавно легла на живот, осторожно надавливая туда. Раздался негромкий, но весьма отчётливый звон, возвещающий, что каждая из драгоценностей обрела своё новое пристанище внутри правителя Урука, а тот небрежно облизнулся, потянувшись за следующим украшением. Поднос опустел примерно на треть, но гнев короля героев явно не иссяк, а потому тот не был намерен останавливаться. – Стой! – прозвенел в тишине звонкий голос Иштар, дрожащий слегка от тревоги и грусти. – Послушай. Мне, может, и правда не жаль, но я признаю, что была не права. Дай мне время, и я найду способ вину искупить. Гильгамеш замедлился возвращая очередной самоцвет на место, и холодно улыбнулся: – О? Вот, как теперь ты заговорила? Так вещает шакал, оказавшись загнанным в угол. Умоляя его отпустись. Зарекаясь, что больше не будет вторгаться в дома, похищая припасы. Почему же я должен поверить тебе? Богиня молчала. Но в тот миг вдруг угасло сияние. И померкло вдруг зеркало. И богиня Венеры, вмиг отбросив и гордость былую, и спесь, появилась сама, во плоти. Гильгамеш окинул её изумлëнным взором, но всё же молча отодвинул от себя остатки былых подношений, замирая в расслабленной позе в ожидании, что она скажет. Богиня, замерев на пороге, молча вытянула ладонь, и, ощущая, как кровь приливает к щекам, потупила взор, и, сотворив золотое сияние, протянула дрожащей рукой самоцветный кинжал, чуть длиннее ладони. – Это – мой тебе дар, – промолвила богиня, не глядя на своего мучителя. – "Самоцветный кинжал". Он известен ещё под иными названьями будет. "Тюрьма душ", над которою властен ты лишь один. Тот, кто заперт внутри, не покинет предела темницы, не состарится он ни на миг. И сломать эти стены не сможет. Как оружие, этот кинжал не столь славен, зато... Вновь сияние наполнило пальцы богини Венеры, и артефакт изменил свою форму, превращаясь из кинжала в изящную подвеску, а голос продолжил: – Как амулет, эта вещь носит имя "Астарты звезда". Сей артефакт равных себе не имеет. Он от угрозы тебя защитит. Если же хочешь внутри душу иную пленить... В это мгновение яркий, как закатное солнце, камень, вспыхнул внутренним светом, а золотая окантовка пришла в движение отворяя внутреннюю часть самоцвета, и посреди комнаты возник сияющий портал. Ощущая, как оранжевый вихрь начинает притягивать её к себе, Иштар не сдвинулась с места, проговорив: – Лишь одного пожелания достаточно будет. Склонив голову чуть набок, Гильгамеш молча наблюдал, как богиню затягивает вихрь, а после уносит вглубь кристалла. Золотые пластины сошлись крест-накрест, запирая девушку внутри, и король героев перехватил подвеску до того, как та опустилась на ковёр, после чего бережно коснулся её, и та послушно выпустила свою узницу на волю. На щеках Иштар заиграл лёгкий румянец, а глаза расширились от изумления и недоверия, ведь... Её жертву не приняли. Гильгамеш улыбнулся одними уголками губ, наконец, принимая сидячее положение и глядя богине в глаза, произнёс слегка нараспев: – Я принимаю твой дар, богиня Венеры. И пусть молва о богине Иштар будет помнить проступки, также прославить победы твои в моих силах. Указав на поднос, король героев игриво усмехнулся и добавил: – Забирай. И отныне твои подношенья вернутся. Не жди, что однажды забуду ту кровь, что тобой пролита. Но не стану за кровь с тебя требовать кровью. Золотом ли или жизнью за жизнь – безразлично. Ничто не вернëт душу на свет из объятия смерти. Теперь же ступай. Пусть ты богиня войны, но сегодня я мир объявляю. С этого дня во владенья мои осторожно ступай. Иштар, всё ещё не веря собственной удаче, уже повернулась, чтобы исчезнуть в лучах, но на миг задержалась: – Скажи, отчего ты не отнял свободу мою? Гильгамеш лишь пожал плечами: – Я же сказал: нет нужды мне с тобой враждовать. И к тому же меня изумила готовность твоя отдать свою жизнь. Как любыми дарами, я волен распоряжаться им. И тебе твою жизнь возвращаю. Жизнь за жизнь – не годится. Но признанья ошибки довольно. Иштар улыбнулась, ответив негромко: – Ты воистину мудрый правитель. Возможно, в тебе я ошиблась. Что ж, пусть так. Небеса с человечеством шли рука об руку. Дальше – развилка. Всё же помни, что ты обещал. – Сохранить всю историю Астарты, – раздался ответ. – Пораженья её и победы. Так и будет отныне. Ступай. И с лучами Солнца в зените исчезла богиня Иштар, возвращаясь в небесный чертог. И с того дня жаровни в храмах снова горели, и подношения пополнялись день ото дня. Но сказания, как и было обещано раньше, сохранили не только победы богини, но и ворох ошибок её.