И всё сразу (ты - всё, что мне нужно)

Nerium Oleander содержит несколько токсичных соединений и исторически считается ядовитым растением. Однако его горечь делает его невкусным для людей и большинства животных, поэтому случаи отравления редки, а общий риск смертности для человека невелик. Проглатывание больших количеств может вызвать тошноту, рвоту, обильное слюноотделение, боли в животе, кровавую диарею и нарушение сердечного ритма. Длительный контакт с соком может вызвать раздражение кожи, воспаление глаз и дерматит. Вы были предупреждены. «Создания Горя» не несет ответственности за смерть или травмы. Уэнсдей еще сильнее нахмурилась, добавляя предупреждающую надпись в новый раздел. Если бы это зависело от неё, никаких предупреждений вовсе не существовало бы. Этим пустоголовым идиотам, осмеливающимся ступить в её царство флоры, следовало бы утрудиться изучением языка цветов заранее. Это избавило бы Уэнсдей от тошнотворных объяснений, почему не стоит дарить гардении своему боссу. Разве только даритель отчаянно жаждет предать огласке свою супружескую неверность. Уголки ее губ едва заметно дрогнули в подобии усмешки. В этом есть своя злая прелесть. Возможно, стоит придержать знания о значении растений при себе? Лёгкое жужжание вырвало её из раздумий, и она мимолетно коснулась лепестков ядовитого цветка губами. Тонкий, горький привкус токсина едва ощутим, к сожалению, Уэнсдей не смогла определить, насколько он пьянящий. Какая досада. Жужжание усилилось, и теперь её донимал небольшой рой назойливых пчел. — Юджин, — процедила Уэнсдей сквозь зубы. — Я не причиню вреда твоим жужжащим отродьям, однако с превеликим удовольствием отправлю их в ледяную кому в морозильной камере, если они не прекратят меня раздражать. Грохот разбивающегося горшка заставил её поморщиться. Ещё один горшок — ещё одна головная боль. Юджин вихрем ворвался в заднюю секцию, с лицом, искаженным тревогой и паникой. Лоб его был испачкан землей. Уэнсдей никогда не понимала, как ему удается превратить простую пересадку растений в стихийное бедствие. — Эй, эй! Спокойно! Я только что отправил Барри и Беллу за тобой! — он резко взмахнул рукой, и рой, послушно повинуясь, умчался прочь. — Я немного зазевался с Гибискусом… Нож, со свистом рассекая воздух, пролетел в опасной близости от щеки Юджина и с глухим стуком вонзился в стену. — Ты разбил горшок с Гибискусом, — прошипела Уэнсдей, ощущая, как в левом виске пульсирует нарастающая головная боль. В груди начала разливаться обжигающая лава, а в костях зазвенели знакомые аккорды ярости. Рука непроизвольно дернулась, размышляя, не метнуть ли еще один из припрятанных ножей, на этот раз — прямиком в Юджина. Юджин, в свою очередь, лишь устало вздохнул. За годы их странной дружбы он успел привыкнуть к выходкам Уэнсдей. Что, конечно, только распаляло её гнев. Она с тоской вспоминала их детские годы, когда одного её леденящего душу «Бу» было достаточно, чтобы пасечник, рыдая, бежал к мамочке. И тот мимолетный, но такой сладостный проблеск ужаса, что на мгновение затоплял темно-карие радужки Юджина, всегда вызывал едва заметную усмешку на её лице. Сейчас Уэнсдей задумывалась, не пора ли снова прибегнуть к пыткам, чтобы вернуть утраченный страх. — Для протокола: горшок был дешёвым, а ты угрожала моим детям! — А ты разрушил дом моих детей, — парировала она, делая угрожающий шаг в сторону Юджина. К счастью, инстинкт самосохранения в нем ещё не угас, и он инстинктивно отпрянул назад. На губах её промелькнула довольная ухмылка. Порядок был восстановлен. — Полегче, Уэнс. Вот, — он двигался медленно, словно она — бешеный зверь, готовый в любой момент броситься в атаку. И он был прав. Юджин извлек из своего бумажника дебетовую карту и протянул её Уэнсдей. — Иди и купи на мои деньги нормальный горшок. Прими это как мирную жертву семье Гибискусов. Жар в груди стал отступать, оставив лишь ноющую головную боль. Она с неохотой взяла карту. — Хорошо. Однако я ожидаю, что ты уберешь всё, что осталось. — Ну, конечно. Она направилась к передней части магазина. Там, словно приманка для наивных прохожих, красовались более яркие и менее смертоносные цветы. Несколько человек неторопливо прогуливались вдоль полок. Уэнсдей улавливала обрывки негромких разговоров. Она бросила мимолетный взгляд на парочку, увлеченно фотографирующую цветы. Несомненно, они пришли сюда лишь для того, чтобы сделать несколько снимков для своих социальных сетей, а затем покинуть магазин с пустыми руками. Её цветы заслуживают большего. Они — не просто случайная автокатастрофа, мимо которой проезжаешь, бросив беглый взгляд. Они — ценная дорожная смерть, которую вы кропотливо собираете по кусочкам, с особой тщательностью сшивая их воедино, пока она не превратится в искусно выполненный таксидермический экспонат. Она каждый день ненавидела Юджина за то, что он заставил ее убрать знак «Телефоны запрещены, иначе вы будете обезглавлены». Он прекрасно работал, несмотря на то, что бизнес шел медленно, а власти вызывали её для объяснений… дважды. Она достала из-под прилавка свою сумку и бросила еще один мрачный взгляд на посетителя, с отвращением рассматривающего Вещь. Придаток не обратил на это внимания, продолжая усердно опрыскивать папоротники из своей бутылки с водой. Уэнсдей мысленно отметила, что нужно будет проверить шов на его большом пальце — он казался более красным, чем обычно. Возможно, это из-за холодной погоды, но она просто хотела убедиться, что это не инфекция. Рядом с ней появился Юджин, обслуживающий очередного клиента. Он слегка наклонился к ней, чтобы прошептать: — Он нормис и тут впервые. Согласись, довольно ошеломляюще видеть подобное впервые. — Как и убийство, свидетелем которого он станет, если не перестанет пялиться на него, — огрызнулась она, в её голосе звучал отчетливый яд, а нож в рукаве медленно скользнул вниз. Юджин заметил это и небрежно толкнул её плечом, заканчивая расчет с покупателем. — Не обращайте на неё внимания. Она просто шутит! — И не собиралась даже. Случайная женщина нервно улыбнулась, издала подобие испуганного смешка и поспешила покинуть магазин. — Уэнсдей, — укоризненно произнес Юджин. — Что я говорил об угрозах в присутствии клиентов? — И какая часть из того, что я сказала «мне плевать», тебе непонятна? — она пожала плечами и проверила, на месте ли ключи. — Если я тебе понадоблюсь, не стоит меня беспокоить. Прежде чем она успела выскользнуть из магазина, Юджин поднял руку, чтобы остановить её. — Что? — выдохнула она с раздражением. — Я собирался сказать тебе раньше. Энид вернулась из командировки. Позже ей придется выпить серной кислоты, чтобы убить то странное чувство, что шевельнулось в её груди. Она закрыла лицо рукой, не позволяя предательскому румянцу залить щеки. Ей также потребуется курс электрошоковой терапии, чтобы унять бурю эмоций, разбушевавшуюся в её сознании. Сказать, что Уэнсдей была просто очарована жизнерадостной тату-мастером, значило бы совершить чудовищное преуменьшение. Энид Синклер когда-то была проклятием её существования. Приехав из тошнотворного солнечного штата Калифорния, она перенесла свой тату-салон с отвратительным названием «Неоновые когти» ровно шесть месяцев и пять дней назад. Прошло около трех дней, прежде чем Уэнсдей начала разрабатывать план ее убийства, когда из колонок салона зазвучали совершенно неуместные поп-песни, отчетливо слышимые в магазине Уэнсдей. Юджин остановил ее, сообщив, что Энид — оборотень, и, скорее всего, сможет отправить Уэнсдей на тот свет раньше, чем она успеет поднять нож. Возможно, Уэнсдей почувствовала легкое головокружение при этой мысли? Нет, она никогда не теряет сознание, но она определенно ощутила странное порхание мотыльков в животе. На пятый день Уэнсдей была готова рискнуть всем, но Юджин снова встал у неё на пути. Он согласился пойти к соседям и заключить какую-то сделку. Уэнсдей это показалось глупым. Она не заключает сделки. Либо её условия, либо смерть, третьего не дано. К счастью, энергичный оборотень согласилась установить звуконепроницаемые барьеры, на что ушло всего два дня. А на девятый день Уэнсдей действительно встретила Энид. И это было похоже на то, как если бы её облили напалмом. Цвета. Так много ужасных и кричащих цветов, что Уэнсдей чувствовала, как ее кожа плавится от одного только вида. А её улыбка была ослепительнее солнечного затмения. — Привет, соседка! Я так рада, что наконец-то познакомилась с той, кто стоит за этой цветочной феерией! И твое имя мне тоже очень нравится! — Энид расцвела улыбкой, в которой плескалась неуемная энергия щенка. Уэнсдей замерла, словно впала в анабиоз. Воспользовавшись этой короткой паузой, она просканировала Энид взглядом. Под рукавами цветастого свитера проглядывали краешки татуировок — такие же кричаще-яркие, как и все в этой девушке. Ничего общего с графитово-черными, которые Уэнсдей прятала под собственной одеждой. Единственное, что хоть на толику заинтересовало ее в Энид, — это тонкие шрамы на ее лице. Это почти вызвало любопытство. Почти заставило задать вопрос. Почти. — Если я еще раз услышу хоть один жалкий бит твоей поп-музыки, я пришлю тебе твое же отрезанное ухо в подарочной упаковке, — ее глаза опасно сузились, а в голубых глазах мелькнула искра знакомого страха. Уэнсдей на миг ощутила удовлетворение, но оно тут же испарилось, оставив лишь пепел. — Ну, это все равно лучше, чем твой заунывный храп, от которого дрожат стены твоего магазина, — Уэнсдей восхитилась этой попыткой, но ей бы больше повезло, если бы красочная блондинка просто обратилась здесь и сейчас. — По крайней мере, моя музыка не вызывает кровоизлияние в мозг и не снижает IQ до уровня амебы. Энид шумно выдохнула, брови ее сошлись на переносице, и щеки вспыхнули пунцовым румянцем. — Да что с тобой не так?! — сквозь плотно сжатые губы блеснули клыки. Уэнсдей на мгновение задумалась, насколько они остры на самом деле. Она смотрела сквозь Юджина, не замечая ни его поднятой брови, ни острого взгляда. Он опустил плечи, поняв, что Уэнсдей не реагирует на его слова. — Ты прекрасно знаешь, Энид, — закатил он глаза. — Супермилая блондинка, которая работает в «Неоновых Когтях». Она продолжала смотреть в пустоту, не моргая. Он вздохнул. — Тату-салон по соседству? Уэнсдей, вы пьете с ней кофе каждую пятницу! — Я ухожу, — ровным, как лезвие гильотины, голосом произнесла она и стремительно вышла на улицу, в прохладную, обволакивающую тьму.              

***

              — Говорю вам: у нее в этих холодильниках — стопроцентные трупы! — Йоко эффектно шлепнула ладонью по столу, словно ставя жирную точку в своем утверждении. Энид в ответ лишь закатила глаза, не отрываясь от набросков новой работы на планшете. — Да бросьте! Я знаю, что она производит впечатление серийного убийцы, на самом деле она… застенчивая! — Застенчивая, как гремучая змея, — вторила ей Бьянка, сосредоточенно набирая чернила. — И, может, не будем обсуждать дьяволицу, пока мой клиент не сбежал? А то что-то они в последнее время пугливые пошли, — она бросила на Йоко красноречивый взгляд, полный нескрываемой угрозы. Та вскинула руки, словно защищаясь. — Да ладно, чувак пришел набивать тату у двух сирен, вампира и гребаного оборотня, и его пугает возможная серийная убийца? Серьезно? — Он просто пугливая маленькая дрянь, — добавила Энид с лукавой ухмылкой, вызывая смех у подруг. — Уэнсдей не такая уж и плохая, если честно. Она даже классная, когда узнаешь ее получше, — ее голос внезапно стих, а сердце начало предательски трепетать при мысли о девушке с волосами цвета воронова крыла. Уэнсдей Аддамс была, безусловно… другой. Это если выражаться предельно мягко. Резкая, прямолинейная, упрямая, но… о, чертовски замечательная. Легкий румянец залил щеки, и Энид поспешила отвернуться, лишь бы скрыть смущение — ей совсем не хочтелось выслушивать бесконечные поддразнивания Йоко по поводу ее внезапной влюбленности. Энид сама не знала, как это произошло. Казалось, все случилось в одночасье. В понедельник она закатывала глаза на язвительные комментарии Уэнсдей, находя её пустые угрозы забавными. А в четверг вдруг заметила россыпь едва заметных веснушек на ее лице, напоминающих звезды в кристально чистую ночь. И то, как ее глаза слегка искрились, пусть и в основном, когда происходило что-то ужасное, но все равно искрились. И очень скоро Энид стало трудно сосредоточиться на том, что говорит Уэнсдей, потому что ее запах… просто опьянял. Терпкий аромат гардений, дыма, сырой земли после дождя и… ладно, да, легкий оттенок тлена. Но даже он завораживал. От всего этого, и от того, как пристально Уэнсдей иногда смотрела на нее, в животе у Энид запорхали самые настоящие бабочки. Сердце заколотилось с бешеной скоростью, и вскоре она уже хихикала над каждой мелочью, слетавшей с губ Уэнсдей. Она ловила себя на том, что постоянно наклоняла голову, словно стараясь лучше расслышать Уэнсдей, и с ужасом услышала, как Йоко сообщила ей, что она выделяет сильные феромоны. Феромоны для спаривания. Так что да, Энид влюбилась в смертельно опасного флориста, и была более чем уверена, что Уэнсдей вряд ли помнит о ее существовании. Она закусила губу, отгоняя наваждение. Нужно было успеть закончить эскиз для очень важного клиента, а еще ей приглянулись восхитительные розовые туфли-лодочки в витрине одного магазинчика, так что лишние деньги точно не помешали бы. Все трое мастеров погрузились в тишину, нарушаемую лишь тихим звучанием плейлиста Бьянки. Раз у нее сегодня первая запись, вполне справедливо, что играла ее музыка. Энид позволила мелодии отвлечь себя от навязчивых мыслей, сосредоточившись на последних штрихах, прежде чем приступить к работе. — Почему ты так ее защищаешь? — Бьянка прерывала молчание, отправляя короткое сообщение своему парню. — Ты же знаешь, этой девочке абсолютно наплевать, что о ней думают все вокруг. Йоко широко улыбается, прячась за темными стеклами солнцезащитных очков — ну кто вообще носит солнечные очки в помещении? Придурки. Такие придурки, как Йоко, которая насквозь видит чувства Энид. — Да, Энид. Почему ты защищаешь ее, как рыцарь в сияющих доспехах? Пожалуйста, расскажи. Мы все умираем от любопытства. В следующее полнолуние Энид выследит одного вампира, даже если ей не удастся обернуться. Она заскрежетала зубами, изо всех сил стараясь не выпустить клыки. Сердце колотилось, лицо горело. Смущение и раздражение окрасили ее лицо в пунцовый цвет, и она определённо ненавидела эту самодовольную ухмылку Йоко прямо сейчас. — Мы с Уэнсдей друзья, что бы вы там себе ни надумали. А друзья не позволяют другим говорить о них гадости за их спиной. — Я тебя умоляю! И это говорит королева сплетен из нашей старой школы! — Йоко залилась хохотом, и кожа на ее лице приобрела насыщенный красный оттенок. Энид слегка поморщилась: она действительно привыкла обсуждать буквально каждого, даже женщину, раздающую обеды, у которой, как оказалось, был роман с директором. Это был самый яркий момент ее выпускного класса — столько драмы. Но она сожалела о большинстве слухов, распространению которых способствовала. Все это было так глупо, и большая часть сплетен оказывалась просто ложью. Чаще всего она жалела о своей молодости: ее слишком волновали пустяки, и она так отчаянно хотела просто вписаться в общество. Бьянка фыркнула и направилась к выходу, услышав звонок. — Уверена, что это не сплетни, а чистая правда! Уэнсдей Аддамс — определенно убийца! — к голосу Бьянки присоединился еще один, а затем раздалось любезное приветствие, адресованное пришедшему клиенту. Энид закатила глаза, а когда повернулась к своему столу, Йоко уже развернула свой стул с чеширской ухмылкой, и ее клыки сегодня казались особенно длинными. Энид вздрогнула и бросила на вампиршу предупреждающий взгляд. — Йок. Хватит, — предупредила она, и ее когти медленно выдвинулись из пальцев. — Да ладно тебе! — подстрекала Йоко. — Может, перестанешь отрицать очевидное и просто расскажешь, чем тебе нравится эта странная чудачка? — в ее голосе слышалась легкая насмешка. — Она не странная… Йоко театрально прокашлялась. — Ладно, она немного странная, но не называй ее так, — надулась Энид. — Вообще-то, ты даже нравишься Уэнсдей, ну, во всяком случае, твои татуировки. Ей нравится, что они все черные. Она даже сказала, что если когда-нибудь захочет сделать татуировку, то придет к тебе, а не ко мне! Йоко расплылась в ухмылке. — Приятно слышать, но не уходи от темы! Просто признай, что ты влюблена в Уэнсдей! — Уэнсдей? Эта девчонка Аддамс по соседству? — в разговор вмешался новый голос. Клиент Бьянки вежливо улыбнулся им, устраиваясь в кресле. — Ее цветы великолепны. Одни из лучших, что я когда-либо видел! Бьянка одарила его приторно-сладкой улыбкой. — Разумеется! Именно об этом они и шептались, — невинно прощебетала она, бросив на обеих мимолетный, но предостерегающий взгляд, невзначай спасая Энид от надвигающейся словесной катастрофы. Йоко ответила ей взглядом, полным обещаний: этот разговор еще не закончен. Затем вампирша оттолкнулась от стола и бесшумно скользнула обратно к своему месту. Энид почувствовала себя немного по-детски, мысленно показав ей язык. Но, честно говоря, Йоко напрашивалась. Она просто не могла позволить Энид жить спокойно ни минуты! Кажется, ничто в её жизни не дает ей передышки. Перо барабанит по планшету, но линия не рождается. Она пробует другой инструмент — та же пустота. Черт, она забыла зарядное устройство в машине. — Я мигом! Если Хантер позвонит — ответь! — крикнула она через плечо и выскочила из кафе. Холодный воздух конца ноября обжигал кожу, но волчьи гены уже брали свое, быстро адаптируя тело к морозу. По позвоночнику прокатилась волна мягкого тепла, и холод стал почти неощутим. Горячее дыхание вырывалось изо рта облачками пара, и Энид с удовольствием наблюдала, как они тают в небе. Её губы расплылись в улыбке, когда она заметила первые робкие снежинки. Энид обожала Рождество. Ей нравилась эта атмосфера всеобщего счастья, разноцветные огни, украшающие каждый уголок. В каждом кафе подавали согревающие мятные напитки, а из магазинов доносились дразнящие ароматы свежей выпечки. Ей даже нравилось ездить домой к родителям — праздник усмирял вечное недовольство матери. И это было единственное время в году, когда все её четверо братьев собирались вместе. Взгляд зацепился за темную фигуру, спешащую из цветочного магазина, и улыбка стала еще шире. — Уэнсдей! — крикнула она, привлекая внимание прохожих. Готическая девушка замерла, и Энид постаралась подавить радостное урчание в груди, видя, что Уэнсдей ждет её. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы не завизжать от восторга, когда она заметила, как кончик носа Уэнсдей начал розоветь от мороза. Даже такие ледяные создания, как она, не были застрахованы от укусов зимы. Энид, держа руки за спиной, приблизилась. Она быстро усвоила: прикосновения Уэнсдей не приветствовала. Как бы сильно Энид ни жаждала проявить свою привязанность, границы девушки она уважала. В мечтах же она сжимала хрупкую Уэнсдей в медвежьих объятиях, от одной мысли о которых грудь сдавило тоской, и в горле заклокотало тихое урчание. Господи, возьми себя в руки. Брови Уэнсдей едва заметно сдвинулись к переносице. — Где твоя куртка? Мне все равно, если ты простудишься, но выслушивать кашель, разрывающий твои легкие сквозь стены, у меня нет ни малейшего желания. — О, ты про те самые стены, со звукоизоляцией? — в голосе Энид играла насмешка, адресованная лишь Уэнсдей. Лицо последней оставалось непроницаемым, но Энид отчаянно хотелось верить, что она заметила едва уловимую тень улыбки, скользнувшую по ее губам. К сожалению, у нее не было ни секунды, чтобы изучать ее лицо: Уэнсдей уже пересекала улицу, направляясь к парковке. Энид легко поспешила за ней, стараясь не отставать. — Тебе понравилось на выходных вонзать иголки в людей? — в голосе Уэнсдей прозвучало нечто, похожее на легкое любопытство. От этого вопроса у Энид закружилась голова, и она невольно ускорила шаг. — Боже, это было просто невероятно! Явка была сумасшедшей, я никогда не видела столько народу на одном съезде! — выпалила она, пока они шли бок о бок к своим машинам. Случайно ли Энид припарковалась рядом с Уэнсдей? Возможно. Но доказать это было невозможно. — И, прежде чем ты спросишь, да, был один новичок, который действительно потерял сознание. Нет, артерии никто не задел. И да, у Дивины кто-то вырубился прямо посреди процесса. В награду Энид получила мимолетную, едва заметную ухмылку, когда Уэнсдей достала ключи. Сердце Синклер болезненно сжалось, и ее обуяло почти невыносимое желание наклониться и коснуться губами щеки Аддамс. Взгляд Уэнсдей, острый, как лезвие, вонзился в нее, и Энид на мгновение показалось, что Аддамс услышала ее мысли. От этой перспективы по спине пробежал холодок — ей пришлось бы паковать вещи и бежать обратно в Сан-Франциско. Но если Уэнсдей и прочла ее разум, то не подала ни единого знака. Лишь изучала, проницательно и цепко, как всегда. Раньше в этом взгляде сквозила неприязнь и придирчивость, но теперь Энид ощущала в нем непривычную мягкость. Словно Уэнсдей просто рассматривала ее, как рассматривала свои любимые цветы — с тихим, невысказанным вниманием. Ее темные глаза скользнули по обнаженным рукам Энид, ранее той пришлось закатать рукава свитера. — Какую новую мерзость ты набила на своей коже? — небрежно бросила Уэнсдей, едва заметно кивнув, словно вопрос ее совершенно не интересовал. Но Энид поймала едва уловимое дрожание губ при слове «набила» и легкое расширение зрачков. Уэнсдей никогда в этом не призналась бы, но в глубине души она считала татуировки Энид… крутыми. Ну, возможно, ей больше нравилась сама мысль о том, что в кожу вонзаются иглы, но этот факт Энид решила опустить. — Вообще-то, их три! — Энид перевернула левую руку, демонстрируя запястье. — Там была просто очаровательная ученица, делает такие милые, минималистичные штучки! — она расплылась в улыбке, показывая два ряда крошечных рисунков: восемь фаз луны, вытатуированные четко и ярко. Возможно, это и не совсем примитивно, но это ее тело, и она имеет право делать с ним все, что захочет. Уэнсдей склонила голову, и Энид почувствовала, как сердце предательски тает от этого жеста. Закусив губу, она поспешила продемонстрировать следующую. — А эту делали в другой женской мастерской — они такие классные! — она оттянула ворот свитера, обнажая правую ключицу и часть плеча. От плеча и почти до середины ключицы расцветали нежные, детально прорисованные розовые орхидеи. Боль была невыносимой, но она того стоило. Особенно когда в черных омутах глаз Уэнсдей вспыхнул едва заметный отблеск интереса. — Орхидеи… Знак утонченности, плодородия, редкой красоты и скрытой силы, — голос ее стал тише, почти интимным, и Энид пришлось напоминать себе дышать, когда Уэнсдей сократила между ними расстояние. Взгляд ее, темный и пронзительный, словно прожигал кожу, изучая каждый изгиб экзотических цветов. Легкое головокружение заставило Энид слегка покачнуться. Аромат Уэнсдей — терпкий, землистый, с неуловимыми нотками старинных книг — заполнял собой все чувства, и в животе робко трепетали бабочки, готовые вот-вот сорваться в безумный полет. — Симметричные лепестки… символ неземной красоты, совершенства, заключенного в равновесии. Она подняла взгляд на Энид, и это ощущалось как внезапный толчок под дых. Уэнсдей была так близко, что Энид различала еле заметные облачка выдыхаемого воздуха, тающие в морозном воздухе. Собрав всю волю в кулак, она постаралась удержать зрительный контакт, боясь, что если будет смотреть в эти бездонные черные колодцы еще хоть мгновение, совершит какую-нибудь непростительную глупость. — Ммм… — Энид откашлялась и неловко одернула свитер, приглаживая несуществующие складки. Она спешно списала собственный румянец, заливший щеки, на ледяной ветер. — Да! Мне достались розовые орхидеи, а они, в основном, символизируют женственность и… красоту. Художник, Макс… он сказал, что их обычно дарят очень женственным особам, что, несомненно, обо мне! — выпалила она торопливо, мысленно хваля себя за то, что вспомнила хоть что-то о значениях цветов. Ей хочется подпрыгнуть от восторга при виде едва заметного, едва уловимого одобрительного приподнятия брови. Для нее это маленькая, но такая важная победа. В ответ Уэнсдей лишь негромко хмыкает. — А последняя? Ты говорила, их было три. Улыбка грозила расколоть ее лицо пополам. Отчаянно хотела приподнять свитер, чтобы продемонстрировать, но она не решилась. — Ну… последняя у меня на грудной клетке, так что сейчас я ее показать не смогу. Дивина сделала! — возможно, она просто выдавала желаемое за действительное, но она готова была поклясться, что увидела легкую тень разочарования, мелькнувшую на лице Уэнсдей. Она отряхнулась, решая, что, возможно, позже покажет Уэнсдей хотя бы фотографию. — О! Ты ни за что не догадаешься, что там! — Это текст песни Тейлор Свифт… — Это текст песни Тейлор Свифт!              

***

              Она никогда не питала слабости к торжествам тем более что люди готовы были ухватиться за любой повод для веселья. Со временем это приедалось, обесценивая само понятие праздника, который должен был быть чем-то исключительным. Скривившись в презрительной усмешке, она бросила взгляд на букет, который Юджин собирал, и на крохотную, жалкую открытку с надписью: «С месяцем вместе». Это невольно напомнило ей о родителях. Знай они о подобной возможности, то праздновали бы каждый час, проведенный вместе. — О, не делай такое кислое лицо. Целый месяц — это целая вечность для парочки из средней школы, — Юджин лучезарно улыбнулся, добавляя очередную розу в букет. — К тому же, тот парень, который заказал букет, был просто вне себя от волнения… Уэнсдей развернулась и ушла, ее уши уже начинали кровоточить от той бессмысленной болтовни, которую Юджин был готов извергать бесконечно. Она обошла море покупателей — сезон благодарения чревоугодию и поклонения толстяку в красном костюме неизменно соблазнял людей осыпать своих возлюбленных горами цветов. Только за эту неделю розы и орхидеи не задерживались на витрине дольше часа. Ее удивляло, что даже «Черные георгины» и «Призрачные орхидеи» раскупались с такой же бешеной скоростью. Обогнув несколько растений, Уэнсдей машинально отметила, что нужно будет переставить растение-паука ближе к свету. Она направилась в заднюю часть магазина, и яркий свет люминесцентных ламп померк, стоило ей спуститься на три ступеньки вниз. Туда проникал естественный свет, необходимый для особых цветов и растений. По всему пространству были развешаны предупреждающие знаки, и один, самый большой, — прямо у черного дверного проема. За ним обитали по-настоящему опасные создания, и лишь немногие садоводы осмеливались их приобретать. Любопытство шевельнулось в ней, когда она увидела молодую девушку, стоящую возле двери и заполняющую бланк об отказе от ответственности. На вид ей было не больше двадцати, типичная студентка колледжа с темными волосами, тронутыми фиолетовыми прядями. Голова Уэнсдей начала пульсировать от раздражения. Она просто хотела сбежать в свой тихий уголок. А теперь ей придется присматривать за очередным имбецилом. Девушка закончила расписываться, и Уэнсдей резким движением выхватила у нее бумагу. Та вздрогнула от неожиданности, в глазах мелькнули испуг и легкий шок. — Если ты здесь умрешь, я ни за что не отвечаю, — бросила она, слегка отступая и проходя мимо девушки. Она услышала, как та на мгновение запнулась, а затем неуверенные шаги гулко разнеслись в пространстве. Уэнсдей вздохнула, ощущая, как в животе опускается тяжесть, а внутри все холодеет. Она надеялась, что девушка сбежит и оставит ее в покое. Она целенаправленно подошла к горным лаврам и, поднеся лепесток к носу, сделала глубокий вдох. В носу ощутимо жгло, и на ее губах промелькнула довольная ухмылка. Эта партия была особенно смертоносна, просто совершенство. — Простите за беспокойство. Уэнсдей стиснула зубы, резко разворачиваясь. Рука девушки застыла в воздухе, так и не коснувшись её плеча. Повезло. Иначе волчий аконит уже украшал бы её глотку. — Ой! Простите! Просто хотела узнать, есть ли у вас глицинии? Девушка выглядела слегка ошарашенной. Большинство нормисов вряд ли отличат волчий аконит от петунии, не говоря уже о глициниях. Взгляд Уэнсдей скользнул по предплечью незнакомки, выхватывая зелёные и красные вспышки. Татуировка, совсем свежая. Кожа вокруг неё пылала раздражением, кое-где проступали капельки крови. Дизайн банален до оскомины: змея, обвивающая розы. Уэнсдей казалось, что она видела этот эскиз на каждой второй руке, выходящей из салона Энид. В желудке словно вспыхнул уголёк. Внезапный жар заполонил ледяную пустоту внутри, и в голове возникли мягкие голубые глаза и нелепо окрашенные светлые волосы. Грудь завибрировала, словно там, под рёбрами, вырвались на свободу пауки. Они метались по венам, норовя впиться в самое сердце. Уэнсдей скорее нарядилась бы куклой Барби, чем призналась, что отголоски смеха Энид больше не вызывают у неё тошноту, как должно было быть изначально. На мгновение челюсти свело от напряжения, но она вернула себе контроль над эмоциями, которые так тщательно запирала внутри. Развернувшись, она направилась к своим глициниям. — Вот. Прочитайте предупреждающую этикетку. И ещё раз, я не несу ответственности за чьи-либо смерти… к сожалению, — пробормотала она, взяла лейку и принялась поливать жгучую крапиву, надеясь смыть с себя мысли о цветастом оборотне.              

***

              — Итак, я знаю, что ты никогда не закрываешь магазин в День благодарения… — С какой стати? Жалкое и позорное зрелище — восхвалять кучку имбецилов, которые, вероятно, не сориентировались бы и в угольной шахте, не говоря уже о морях, — отрезала Уэнсдей, направляясь к холодильнику. Она достала свежий букет гвоздик, чтобы выставить его на завтра. В новостной колонке она прочитала, что сорокалетнего мужчину раздавило валуном во время похода. Смерть всегда привлекает нормисов, жаждущих выразить сочувствие цветами. Юджин подошел к ней, подхватывая несколько роз для перемещения в витрины. — Это справедливое замечание, но знаешь, мои мамы все еще любят приглашать родственников и уплетать тонны еды. К тому же, мне нужно запустить пчел в зимние ульи… — Ты хочешь взять выходной? Да? Юджин одарил ее сдержанной улыбкой, пока они вместе заполняли пустые места в витринах. — Пожалуйста? — Отлично. В любом случае, сегодня у нас день затишья. Вещь, — она услышала, как он заспешил по половицам. — В этот день ты будешь отвечать за взаимодействие с клиентами. Он с энтузиазмом показал большой палец вверх. — Если кто-то посмотрит на тебя косо, перережь ему глотку прямо там. — Чувак! Нет-нет! Это не морг! — Мы можем совместить, — парировала Уэнсдей, обходя прилавок и опустошая кассу. Единственное, что она ценила в технологиях — это повсеместное использование карт. Вряд ли грабитель унес бы больше пятисот долларов. Наличные остались только у стариков и подростков, покупающих одинокую розу в знак ухаживания. Юджин пожал плечами, натягивая куртку. — Ты тоже можешь взять выходной. Мои мамы с удовольствием накроют и для тебя! — он искренне улыбнулся, и это болезненно кольнуло где-то внутри, заставив ее смягчить взгляд. Сью и Джанет всегда были невероятно гостеприимны к Уэнсдей, еще со времен начальной школы. И хотя она очень любила своих собственных родителей, Отингеры всегда были для нее как второй комплект. Однако она никогда бы не призналась бы в этом. Даже под страхом пыток и сломанных пальцев. — Я ценю твое предложение, Юджин. Но я предпочту не поддаваться насмешкам этого праздника. Я переживу один день, Вещь тоже. Он грустно улыбнулся, но кивнул, понимая. — Ладно, как скажешь. Мне остаться, пока ты закончишь? — Нет. Я справлюсь сама. Спокойной ночи, Юджин, — она набрала код сейфа и убрала деньги. — До завтра! — звон колокольчика, словно хрустальный выдох, растворился в воздухе перед самым закрытием двери. Порыв ветра, пахнущий морозной свежестью, промчался мимо, предвещая скорый снегопад. На губах Уэнсдей промелькнула едва заметная улыбка: первый снег означал, что семья Аддамс отправится на свою традиционную охоту. Поместье Аддамс — сто акров непроходимых лесов, где в сумраке ветвей таятся десятки смертельно опасных созданий. Первый снег пробуждал их от дремы, выгоняя на охоту за последним шансом на выживание. Они боролись за укромное местечко для спячки, а те, кому не повезло его обрести, становились лишь пешками в жестокой игре. Единственная добыча, на которую охота была строго запрещена, — гуманоиды. Пару лет назад Пагсли едва не превратил случайного оборотня в коврик для ног, и лишь благодаря вмешательству Уэнсдей, волку удалось избежать участи быть приколотым к земле копьём младшего Аддамса. — Все готово? — Вещь энергично постучал по стойке и юркнул в рюкзак Уэнсдей. — Позвоним отцу и матери, как только вернемся домой. Чувствую, первый снегопад уже не за горами. Она погасила последний свет, готовясь встретить первую волну леденящего холода. Мороз коснулся её лица, и в стекле витрины отразилось ее бледное, почти мертвенное лицо. К ее глубочайшему сожалению, щеки тронул легкий румянец, предательски намекая на жизнь в этом бренном теле. Уэнсдей нахмурилась, пытаясь скрыть досадное проявление эмоций, и тщательно заперла дверь. — Ну, привет, соседка! Уэнсдей была готова проглотить гранату целиком, лишь бы заглушить хаос, бушующий в ее груди от одного лишь голоса Энид. Мурашки пробежали по спине, а в глубине души вспыхнул неконтролируемый пожар. Повернувшись, она увидела Энид в фиолетовом свитере, усыпанном жизнерадостными желтыми и зелеными сердечками. Уэнсдей едва сдержала насмешку, заметив еще и клетчатую юбку, едва прикрывающую колени. В царящей вокруг суете Энид Синклер явно отдала предпочтение моде, а не практичности. — Ты опоздала, — сухо констатировала она, когда Энид приблизилась. Сердце бешено заколотилось, когда Уэнсдей заметила нежный румянец на щеках Энид и россыпь снежинок, запутавшихся в ее ресницах. Энид пожала плечами, слегка покачиваясь на ногах. — У меня был поздний клиент, но зато теперь мы можем вместе дойти до машин! — кровь прилила к лицу Уэнсдей, когда Энид озарила все вокруг своей ослепительной улыбкой. Дыхание невольно сбилось с ритма, когда свет уличного фонаря выхватил из сумрака лицо Энид, подчеркивая ее загадочные шрамы и приковывая взгляд к мягкому танцу снежинок вокруг нее. Уэнсдей лишь кивнула, отчаянно пытаясь подавить новые, неведомые ей прежде чувства, комком подкатывающие к горлу. Переходя дорогу, они непринужденно шли в ногу. Энид постоянно оглядывалась по сторонам, в то время как Уэнсдей никогда в жизни не удосуживалась проявлять подобную осмотрительность. — Ой! Как это невежливо с моей стороны! — Энид нарушила тишину, слегка хлопнув по рюкзаку Уэнсдей. — И тебе большой привет, Вещь! — как только они перешли на другую сторону улицы, Вещь высунулся из рюкзака, чтобы по-дружески стукнуться кулаком о кулак девушки. Затем он забился от восторга в глубине рюкзака. — Ну что, есть какие-нибудь планы на День благодарения? Уэнсдей позволила себе выпустить наружу мимолетную гримасу отвращения. — Я предпочитаю не участвовать в празднике, который отмечает захват белыми людьми земли, которая никогда им не принадлежала, и убийство невинных коренных жителей. Энид коротко хмыкнула в знак согласия. — Справедливо. Тогда, полагаю, магазин останется открытым? — Да. Юджина не будет. Его матери обожают отмечать семейное единение посредством чревоугодия. Когда они пересекли парковку, Уэнсдей невольно замедлила шаг, чувствуя, как под ногами то и дело предательски возникают островки льда. — Что ж, у меня назначена один клиент в этот день. Возможно, я смогу заглянуть и поздороваться. Конечно же с Вещью! В лукавой улыбке Энид сквозила насмешка, говорящая об обратном. Уэнсдей украдкой прочистила горло, тщетно надеясь подавить трепет, зародившийся в самой глубине сердца. — Разве ты не собираешься домой? Полагаю, твоя стая захочет провести этот день вместе. С той секунды, как слова сорвались с её губ, вокруг них осела густая, словно патока, атмосфера неловкости. И чем дольше тянулось молчание, тем более тягостным оно становится. Обычно тишина — это безопасное убежище для Уэнсдей. Она даровала ясность в моменты стресса или возможность разобраться в хитросплетениях её собственных, непостижимых эмоций. Тишина давала ей время обдумать сюжет новой главы или заранее спланировать, какие цветы выставить на этот раз. Она всегда находила в ней утешение, как другие ищут его в объятиях возлюбленного. Поэтому то, что сейчас её это беспокоило, и, по меньшей мере, насторожило. Уэнсдей остановилась и развернулась лицом к мечущейся Энид. Та, избегая взгляда, нервно крутила кольцо на большом пальце, напряжённо вглядываясь в горизонт. Уэнсдей склонила голову набок, пытаясь разглядеть выражение её лица. — Эм-м, да. Моя мама не совсем… ну, я знаю, она старается, но… — с губ Энид сорвался разочарованный тихий рык, и она в отчаянии закрыла лицо руками. Уэнсдей видела, как сквозь переплетённые пальцы просачивалось её сбивчивое дыхание. Она заметила, как кончики пальцев слегка заострились, превращаясь в когти. Уэнсдей нахмурила брови, наблюдая за внутренней борьбой Энид. Её собственная битва началась с того, что в нижней части сердца вспыхнула острая, ноющая боль. Она медленно, словно ядовитый плющ, ползла вверх по бокам, вскоре охватывая весь орган болезненными, пульсирующими толчками. По венам разлился неведомый жар. Он обволакивает её медленно, неотвратимо, позволяя пламени обжигать каждый дюйм её внутренностей. Уэнсдей с удивлением осознала, что чувствует нечто, отдалённо напоминающее печаль, видя Энид в таком состоянии. Это не приносит ей обычного злорадного удовлетворения. Не тогда, когда речь идёт об Энид. Она отчаянно пыталась сформулировать хоть что-нибудь, пусть даже бессмысленную чепуху, потому что Уэнсдей не уверена, что сможет вынести это и дальше. — Мне двадцать шесть, и у меня нет пары. Мама видеть меня не хочет… в стае, — голос Энид дрогнул, словно наткнулся на невидимое препятствие. — Несмотря на то, что я, черт возьми, обратилась, хоть один раз, она все равно находит любую мелочь, чтобы назвать меня разочарованием, и если я такая неудачница, она не хочет видеть меня в стае — нет, моей семье, потому что она не выносит, как они все смотрят на меня, а потом смотрят на нее — она не выносит осуждения, которое так чертовски громко исходит от ее осуждающей задницы и… — Энид, — перебила Уэнсдей. Голос ее был ровным, но лишенным привычной резкости. В горле саднило от подбираемых слов, от придумываемых грязных ругательств для матери Энид. Она мысленно высмеивала этот титул: такая женщина не заслуживала Энид. Неуверенно, почти робко, Уэнсдей протянула руку и положила ее на плечо Энид. Две секунды — не больше — и она почувствовала, как тело Энид обмякает под ее прикосновением. Наконец, Энид повернула голову, и в ее голубых глазах плескались невыплаканные слезы. Уэнсдей, в свою очередь, ощутила легкую растерянность. Что делать дальше? Она не планировала ничего, кроме этого мимолетного прикосновения. Честно говоря, она не думала, что осмелится на него. Но это действие не вызвало отвращения. Не обожгло кожу кислотой. Горело, да, но это было какое-то странное, успокаивающее пламя, дарящее ощущение безопасности. Энид всхлипнула, и мозг Уэнсдей снова заработал в полную силу. — Я презираю твою мать, и я… Вещь будет ждать тебя в магазине в четверг. Ему всегда пригодится лишняя рука. У нее никогда не получалось утешать. Подбадривать. Но, увидев, как в глазах Энид вспыхнула слабая искра надежды, она поверила, что, возможно, у нее получится. Хотя бы ради Энид. Несколько слезинок сорвались с ресниц, и Энид подарила ей дрожащую улыбку. Она не коснулась ее глаз, как обычно, но все равно была искренней. — Спасибо, Уэнсдей, — прошептала она. Они смотрели друг другу в глаза слишком долго. Достаточно долго, чтобы даже Уэнсдей почувствовала зыбкий сдвиг, подобный едва ощутимой боли в костях который чувствовался просто другим. Признание Энид стало катализатором перемен, невидимой трещиной, пролегшей между ними. До этого момента их разговоры скользили по поверхности, касаясь семьи лишь в виде мимолетных зарисовок о количестве братьев и сестер или о том, как Уэнсдей использует Пагсли в качестве живой мишени. — Конечно, — она готова была вырвать себе голосовые связки за то, как предательски нежным прозвучал ее голос. Воздух вокруг них словно очистился, перестал давить на Уэнсдей, и дело было вовсе не в привычном ощущении игривого удушья. Энид первой отвела взгляд, устремив его в непроглядную черноту неба. На щеках еще блестели следы слез, но на губах играла робкая улыбка, которую Уэнсдей не могла не заметить. — Помню, как сейчас, первый снег здесь… как он сверкал, когда я только приехала, — выдохнула она, и густое облачко пара вырвалось в морозный воздух, тут же растворившись в нем. — Ничего подобного я раньше не видела. Всю жизнь прожила в солнечном штате и понятия не имела, что такое бывает, — она повернулась к Уэнсдей, и снежинки, словно крошечные бриллианты, украсили ее волосы и оставили влажные поцелуи на лице. Уэнсдей отчаянно боролась с навязчивым чувством, которое терзало ее изнутри, заставляя против воли тянуться ближе к блондинке. Она приподняла бровь, изображая недоумение. — Разве это не твой первый снегопад? Энид склонила голову, и одинокая прядь выцветших волос упала на шрамы на шее. Она тихо промычала в ответ что-то неразборчивое. — Ты перевезла сюда свой магазин шесть месяцев назад. Весной, — тело Уэнсдей мелко дрожало от холода, который все сильнее пробирал ее до костей. Она снова двинулась вперед, немым жестом приглашая Энид следовать за ней. — Да, но вообще-то я переехала сюда в начале января. Собиралась помогать Ксавье с его студией, но мне просто хотелось сменить обстановку. А в марте я увидела вот это, — она бросила взгляд через плечо на здание их салона. — Милое местечко, и мне показалось, что это судьба. Уэнсдей лишь кивнула, и они остановились рядом с их машинами. Энид явно не скрывала, что специально припарковалась рядом с ее авто. Но она ничего не сказала. И это оказалось… приятно, когда кто-то идет с ней рядом. Даже если этот кто-то — ходячая радужная катастрофа. В тот самый момент, когда Уэнсдей достала ключи, снег повалил с новой силой, а порыв ветра пронзил ее до костей. Она подавила дрожь, но понимала, что ее лицо наверняка приобрело нездоровый алый оттенок, а кончик носа уже онемел. — Как бы я ни наслаждалась перспективой переохлаждения, Вещь явно не в восторге. Энид захихикала, и Уэнсдей никак не могла взять в толк, что именно находит Энид в ней смешного. — Ладно, увидимся завтра! — Спокойной ночи, Энид.              

***

              — И, представь себе, он, блять, накурился вусмерть! — Что?! — Энид вскинула пистолет для тату, все глубже погружаясь в водоворот чужой истории. Сеанс длится уже третий час, и ей совсем не хотелось спугнуть эту захватывающую нить повествования. — Погоди, то есть вместо того, чтобы объяснить, он просто тебя бросил? Как щенка? — Именно! А потом его задницу принесло через три месяца с извинениями, мол, ему было стыдно! У Энид невольно отвисла челюсть. Она вдруг осознала, что большинство горгон, вероятно, звучат так, будто все их мысли рождаются в одной-единственной клетке мозга. — Ладно, Дилан, сейчас ты не поверишь, но я прошла через нечто подобное… — Да ладно! Энид хихикнула и кивнула. — Да! Правда, мой просто молчал целую неделю, а я была молода, глупа и глубоко в шкафу, так что… — Ты не дала ему второго шанса. Она сморщила нос и вернулась к работе, возвращаясь к незаконченному участку татуировки. — Я хотела, но он помог мне осознать, что меня совершенно не привлекают мужчины, и вот мы здесь! Дилан тихо засмеялся, стараясь не дергаться. — Вот почему я люблю к тебе приходить. Мы можем и посплетничать, и устроить сеанс мини-психотерапии. Ее улыбка стала еще шире, когда она вспомнила других клиентов и их душераздирающие драмы. Все это — словно бальзам на душу для ее внутренней королевы сплетен. Ее школьная сущность сейчас бы ликовала. — Конечно! К тому же, будет неловко и странно, если мы просто будем молчать четыре часа, пока я тыкаю в тебя иголками. — О! Кстати, о странностях. На прошлой неделе я заскочил в цветочный магазинчик по соседству, чтобы купить Джеку милые цветочки… При упоминании магазина Энид изо всех сил постаралась подавить предательский румянец. Она также старалась не замечать, как ее сердце начало учащенно биться при мысли о темных глазах и дьявольской ухмылке. Волнение нежно покалывало кожу, когда она вспомнила о предложении Уэнсдей зайти к ней сегодня. Ей отчаянно хотелось поскорее закончить смену, но ей бы не хотелось ронять свою профессиональную репутацию. Вспомнив, каким алым было лицо Уэнсдей от мороза, она невольно улыбнулась. Как снежинки цеплялись за ее волосы, создавая волшебный контраст и придавая ей неожиданную мягкость. Энид пришлось подавить импульс протянуть руку и убрать непослушную челку Уэнсдей с ее глаз. — Да, так вот, сам магазинчик ничего, но жутковатая хозяйка навевает воспоминания о серийных убийцах из восьмидесятых. Ее брови раздраженно сошлись на переносице. — Ты об Уэнсдей? — Да нет, блин, о флористе! Я же был там во вторник. Раскатистый смех сотряс ее тело, и ей пришлось на мгновение отложить пистолет. — Нет! Хозяйку зовут Уэнсдей Аддамс, и она на самом деле очень милая, забавная и невероятно умная. Спроси ее о чем угодно, хоть о растениях, хоть о цветах, и она прочитает тебе часовую лекцию. Да, она выглядит жутковато, этого не отнять, но она намного больше, чем просто её внешность. Просто обидно, что никто не находит времени, чтобы с ней поговорить, потому что она совсем не злая, — ее разум, наконец, догнал ее разболтавшийся язык, и она поняла, что только что наговорила лишнего и встала на защиту человека, который, возможно, даже не считает ее своим другом. Но все, что она сказала, — чистая правда. Конечно, Уэнсдей сбила ее с толку при первой встрече, да еще и пригрозила отправить Энид ее же ухо по почте. Кого это не напугает? Но спустя неделю после злополучного инцидента с «Пикассо» Энид получила сокрушительные известия. Ее девушка бросила ее через Snapchat. Затем заблокировала. А потом Энид узнала, что та все это время ей изменяла. Они встречались всего два месяца, но все равно было больно. И все это произошло в течение десяти гребанных минут. Не сказать, что в тот день «Неоновые Когти» были перевернуты с ног на голову, — значило бы, ничего не сказать. Ей нужно было побыть одной, а Йоко только сыпала соль на рану миллионом вопросов. Ей не хотелось идти через парковку. И перспектива быть увиденной случайными прохожими с опухшими глазами и красным от слез носом тоже не прельщала. Так что переулок показался очевидным выбором. Но, конечно же, именно в этот момент Уэнсдей просто обязана была оказаться на улице и выбрасывать осколки разбитого цветочного горшка. Энид фыркнула и постаралась вытереть слезы. Меньше всего ей хотелось слушать, как эта претенциозная готическая девчонка унижает ее. Она села на задние ступеньки и обхватила руками колени. Она действительно не ожидала, что Уэнсдей ее заметит, не говоря уже о том, чтобы узнать. Энид продолжала вариться в собственном соку, когда в поле ее зрения появились черные ботинки. Она не стала поднимать глаза — зачем? Уэнсдей ясно дала понять, что едва терпит ее общество. — Что? Мои слезы затопили твой переулок? — огрызнулась она, чувствуя, как в голосе проскальзывают нотки раздражения, а когти начинают непроизвольно выдвигаться. — Почему ты плачешь? — тон Уэнсдей был ровным, но Энид могла поклясться, что услышала в нем нотки пусть и не сочувствия, но, по крайней мере, заинтересованности. Энид насмешливо хмыкнула и наконец подняла глаза. На лице Уэнсдей не было ни хмурости, ни каких-либо других эмоций. Лишь непроницаемый нейтралитет. — Ну, не то чтобы тебе было не все равно, но меня только что бросили — нет, не просто бросили, но и изменили, так что да. Просто отличный день для меня. — И это тебя расстраивает? Энид зарычала и откинула голову назад. Ее голову пронзила острая боль от ярости, и когти выдвинулись еще больше. Температура ее и без того горячего тела подскочила до предела. — Очевидно! Прости, я забыла, что ты ни разу в жизни не была расстроена подобным, верно?! — Она снова посмотрела на Уэнсдей: на ее лице по-прежнему не было ни единого признака сочувствия. — Жаль, что мы все не можем быть такими эмоционально устойчивыми, как Уэнсдей Аддамс, — ее слова были направлены на поражение. Возможно, кого-то другого они бы задели, но Уэнсдей просто смотрела на нее. Совершенно невозмутимо, и это бесило Энид до глубины души. Горячие слезы снова навернулись на глаза, и она спрятала лицо в коленях. Рано или поздно Уэнсдей обязательно уйдет. Раздался тихий шорох, и Энид почувствовала рядом с собой еще одно тело. Уэнсдей села рядом с ней, оставив между ними небольшое пространство, но не отстраняясь. Энид вздрогнула и удивленно огляделась. — У меня не было отношений, но один парень был одержим мной, — голос Уэнсдей был тихим и слегка хриплым. — Я никогда не стремилась к романтике. Она кажется мне банальной, и никто никогда не вызывал у меня ничего, кроме ярости и отвращения — в уничижительном смысле. Но он был, по крайней мере, терпим. Настолько, что я предложила ему своего рода ветвь знакомств, — она заметила, как челюсть Уэнсдей сжалась, а бровь дернулась, и Энид наконец увидела, как Уэнсдей борется с собой. — Однако, видимо, ему этого было недостаточно, потому что он ударил меня ножом во время прогулки, которую он выдал за свидание. У Энид отвисла челюсть, а глаза невольно устремились вниз, туда, куда подсознательно переместилась рука Уэнсдей. Ее живот, чуть левее центра. У Энид перехватило дыхание, и она замерла, не отводя взгляда от Уэнсдей. — Сам удар ножом меня не тронул. Мой брат нанес бы мне более ощутимую рану в трехлетнем возрасте. Но я все равно почувствовала, как по лицу катятся слезы. Я плакала, сидя на полу и ожидая, когда Смерть, наконец, заберет меня к себе. Я думаю… я ему доверяла, и его предательства оказалось достаточно, чтобы выплеснуть эмоции. Но слезы ничего не изменили, — наконец она повернулась и встретилась взглядом с Энид. Несмотря на темный цвет ее глаз, в них была честность, жестокая честность. — Я позвонила дяде, чтобы он меня залатал. И я поклялась, что больше никогда этого делать не буду. Энид с трудом сглотнула. — Чего делать? — Снова кому-либо доверять. — Ну конечно, не такая она уж и ужасная, — протянул Дилан, бросив на нее оценивающий взгляд. Его голос вернул ее в реальность, и, к счастью, рука работала на автопилоте и не испортила финальный штрих. Она закатила глаза и протерла место свежей татуировки, отложив пистолет. — Нет, не такая, а я умру на этом холме. И еще, мы с тобой закончили! Дилан, к счастью, оставил эту тему и тут же вскочил. Он подбежал к зеркалу и принялся любоваться своим новым украшением. Энид улыбнулась и начала прибираться, пока он продолжал что-то говорить. Ее мысли уже блуждали где-то между темными глазами и тем, что принесет ей остаток дня.              

***

              Она никогда бы в этом не призналась, но отсутствие Юджина ощущалось досадной неприятностью в привычном ритме магазина. Да, ее собственные познания в ботанике были глубже, но наличие напарника, разделяющего бремя руководства, было, несомненно, благом. Теперь же ее губы непроизвольно складывались в гримасу отвращения при виде цветов, несущих в себе слишком приторные послания. Скорее она выжжет себе глаза, чем вновь прикоснется к нежным соцветиям фиолетовой сирени. Впрочем, времени на самоослепление у нее наверняка было в избытке. — Вещь, сочини поздравительную открытку для этих приторных созданий. — Они не так уж и плохи. Любовь с первого взгляда! — энергично отстукивал пальцами Вещь. Руки Уэнсдей предательски зачесались — так и хотелось метнуть в него нож, но, увы, у Вещи рефлексы, достойные Аддамса, и метание любимого клинка было бы просто напрасной тратой времени. Поэтому Уэнсдей ограничилась испепеляющим взглядом. — Я скормлю тебя Клеопатре на Рождество. Входная дверь звякнула, впуская ледяной порыв ветра, и несколько снежинок дерзко проникли внутрь. Вещь метнулся к вошедшему, размахивая блокнотом. В своем стремлении к эффективной коммуникации, он решил разработать способ общения с «нормальными» людьми. Уэнсдей встретила эту затею скептической усмешкой. Они должны просто выучить язык жестов — это не так уж и сложно, даже Энид справилась… — Вещь! — раздался оглушительный, жизнерадостный голос. Вскоре, пространство наполнилось легким, радостным шумом. Спина Уэнсдей непроизвольно выпрямилась, а в животе затрепетали тревожные бабочки. Она сделала глубокий вдох, ощущая острое желание оказаться в компании своих ядовитых, но столь родных питомцев. Ее руки, словно повинуясь неведомой силе, вновь принялись переставлять букет. Фиолетовая сирень, ранункулюсы и вызывающе-алые гвоздики. Она скрипнула зубами, стараясь не думать о скрытом значении этого трио, особенно когда Энид приблизилась к ней. Ее улыбка вполне могла бы ослепить солнце, и Уэнсдей не могла не заметить, как слегка обнажились ее клыки. Желудок предательски сжался от мысли об их остроте. — Привет! — Энид уронила корзину на прилавок. Она слегка покачнула содержимое, и Уэнсдей машинально протянула руку, чтобы зафиксировать ее. — Я знаю, что ты презираешь День Благодарения — и это вполне справедливо! Но я уверена, что ты толком не ела, а Бьянка приготовила просто восхитительную еду, так что… Она приподняла крышку, обнажив два контейнера с надписями: «Энид <3» и «Уэнсдей >: |». Уэнсдей вскинула бровь. — Она тоже его не празднует, — пояснила Энид. — Но Бьянка обожает готовить и набивать брюхо по любому поводу. Поэтому она обычно готовит в огромных количествах, с запасом. И я подумала о тебе… вдруг захочешь? — закончила она свою речь, слегка порозовев. Теплая волна прокатилась по венам, а грудь наполнилась чем-то непривычно сладким. Это был не грандиозный жест, но что-то трепетно замерло внутри Уэнсдей от осознания того, что Энид подумала о ней. Несмотря на всю вероятность ее отказа. На мгновение она задумалась о том, чтобы отвергнуть подношение, проклясть День Благодарения и все, что с ним связано. Однако… Она совершила роковую ошибку, встретившись взглядом с Энид. Ее голова была слегка наклонена, она смотрела на Уэнсдей сквозь ресницы, на ее лице играла легкая гримаса просьбы, и Уэнсдей ощутила себя беззащитной газелью, загнанной львом. Она, конечно, не признается, что ее сердце растаяло от этого взгляда, но явственно ощутила заметное притяжение. Какое-то непонятное чувство подсказало Уэнсдей, что нужно ослабить бдительность. Эта еда ничего не значит, а она действительно сегодня ничего не ела. Ее плечи расслабились, взгляд стал менее пронзительным, и Уэнсдей едва заметно кивнула. — Если это попытка меня отравить, учти, я каждое утро пью мышьяк с кофе. Раскат веселого смеха завибрировал в воздухе. Глаза Энид прищурились, а ее улыбка озарила все вокруг, словно яркий солнечный свет. Уэнсдей всерьез задумалась о том, чтобы нанять дезинсектора для избавления от пауков, поселившихся в ее груди. Смех постепенно стих, но улыбка не дрогнула. — Да как я могла! — Энид подняла руку и выпустила когти. — Я же могу просто вырвать твое сердце. О, Господи, пожалуйста. Глаза Уэнсдей слегка расширились, и она поспешно отвела взгляд, изображая крайнюю заинтересованность букетом. Сердце замерло и жаждало прикосновения этих разноцветных когтей. До ее слуха донеслись смех и звук втягивающихся когтей. — Шучу, если что. В любом случае, надеюсь, тебе понравятся пластиковые вилки. — Она зашуршала в сумке, извлекая предметы. — Просто не хотелось мыть посуду. Это нельзя было назвать улыбкой, но губы Уэнсдей слегка дрогнули. — Этого более чем достаточно. Спасибо, Энид. Ее глаза засияли, и Уэнсдей готова была поклясться, что увидела в них целую галактику. — Всегда пожалуйста, Уэнсдей. Громкий стук заставил Уэнсдей обратить внимание на пол. Вещь торжественно поднял бутылку вина, и не просто вина. — Вещь, — Уэнсдей прищурилась, выхватывая бутылку. — Мое «Жозе Мария да Фонсека Москатель де Сетубал» 39-го года? Когда ты успел украсть его из погреба Аддамсов? — Детали, детали! Все равно, кроме тебя, его никто не пьет. Может, Энид захочет попробовать? — Вещь, я… — Я бы не отказалась попробовать, если ты не против? — вставила Энид, наклонив голову. Уэнсдей нахмурилась и взглянула на часы. Три часа дня и сегодня еще никто, кроме Энид, не осмелился переступить порог ее обители. Возможно, один день отдыха не повредит. — Вещь, закрывай магазин, — она кивнула Энид. — Пойдем. В задней комнате есть нечто, что Юджин назвал «комнатой отдыха». До сих пор не понимаю, зачем. Не думаю, что кому-то нужен отдых от пересадки растений. Уэнсдей шла впереди, а за ней следовал смех Энид.              

***

              — Подожди, подожди! — выдохнула Энид, прерывая смех. — Ты отправила мышеловки своему редактору?! Уэнсдей издала подобие фырканья. Уголки губ её тронула едва заметная ухмылка, и она сделала ещё один глоток вина из своего красного пластикового стаканчика. Раньше этот контраст её раздражал, теперь же, казалось, был совершенно безразличен. — Да, она заслужила это за насмешки над моими трудами. — Уэнсдей! Она критиковала их! Это её работа… — Это были непрошеные замечания. Ей ещё повезло, что я не отправила ей по почте наших бешеных медоедов. Энид расхохоталась, её лицо вспыхнуло ярким румянцем, а глаза заслезились от выпитого вина. Уэнсдей почувствовала, как немеют кончики ушей, а плечи расслабились до непривычной свободы. Когда они только устроились в комнате, Энид завязала непринуждённую беседу. Она рассказывала о своей работе, о том, на чём специализируется: акварели, аниме, эстетика и японский язык. Уэнсдей внимательно слушала, делая вид, что не понимает и половины. Ей даже пришла в голову мысль рассказать Энид о рисунках, украшающих её бедро, позвоночник и грудину, но она не стала этого делать. Почти комично, что тема татуировок ни разу не всплыла на их кофейных посиделках. У них было негласное правило: разговоры в кофейне не должны касаться их работы, ни в коем случае. После ужина и пары выпитых бокалов вина Уэнсдей почувствовала перемену. Она ощутила, как начинает вносить свой вклад в разговор, делясь своими мрачными фактами. Она рассказала Энид, как они с матерью занимались садоводством, и что страсть к цветам она унаследовала от Мортиши. О том, что Уэнсдей превосходно фехтует, и самым гордым моментом для неё была победа над отцом на дуэли в канун последнего Хэллоуина. Затем они перешли к романам Уэнсдей и её ненависти ко всем издателям. Энид сделала ещё один глоток и покачала головой. — Сначала пираньи, потом тарантулы, мистер Неро, а теперь медоеды? Ты выросла в зоопарке? Вот почему ты называешь Пагсли «бешеным». В голове у неё гудело от эмоций, которые, как она обнаружила, могла вызывать только Энид. — Пожалуйста, мой зверинец сожрал бы зоопарк живьём. — Конечно, глупая я, — Энид подмигнула, и в её глазах заплясали искорки. Уэнсдей почувствовала, как на её лице зарождается улыбка, и приложила сознательное усилие, чтобы сдержать её. Она осушила ещё один стакан, чтобы скрыть предательское движение губ. После того, как вино смыло очередную волну бабочек в животе, Уэнсдей жестом указала на Энид: — Полагаю, у тебя был обширный зоопарк домашних животных. Голубые глаза загорелись от воодушевления. — О боже, да! Ну, не совсем зоопарк, но мы с братьями могли приютить всякую живность! Подожди, я покажу! — Она поставила стакан, опустила руки к подолу свитера, и внезапно Уэнсдей забыла, как дышать. — О! Не волнуйся, у меня под ним майка! — Это единственное предупреждение перед тем, как розовая безвкусица была сброшена через её голову и аккуратно уложена на свободный стул. — Я всегда ношу майки, когда работаю, так гораздо удобнее! Уэнсдей сохранила самообладание, лишь кивнула и постаралась не смотреть слишком долго. Её взгляд упал на букет цветов на столе: фрезии и васильки. Юджин отчитает её за то, что она поставила их здесь. Она попыталась сосредоточиться только на тёмно-синих лепестках, но почувствовала, как её осторожные, расчётливые мысли сбиваются с пути. Её взгляд предательски скользнул к Энид. Она гораздо более подтянута, чем могла предположить Уэнсдей, — генетика оборотней давала о себе знать. Но руки у неё не выглядели мускулистыми. Нет, она скорее стройная, но было очевидно, что она могла бы без проблем свернуть кому-нибудь шею. В груди вспыхнул дикий огонь, и она почувствовала, как горло сжимается от слов, жаждущих вырваться наружу. Энид, не замечая происходящей внутри Уэнсдей борьбы, продемонстрировала свою левую руку. — А вот и Фред с Дафной! — две рыбки кои украшали верхнюю часть её предплечья по диагонали. — Фред был Асаги, а Даф — Бени-Гои, — рисунок был ярким и детализированным, было видно, что над ним потрудились. — В том, что ты держала рыб, есть какой-то смысл. Энид издала явно притворный вздох. — Я не уверена, должна ли я обидеться на это… ох! — она перевернула руку, показывая боковую часть предплечья. Разноцветный попугай в нелепой шляпе. Он был более мультяшным, но цвета оставались такими же чёткими. — Это Сэмми! Он ещё жив и живёт с моим старшим братом Джексоном, — Уэнсдей хмыкнула в ответ, и это побудило Энид продолжить демонстрацию обеих рук. Она рассказывала о каждой работе, поясняя, несёт ли она какой-то смысл или Энид «просто захотела». Здесь было всё: музыкальные группы, телешоу, и даже Тейлор Свифт. А вот и бабочки, которые в произвольном порядке спускались по обеим рукам Энид. Она объяснила Уэнсдей, что это заполнители для тех мест, где она не могла разместить какие-то конкретные татуировки. Поразительно, как хорошо они вписались в её руки, не создавая впечатления, что она просто блокнот для рисования. Пэчворк — так Энид называла свой стиль. Он отличался от традиционного. Татуировки Энид не соприкасались и не сливались друг с другом. Это успокаивало мозг Уэнсдей, ей было приятно видеть, что сквозь хаос на её руках ничто не соприкасается. У каждой работы было своё пространство и возможность выделиться. Очаровательно. — И какой из этих хаотичных проектов тебе нравится больше всего? — спросила Уэнсдей, и в её голосе прозвучала неприкрытая искренность, за которую ей должно было быть стыдно. Рано или поздно ей придётся поджарить свои мозги на электрическом стуле Пагсли. Возможно, безумие всё же добралось до неё, хотя это оказалось гораздо мучительнее, чем она представляла. Энид на мгновение задумалась, тщательно перебирая каждую из них на своих руках, а Уэнсдей терпеливо ждала. Она сделала ещё один глоток, и кончик её носа на секунду защекотало, а потом он и вовсе онемел. — Наверное, на рёбрах. Я могу показать тебе, если ты не против? — Уэнсдей не заметила, как голос Энид стал тише. Почти робким, почти испуганным, словно она переступила черту. Кислота в её желудке забурлила, бабочки в животе ожили, и от взмахов их крыльев кислота закипела. Удав обвился вокруг её лёгких, выдавливая последний вздох и не давая Уэнсдей вдохнуть. Её челюсть стиснулась, и она кивнула. — Все в порядке, — голос ее дрожит, в нем непозволительно много нежности. Энид наградила ее кривой улыбкой, и ее щеки вспыхнули алым. Поднявшись, она сокращает разделяющее их расстояние. — Во-первых, да, это Тейлор, но думаю, эта надпись тебе понравится больше, чем мои руки, — она приподнимает край майки, обнажая полоску бледной кожи под грудью. Там, черными чернилами, выведено: «Вдыхай, выдыхай, вдыхай», а ниже — «Дыши глубже, выдыхай». Единственная татуировка, лишенная цвета. Уэнсдей втянула носом воздух, кровь прилила к ее лицу. Она не нашла в себе сил отвести взгляд. Ее глаза встретились с глазами Энид, и блондинка смотрела на нее с нежностью, распахнутыми небесно-голубыми глазами. В их глубине, в ярком свете, Уэнсдей видела бушующее море эмоций, и это пугало ее до глубины души. Она отвела взгляд, чувствуя себя загнанной в угол дичью. Потом она заметила, как кожа на ребрах Энид до сих пор вздыблена. Шрамы — красноречивое свидетельство. Еще более впечатляет то, что Энид испещрена шрамами, что она добровольно прошла через каждый из них. Возможно, однажды Уэнсдей тоже отважится показать свои собственные скрытые татуировки. Это всё вино. Только оно может объяснить этот порыв. Уэнсдей протянула руку, и ее пальцы осторожно коснулись надписи, медленно скользнули по каждой едва ощутимой выпуклости, удивляясь тому, насколько гладкими стали шрамы. Ладонь раскрылась, и лишь большой палец нежно поглаживал татуировку. Она слышала прерывистый вздох Энид, и тут же ощутила, как по ее ладони пробежала волна мурашек. Холодная рука коснулась обжигающе горячей, бледной кожи, словно обморожение. Большой палец замер, но Уэнсдей не смогла заставить себя отстраниться. По позвоночнику пробежал трепет, чистый электрический разряд пронзил каждый дюйм ее тела. Новая волна эмоций захлестнула разум. Каждая из них кричала, требуя внимания, но ни одна не желала ждать своей очереди. Они набросились разом, заглушая разумные мысли и повергая ее в оцепенение. Бабочки в животе сорвались с цепей и смешались с пауками в груди, создавая совершенно новый, доселе неведомый калейдоскоп ощущений. По венам текла лава, и Уэнсдей кажется, что она никогда еще не чувствовала себя настолько живой. Когда глаза начало слегка щипать, она подняла взгляд и встретилась с глазами Энид. Ее голубые глаза были комично расширены, и все лицо, вероятно, пылало огнем. Эмоции сбивали Уэнсдей с толку, она предпочла бы никогда больше ничего не чувствовать, если бы это зависело от нее. Но то, что она видела в глазах Энид, не оставляло сомнений: так же смотрели друг на друга ее родители. Обожание и желание. Возможно, это и есть те самые новые эмоции, что сейчас разрывали Уэнсдей изнутри. Не убирая руки, она медленно поднялась, не сводя глаз с Энид. — Уэнсдей… — выдохнула Энид, ее грудь вздымалась под рукой Уэнсдей. В ее глазах плескалась буря чувств, настолько сильных, что Уэнсдей не могла их расшифровать, единственное, что она видела, — это невысказанный вопрос. Взгляд Энид метался, перебегая с левого глаза Уэнсдей на правый, затем на губы. Она жадно смотрела на приближающуюся Уэнсдей, и это вызывало у нее странное, тревожное чувство. Возможно, Уэнсдей не слишком хорошо разбирается в эмоциях, но она была совершенно уверена, что Энид хочет ее поцеловать. А Уэнсдей хочет свалить все на вино, но еще до сегодняшнего дня она знала, что хочет поцеловать Энид. Энид выше, но разница в росте не так уж велика. Она, как ни странно, идеальна. Лоб Уэнсдей мягко коснулся лба Энид, и ее разум окутала дымка. Рациональность отступила. Их носы соприкоснулись, и Уэнсдей позволила себе легкую улыбку. Звонит чертов телефон. — Не отвечай, — умоляла Энид, в ее голосе слышалось отчаяние. Уэнсдей отстранилась, чтобы их лбы не соприкасались, но достаточно близко, чтобы их дыхание всё ещё смешивалось. Дыхание Энид сбилось, и она смотрела на Уэнсдей голодными глазами. Уэнсдей почти поддалась желанию, но тут раздался звонок Юджина, а он никогда не звонит просто так. Уэнсдей сорвалась на разочарованный, раздраженный вздох. — Я сейчас вернусь, — она сжала бок Энид пальцами, надеясь, что та поймет: этот момент еще не закончен. Она пошла к прилавку, где оставила сумку с мобильным телефоном. Звонок продолжался, и Уэнсдей успела пожалеть, что не поставила его на беззвучный режим. На экране высветилось имя Юджина, и Уэнсдей двадцать раз раз мысленно разрабатывает план его убийства, прежде чем ответить. — Юджин. Лучше бы это было… — Уэнсдей… — всхлипывает женский голос, в котором отчетливо слышны слезы. У нее сводит живот, и внезапно все выпитое вино испаряется. — Сью, что случилось? На фоне раздался приглушенный крик, и теперь Уэнсдей снова не могла дышать, но уже совсем по другой причине. — Сью, — голос её был тверд и достаточно громок, и она смутно слышала приближающиеся шаги. — О, Несс! — Джанет ворвалась в разговор, ее собственный голос тоже дрожал от слез. — Мне очень жаль, дорогая. Юджин… он попал в аварию. — Что? Джанет громко всхлипнула. — Он поехал за молоком для нас, и… и… Ее желудок перевернулся, а внутренности сковывал лед. Горло болезненно сжалось, а глаза жгло от наворачивающихся слез. Она не помнила, когда у нее пропал слух, она слышала лишь слабое жужжание. Ей почти казалось, что его пчелы все еще в магазине. Ее нижняя губа дрожала. — Больница? — это все, что ей удалось выдавить из себя, к счастью, Джанет понимала Уэнсдей без лишних слов. — «Святой Гавриил». Т-ты уже в списке гостей, дорогая. Мы будем ждать, — гудок в трубке отозвался погребальным звоном, а в ушах Уэнсдей застучала кровь. Каждый удар сердца отдавался мучительной болью, и она всем нутром желала лишь одного — отмотать время назад. Шепнуть Юджину, что ему нельзя ехать… Пусть лучше он бы обидится на неё, пусть возненавидел, лишь бы этого не произошло. Нежное прикосновение к бицепсу заставило её вздрогнуть, отпрянуть, словно от удара током. Рядом стояла Энид, лицо — смятение и неловкость, а в глазах — вселенская печаль. На мгновение Энид отдернула руку, но это короткое касание говорило о большем, чем тысячи слов. — Что случилось? — прошептала Энид. — Я… там… — Уэнсдей запнулась, слова застряли в горле комом. — Юджин… он попал в аварию. Энид ахнула и прикрыла рот ладонью. — О, Боже… Уэнсдей отвернулась, чувствуя, как подступают слезы. Глаза лихорадочно забегали по помещению в поисках ключей. — Мне нужно ехать, — голос предательски дрожал, и она молила, чтобы эта буря эмоций просто прошла мимо. — Уэнсдей, ты не можешь… Уэнсдей резко обернулась, в глазах вспыхнул гнев. — Я могу и поеду, — как смела Энид говорить ей, что она не может? Наверное, она и вправду дура, раз даже не подумала о этом что бы… — Ты выпила, — спокойно парировала Энид, вызывающе вскинув брови. — И если ты думаешь, что я позволю тебе сесть за руль в таком состоянии, то ты глубоко ошибаешься, — в глазах Энид сверкала сталь, и Уэнсдей впервые почувствовала, что с этим оборотнем лучше не спорить. Ярость немного отступила, сменившись осознанием: Энид просто беспокоится. Уэнсдей почувствовала себя последней идиоткой за то, что сомневалась в её искренности. — Я могу позвонить Бьянке, она тебя отвезет… Волна ледяного ужаса пронзила позвоночник. Сердце заколотилось, словно пойманная птица, а желудок скрутило тошнотой. Сама мысль, что Энид видит её такой сломленной, уже была невыносима. Но допустить, чтобы её увидела Бьянка… Пока Энид говорила, уровень адреналина катастрофически падал. Ноги подкосились, когда Энид потянулась к телефону. Уэнсдей не могла… просто не могла этого допустить. Она выскочила из магазина и побежала прочь. Снежная буря хлестала по лицу, ледяной ветер пронизывал до костей, но в голове Уэнсдей был фокус только на одно: до больницы было не так уж и далеко, всего десять минут на машине. А у Уэнсдей отличная выносливость, она доберется за полчаса. На скользком тротуаре она споткнулась лишь на мгновение — долгие годы, проведённые на замерзшем озере, научили её уверенно стоять на льду. Она восстановила равновесие и побежала дальше, не чувствуя ни снега, ни ветра, только острую, всепоглощающую тревогу за Юджина. — Уэнсдей! — донесся издалека голос Энид, и Уэнсдей отчаянно молилась, чтобы та не вздумала обернуться и броситься за ней в погоню. — Я должна идти! — крикнула она в ответ, чувствуя, как мороз сжимает лёгкие. — Мне жаль! И с этими словами Уэнсдей исчезла в морозной ночи, оставив Энид позади.              

***

              В десять лет Уэнсдей вместе с дядей Фестером бросила вызов снежной яростной метели, углубившись в лес. Мороз пронзал кости, а лед сковывал все вокруг в ледяном саване. Они не просто выжили — они восторжествовали над стихией, проведя в ее объятиях целую неделю. Поэтому двадцатиминутная пробежка казалась пустяком, детской забавой. И все же ноги горели, предательски подгибаясь, когда она, сбавляя темп, подошла к стойке регистрации. Обжигающий воздух госпиталя, столкнувшись с ледяным дыханием улицы в ее легких, терзал горло, каждое слово отдавалось болью. — Оттингер… Юджин, — выдохнула она, задыхаясь. Медсестра, кивнув, погрузилась в мерцание монитора. — Ваше имя? — Аддамс… Уэнсдей, — она набрала в легкие побольше воздуха, вспоминая дыхательные упражнения, которым ее учила тетя Афина. — Вы в списке. По коридору, налево — зона ожидания. Матери уже должны… Прилив адреналина заставил Уэнсдей рвануться вперед, и она едва не потеряла равновесие, резко завернув за угол. В тускло освещенной комнате ожидания с кремовыми стенами царила тишина, нарушаемая лишь мерным гулом большого телевизора. По периметру стояли кушетки и диваны, и Уэнсдей заметила двух женщин, тесно прижавшихся друг к другу. Ее сапоги протестующе скрипнули, когда она попыталась приблизиться неслышно. — Уэнсдей, — Сью заметила ее первой, мягко похлопала Джанет, и обе женщины поднялись навстречу. Сью, на миг протянув руку, замерла. Она знала, как Уэнсдей не любит прикосновения, как бережно она охраняет свои границы. И все же, она уважала ее выбор. Сью с трудом сглотнула комок, подкативший к горлу. Если бы только она знала, как она ошибается прямо сейчас. Невыносимая смесь переполняющих эмоций и изнуряющей усталости взяла верх, и Уэнсдей без раздумий бросилась в объятия Сью. — О, мое маленькое Лохнесское чудовище! — прошептала Сью, заключая ее в самые крепкие объятия, которые Уэнсдей когда-либо чувствовала. К ним присоединилась Джанет, нежно поглаживая ее по волосам и целуя в макушку. Тело отозвалось гулом, по нему прокатились маленькие волны электричества. Сердце замерло, и Уэнсдей почувствовала, как все ее запертые чувства рвутся на свободу. Глаза предательски защипало, и она зажмурилась. Она не должна плакать, она должна быть опорой для Джанет и Сью, что бы ни… — О, Несс, — Сью слегка отстранилась, чтобы заглянуть в ее лицо. — Я знаю, что ты крепкая, как скала, но… — Плакать — это нормально, милая, — закончила Джанет, успокаивающе поглаживая ее по спине. Именно это и сломило Уэнсдей Аддамс.              

***

              — Спасибо, Янка! — Энид, спотыкаясь, вывалилась из машины Бьянки. Ноги предательски скользили по обледеневшему бетону, но она почти не заметила этого. Разум был затоплен яростью и липким, всепоглощающим беспокойством, а желудок скручивало в тугой узел предчувствия беды. Когти, словно живые, рвались наружу, обнажившись с того самого момента, как Уэнсдей исчезла в белой снежной буре, словно призрак. Гнев накатывал на нее, заставляя вздрогнуть — в груди разгорался пожар. Хотелось выть от бессилия, пустить по лицу обжигающие слезы отчаяния. Уэнсдей, черт бы ее побрал, просто ушла, наплевав на все. Оставила Энид барахтаться в ледяном аду, с разбитыми в кровь коленями и разорванными джинсами на них. Лежа на снегу, она молила кого угодно услышать ее, выпустить на волю ее волчицу — ей нужно было добраться до Уэнсдей. Но, как всегда, ее молитвы растворились в холодном безмолвии. — Юджин Оттингер, где он? И… приходила ли к вам невысокая, хмурая, но, признаться, чертовски очаровательная женщина с двумя косичками? Медсестра окинула взглядом монитор компьютера, неопределенно хмыкнула и снова посмотрела на Энид. — Ваше имя? — Энид Синклер, — яркий свет бил в глаза, а голову пронзала острая боль. — Мне очень жаль, но я не могу вас пропустить. Вас нет в списке… Энид ударила ладонями по стойке. Когти пронзительно заскребли по искусственному мрамору. — Послушайте, у меня был крайне кошмарный вечер, и мне нужно пойти туда и убедиться, что с Уэнсдей все в порядке. Медсестра презрительно вскинула бровь и встала со своего стула. — Мне все равно. И уберите когти, пока я не вызвала охрану, — губы медсестры скривились в угрожающей усмешке, и Энид на мгновение уловила мерцание чешуи сирены на её висках. Ноздри Энид раздулись от ярости, в животе заклокотало низкое рычание, и она всерьез задумалась, не пора ли ей прорываться к Уэнсдей силой. Раздался резкий писк, а затем вопрос: — Энид? Она резко обернулась и замерла, увидев Уэнсдей: красное, заплаканное лицо, опухшие глаза и мокрые щеки. Энид не упустила ни одной детали — как Уэнсдей украдкой вытирает лицо тыльной стороной ладони, как переминается с ноги на ногу и выглядит почти… смущенной. В животе запорхали тревожные бабочки, в груди вспыхнул гнев, а в голове пронеслись пугающие картины — что ужасного могло случиться с Уэнсдей? Все обрушилось на нее разом, и глаза наполнились слезами. Она шагнула вперед, к Уэнсдей, не зная, какая из бушующих в ней эмоций одержит верх. Боже, ей нужно было на нее накричать. — О чем ты думала?! — выпалила она. — Я могла позвонить кому-нибудь, и ты была бы в безопасности! Вместо этого мне пришлось смотреть, как ты убегаешь в эту гребаную метель, и я знаю, что ты беспокоилась о Юджине, но… — она глубоко вздохнула. Закрыла глаза, издав отчаянный стон. Первая слеза скатилась по щеке, оставляя за собой обжигающий след. — Ты могла пострадать, или даже… хуже! И ты даже не подумала об этом! А я не могла… Во второй раз за этот вечер Уэнсдей нарушила личное пространство Энид и крепко обняла ее за талию. Она уткнулась лицом в изгиб ее плеча, и этого оказалось достаточно. Вся злость мгновенно улетучилась. Энид отчаянно вцепилась в Уэнсдей, словно в спасательный круг. Когти слегка впились в ее спину, но она чувствовала, что Аддамс не возражает. Она зарылась лицом в ее плечо и вдруг осознала, что теперь, когда Уэнсдей так близко, она не знает, как жить без нее. Аромат Уэнсдей полностью пленил ее: дым костра, полевые цветы и отголоски дождя, мускусные, землистые ноты, такие странные и такие притягательные. Она прижала Уэнсдей к себе, немыслимо крепко, и растаяла, ощущая, как усиливается ее объятие. Энид даже не заметила, что плачет, пока снова не шевельнулась. — Ты не обязана была приходить, — пробормотала Уэнсдей, уткнувшись в ее плечо. — Конечно, обязана, — всхлипнула она. — Юджин тоже мой друг, а ты… — ее тело затряслось от сдерживаемых рыданий. Она еще крепче прижала Уэнсдей к себе, но ей все равно казалось, что этого недостаточно. Почему она не может просто пролезть ей под кожу? — Ты так сильно меня напугала, черт возьми. — Мне так жаль, — шёпот Уэнсдей опалил ухо Энид, словно дыхание ледяного ветра, и по спине пробежались мурашки. Когти, к счастью, втянулись, и теперь она могла вцепиться в Уэнсдей своими, менее смертоносными, пальцами. Сейчас она чувствовала себя так, словно нашла свою гавань, бросила якорь в тихой бухте. Она уткнулась носом глубже в шею Уэнсдей, ловя едва уловимый аромат, сплетение горечи и металла, что дурманило сильнее вина. Сначала она решила, что просто хочет быть ближе, но волчица внутри знала истинную причину. Внезапно ее накрывает волной собственного запаха, причудливо и совершенно слившегося с запахом Уэнсдей, и это ощущается как абсолютное, незыблемое «правильно»… как недостающий пазл, вставший на свое место. Она быстро отстраняется, но не отпускает руку Уэнсдей, вцепившись в нее так, словно боится, что чернолосая девушка вновь упорхнет. Еще немного в этих объятиях — и она потеряет рассудок. — Пойдём, — Уэнсдей потянула её за собой. — Диваны там на удивление удобные. — О, ей нельзя туда, — вмешалась медсестра, и Энид на мгновение не поверила своим ушам. Неужели она не видела этой хрупкой, почти нежной связи между ними? Энид видела, как челюсти Уэнсдей сжались, а в глазах вспыхнула сталь. Вся её осанка, каждое движение было пропитано неприкрытой угрозой, когда она поворачивалась к женщине на ресепшне. — Это моя… жена, и она пойдёт со мной, — резко произносит она, не оставляя места для возражений. Слава богу, Энид стоит спиной к медсестре, иначе та бы увидела, как её накрывает чертов инсульт. Жена. Жена. Жена. Уэнсдей назвала её своей женой. Конечно, это всего лишь манипуляция, но Энид имеет право мечтать. В ушах стоял оглушительный звон, когда цунами восторга захлестнуло её с головой. Щёки вспыхнули неконтролируемым румянцем, чем дольше она думала о том, что Уэнсдей принадлежит ей. Перед глазами встала картина их недавней близости — напряжённой, обжигающей. Взгляд Уэнсдей, скользящий по её телу, её рука, невесомо коснувшаяся рёбер, и этот мягкий, полный желания взгляд, когда она наклонилась ближе… Уэнсдей хотела её поцеловать. И она, конечно же, хотела поцеловать Уэнсдей, так сильно, что это причиняло почти физическую боль. — Пойдём, mi amor, — Уэнсдей переплела их пальцы и потянула за собой ошеломлённую Энид. — Если будешь стоять с открытым ртом, туда заползут пауки, — пробормотала Уэнсдей себе под нос. Шок отступил, и Энид, наконец, вернулась в реальность. Она ускорила шаг, чтобы не плестись следом, как верный пёс, а идти рядом. Старалась не обращать внимания на то, как покалывала её ладонь и бешено стучало сердце. Но Энид не могла не чувствовать, как естественно рука Уэнсдей лежала в её ладони. Её рука была чуть меньше, тоньше, но такая же сильная. Их пальцы переплетались, словно звенья одной цепи, надёжно и идеально. Ей даже нравился холод руки Уэнсдей, так приятно контрастирующий с её собственной, горящей от волнения. Она не могла отделаться от ощущения, что вокруг них сплетается невидимая нить, образуя совершенную петлю. Как будто так и должно было быть с самого начала. Энид подавила это осознание. Сейчас не время для подобных мыслей. Они добрались до комнаты ожидания, и Энид заметила двух женщин, свернувшихся калачиком на диване. Обе крепко спали. — Это мамы Юджина, — прошептала Уэнсдей и повела её к другому дивану у противоположной стены. — Врачи сказали, что Юджин будет в операционной ещё какое-то время, поэтому они решили, что сон пойдёт им на пользу. Она потянула Энид сесть рядом, не размыкая их рук. Синклер придвинулась ближе, чтобы их бёдра соприкасались. Уэнсдей даже не поморщилась и не отодвинулась, и Энид сделала ещё один, смелый шаг, подтягивая их соединённые руки к себе на колени. Затем она обхватила руку Уэнсдей обеими ладонями. — Всё в порядке? — спросила Энид, осторожно сжимая её пальцы. — На удивление, да, — Уэнсдей глубоко вздохнула. — На самом деле, я… совершенно не против того, чтобы ты… инициировала физический контакт со мной, — несмотря на то, как тяжело ей далось это признание, Энид чувствовала в её голосе искренность. Уши Энид вспыхнули, а на щеках проступил румянец. Её улыбка, наверное, выглядело глупо, но, честно говоря, ей было всё равно. Она положила голову на плечо Уэнсдей, и ее сердце замерло, когда она почувствовала лёгкое прикосновение головы Уэнсдей к своей. — С ним всё будет хорошо, — прошептала Энид. — А если нет? — Мы справимся с этим вместе. — …вместе.              

***

Неделю спустя.

Раньше Уэнсдей обожала больницы. В коридорах всегда витали запахи смерти, железа и болезней, и от этого на душе становилось сладостно-тревожно. Особенно в отделениях неотложной помощи, где разворачивались самые трагичные драмы, а тёмное дыхание смерти преследовало раненых по пятам. В юности она полагала, что медсёстры призваны избавлять людей от страданий, и это казалось ей восхитительным. Вскоре она узнала истинную природу медсестёр и больниц, но это не мешало ей время от времени наведываться сюда. Ей всегда нравилось созерцать свежие, изуродованные тела. Однако теперь, когда звук её ботинок гулко отдавался эхом от кремовых стен, а в нос ударял резкий запах хлора, она поняла, что больше никогда не захочет здесь оказаться. И уж точно больше никогда не захочет навещать здесь Юджина. — Привет, незнакомка, — Юджин болезненно скривился, слабо помахав Уэнсдей рукой. — Не трать силы на приветствия, — отрезала Уэнсдей, ставя на тумбочку небольшой букетик подснежников. — Тебе нужна каждая унция энергии для восстановления, — она укоризненно взглянула на него. — И к тому же, ты нелепо выглядишь без своей бороды. — Я снова выгляжу… как ребёнок, — выдохнул он с трудом, запнувшись на середине фразы. Вещь показалась над монитором капельницы, одобрительно оттопырив большой палец. — Врачи пока ничего не испортили. Уэнсдей кивнула. — Пока — ключевое слово. Продолжай оставаться здесь. Я буду в порядке в магазине. Юджин приподнял бровь. — Одна? — он слабо усмехнулся. — Убила… кого-нибудь? — К сожалению, нет, — её бровь дёрнулась, а в животе зашевелилось нечто, похожее на жалость к себе и отвращение. — Я не могу… удержать никого в магазине достаточно долго, чтобы выпотрошить его. Юджин бросил на неё сочувствующий взгляд. Она раздражённо вздохнула. — Или продать им что-нибудь. Боюсь, я слишком привыкла к тому, что ты мой продавец. Скажу это только тебе, но я недостаточно социально адаптирована, чтобы общаться с людьми. Расскажешь это кому-нибудь, и я скормлю твоих пчёл дядюшке Фестеру. Юджин опустил глаза и сделал медленный глоток воды. — Тебе нужно нанять кого-нибудь, пока мы не обанкротились! — просигнализировал Вещь. — Абсолютно нет. — Он прав. — Я могу просто держать магазин закрытым, пока… — Уэнсдей, — укоризненно произнёс Юджин. — Тебе нужен помощник. Она сжала челюсть, упрямо покачав головой. — Скорее покрашу волосы в розовый цвет, чем позволю какому-то незнакомцу помогать мне управлять моим магазином.              

***

              На лице Уэнсдей, сидевшей напротив Бьянки Барклай, застыла непроницаемая хмурость, словно высеченная из камня. По правде говоря, Уэнсдей не поддалась на уговоры Юджина и Вещи. Она вернулась в магазин, решив положить конец попыткам общаться с покупателями. Особенно с теми, кто осмеливались заявлять: «О, я могу бесплатно нарвать цветов на улице!» Полиция все еще не объявилась, что казалось странным, учитывая отсутствие пальца и части волос у одного клиента мужчины. — Послушай, мне прекрасно известно, что никто больше не подал заявку на эту должность, — начала Бьянка, скрестив руки на груди. — И не только это, я — лучший кандидат, которого ты могла бы нанять… — С чего бы это? Бьянка ухмыльнулась и вскинула подбородок с почти вызывающим видом. — Я была президентом клуба ботаники всю среднюю школу и колледж. Попробуй проверить. Интерес Уэнсдей вспыхнул, глаза слегка сузились, принимая вызов. — В Европе было обнаружено смертельно опасное растение, яд которого распространялся воздушно-капельным путем? — Болиголов. Может вызвать остановку дыхания, также встречается в Северной Африке. — Что скрывается за Ликорисом? — Ликорис, также называемый красной паучьей лилией, часто символизирует смерть и реинкарнацию. Кроме того, название «Ликорис» происходит от японского термина «Хиганбана», что переводится как «цветок, распускающийся во время осеннего равноденствия». Уэнсдей скрипнула зубами. — Кто-то пришел за цветами для похорон… — Ивы, гвоздики, хризантемы и лилии — вот лишь некоторые из них. Уэнсдей наклонилась ближе, глаза сверкнули, как отточенные кинжалы, но она не могла не признать, что немного впечатлена. Бьянка ответила тем же, ее взгляд был столь же смертоносным, как и у самой Уэнсдей. — Мифология наперстянки. Бьянка ухмыльнулась, тихо напевая себе под нос. — Точное происхождение неясно, но, если говорить сухо, «перчатка» в названии — это просто потому, что цветы похожи на пальцы перчатки. А «лиса» — от того, что цветы растут там, где лисы растят своих детенышей, — её ухмылка превратилась в хищную улыбку. — Но мне нравится теория о том, что в старые времена люди верили, что лисы носят эти цветы на лапах, чтобы заглушить свои шаги во время охоты, — она пожала плечами. Уэнсдей открыла рот, чтобы возразить, но Бьянка опередила ее. — Да, и я не забыла, что все части этого растения содержат ядовитые сердечные гликозиды и считаются токсичными при проглатывании, — она изобразила невинность. — Я имею в виду, если это то, что ты хотела добавить. Уэнсдей захлопнула рот и откинулась на спинку кресла, признавая их маленькую дуэль ничьей. Она никогда бы не призналась в этом вслух, но знания сирены ее впечатлили, и еще больше ее порадовало, что Бьянка, похоже, увлеклась этим. Уэнсдей очень ценила Юджина, но он никогда не был настолько предан делу. — А что насчет… «Неоновых когтей»? Бьянка легкомысленно пожала плечами. — Я всегда беру отпуск в декабре. Это помогает мне не перегореть. Уэнсдей коротко кивнула. — А что, если Юджину понадобится больше времени, чем месяц? Она на мгновение задумалась. — Ну, несмотря на то, какой… психопаткой я тебя считаю, я бы не отказалась приходить, когда смогу. — Комплименты ни к чему не приведут, — Уэнсдей резко встала и скомкала резюме Бьянки. — Ты принята на работу. Иди руководить фронтом. Вещь может общаться только своим блокнотом и ручкой. Бьянка захихикала и покачала головой. — Полегче, Аддамс. Во-первых, я понимаю, что ты босс, и я сделаю все, что ты попросишь, но… — Уэнсдей скрестила руки на груди, пока Бьянка поднималась. — Тебе нужно просто попросить. Я все еще человек и заслуживаю уважения. В ее груди вспыхнул гнев, в котором чувствовалась гордость и враждебность. Уэнсдей не просила. Она приказывала и заставляла. Однако ей действительно нужна была помощь. Она сдавленно выдохнула, на мгновение стиснув зубы. Ей пришлось бороться с желанием отправить нож из рукава в идеальные белые зубы Бьянки. Обдумав идеальное убийство сирены, она наконец сформулировала свое жалкое предложение. — Ты можешь… — с трудом выдавила она, а Бьянка лишь ухмыльнулась. — Ты не могла бы… помочь Вещи на фронте? Глаза Бьянки загорелись весельем, и она приготовилась что-то сказать. — Или «да» или «нет», Барклай, — отрезала Уэнсдей, так и не успев выговорить «пожалуйста». Бьянка закатила глаза, но засмеялась, показывая, что просто подшучивает над Уэнсдей. — Конечно. Но мне нужно сообщить девочкам, чтобы они знали, что мое расписание изменилось и что на самом деле ты меня не убила. — Этот вариант все еще рассматривается. Сирена закатила глаза и направилась к двери. — Энид права, ты просто большой плюшевый мишка! — бросила она через плечо, привлекая взгляды нескольких посетителей. Уэнсдей едва не задымилась от гнева. «Плюшевый мишка?!»              

***

              Энид снова вздохнула, набрасывая новый эскиз. Подперев голову рукой, она бессистемно выводила череп на черновике. Череп. Уэнсдей любит черепа. Она застонала, отбросила стилус и с грохотом опустила голову на стол. Она жалобно заскулила, и в голове пронеслась вся прошедшая неделя. День после аварии прошел просто замечательно! Она познакомилась со Сью и Джанет и услышала истории о молодых Юджине и Уэнсдей. Она провела весь день с Уэнсдей в больнице. Затем Энид отправилась домой, чтобы принять душ и поесть нормальной еды. Наступила суббота, и Юджин проснулся. Она взяла Уэнсдей за руку, когда они сидели у его кровати. Она слегка улыбнулась, вспоминая, как Уэнсдей сказала ему: «Если ты умрешь, я убью тебя». В воскресенье посещений не было, разрешили прийти только его матерям. Энид уехала домой, как и Уэнсдей. Они переписывались, и сообщения были вполне нормальными. Энид старалась не лезть к ней в душу. Она даже не упоминала тот момент, который между ними произошел. Несмотря на то, что каждый нерв в ее теле умолял ее сделать это. Ведь Уэнсдей почти поцеловала ее! И она тоже хотела поцеловать Уэнсдей! Казалось, это чертовски важно обсудить — да хотя бы просто признать. Но теперь Энид казалось, что она сходит с ума. Может, она неправильно поняла тот момент? Может, Уэнсдей была гораздо более пьяна, чем она думала? Может, Уэнсдей сожалеет о случившемся и поэтому избегает ее как чумы? С другой стороны, Энид сама избегает Аддамс. В основном потому, что Энид боялась, что либо все испортит, начав бросаться признаниями, либо выбьет всю дурь из Уэнсдей. Еще один тихий стон. — Я вырву все твои когти, если ты не заткнешься нахрен, — прошипела Дивина со своего места. — Слушай, я очень рада, что ты наконец-то призналась в своей большой, жирной лесбийской влюбленности в мисс «Солнышко», но твое нытье просто жалкое, детка. Энид вскинула голову, на глаза наворачивались слезы. — Она избегает меня, Виви! Дивина посмотрела на неё поверх планшета, приподняв идеально наманикюренную бровь. — И что ты сделала? Энид скривилась. — Это другое дело! Я просто даю ей свободу! Уэнсдей — это как… О! Как бездомная кошка! Я не могу просто бегать за ней и ждать, что она полюбит меня, я должна позволить ей… э-э-э… прийти ко мне самой, — она с трудом закончила фразу. Что, в общем-то, не было полной ложью. Да, Энид избегала Уэнсдей. Но она также знала, что черноволосая девушка ценит свое личное пространство и не очень-то склонна к привязанностям. Не то чтобы Энид была навязчивой… Господи, почему она лжет сама себе? Дверь со звоном распахнулась, и Бьянка скользнула внутрь, за ней пронеслись несколько снежинок. Ее улыбка была непринужденной, но по блеску в глазах Энид поняла, что она напряжена. Она направилась к Энид. Бросила быстрый взгляд на Дивину. — Она все еще ноет? — Очевидно. — Эй! Я… Бьянка положила руку на стол Энид и наклонилась, чтобы встретиться с ней взглядом. — Ты мой должник, Синклер. В голове Энид мелькнули обрывки мыслей, лицо исказилось от недоумения. В последний раз, когда они разговаривали, Бьянка собиралась пообедать с Кентом, и на этом все закончилось. Энид даже не просила ее принести еды, да и вообще, Энид в последнее время ни о чем не просила Бьянку. — И почему я у твой должник? — Мне надоело, что ты хандришь в этом чертовом месте… — Аминь! — добавила Дивина. — И поэтому я решила прийти на помощь на этом печальном пути, — она хитро улыбнулась, выпрямившись и уверенно вскинув подбородок. Прилив тепла хлынул к лицу Энид, когда ее осенило озарение. В животе заворочалось беспокойство. — Бьянка, — начала она, и в животе все сжалось. — Что ты натворила? Бьянка лишь подмигнула, почти бегом направилась к своему креслу и начала собирать свои вещи. — Стоп, куда ты собралась? Не оставляй меня с ней наедине, — пожаловалась Дивина, и в любой другой день это бы раздражало Энид, но сейчас ее разум разъедало беспокойство. Она очень любила Бьянку и всегда любила. С тех пор, как они познакомились во время своей стажировки. Им обеим повезло и не повезло, что их наставлял один и тот же художник-женоненавистник. Энид не хотела признавать этого, но мистер Засранец действительно хорошо ее обучил, а также показал, насколько тщательно будет проверяться ее работа. Это было самое ужасное время, но Бьянка сделала его вполне терпимым. Бьянка также убедила Энид открыть свой собственный магазин вместе, веля ей верить в себя. Говорила, что у нее всегда есть план и что ее интуиция никогда не ошибается. А Энид только и делала, что доверяла ей. Однако, учитывая дьявольскую ухмылку и беспокойство Энид, она не уверена, что могла доверять тому, что Бьянка задумала. — Я просто собираюсь начать работать в «Созданиях Горя», — произнесла Бьянка с очень явной фальшивой улыбкой. Она взвалила сумку на спину и направилась к двери. Ее последние слова прозвучали как гром среди ясного неба. — Бьянка! — крикнула ей вслед Энид, когда та молнией вылетела за дверь и отправилась вмешиваться в личную жизнь Энид.              

***

              Рождество всегда было самым жалким временем для Уэнсдей, и даже не в веселом смысле. Мир вокруг вдруг становился приторно счастливым, люди, словно одержимые, чувствовали потребность одаривать её фальшивыми улыбками и вымученными приветствиями, проходя мимо по тротуарам. Каждый магазин утопал в ослепительном, тошнотворном свете, режущем глаза, и, конечно же, повсюду звучала эта нескончаемая, выматывающая душу музыка. Постоянная рождественская музыка. Бровь Уэнсдей непроизвольно дергалась, а в голове пульсировала острая, невыносимая боль, когда очередная толпа людей вваливалась в её магазин. Пространство наполнялось взрывами смеха, и сквозь этот шум отчётливо пробивался раздражающий звон колокольчиков. Она закрыла глаза и сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь унять волну раздражения. — Привет! Добро пожаловать в «Создания Горя», могу ли я чем-нибудь помочь? — голос Бьянки пробился сквозь убийственные мысли Уэнсдей. К её величайшему огорчению, Бьянка оказалась на удивление компетентной. Она демонстрировала врожденный талант продажника, способного убедить купить что угодно любого, кто переступал порог магазина. Она с легкостью находила общий язык с каждым покупателем, заставляя их почувствовать себя особенными, словно судьба дюжины роз для выражения их любви была для Бьянки делом первостепенной важности. Ей было больно это признавать, но Бьянка превосходила Юджина в вопросах социального взаимодействия в разы. Впрочем, это имело смысл, учитывая её род деятельности. Уэнсдей вспомнила, как её татуировщик безуспешно пытался завязать разговор во время сеанса нанесения татуировки на грудину. В основном он просто монотонно повторял одни и те же заученные фразы снова и снова. — Ты уверена, что тебе не нужен перерыв? — Черт, да ты крута, как не знаю кто! — Да ты как труп, чувак. Самый неподвижный человек, которого я когда-либо видел! К концу сеанса он также вывалил на Уэнсдей слишком много информации о своей жизни, и ей показалось, что она побывала на сеансе психотерапии. Вот только психотерапевтом была она. Она сжала вазу чуть сильнее, чем следовало, и резко развернулась на каблуках. Обогнула группу подростков, улавливая обрывки их банальных разговоров. Какая-то блёклая рыжая девчонка сокрушалась о том, что ей нужно извиниться за что-то, до чего Уэнсдей не было никакого дела. Уэнсдей поставила гиацинты рядом с мальвами, стараясь не обращать внимания на ноющую боль в груди. Она попросит Бьянку написать открытки для этих цветов позже. Если Уэнсдей сама возьмется за это, она может принять глупое, неразумное решение, которое вовлечет в это слишком счастливого оборотня. Вот она, та самая ледяная капля в желудке, которая обжигала её совсем не огнём. Она выплескивалась наружу и замораживала каждого мотылька, осмеливавшегося трепетать крыльями при мысли об Энид. Разрушала то тепло, которое обычно испытывала Уэнсдей, и приходило ужасное осознание того, что она чувствует… вину. Если говорить начистоту, Уэнсдей не избегала Энид. Это было бы абсурдно. Зачем ей это? Уэнсдей была просто очень занятой женщиной, и у неё не хватало времени на такие пустяки, как совместная прогулка с Энид до машин, посиделки за еженедельным пятничным кофе или даже отправка глупых текстовых сообщений. И дело вовсе не в том, что с той ночи Уэнсдей не могла отделаться от ощущения дыхания Энид, коснувшегося её лица. Или от того, как её глаза заглянули так глубоко в мертвую душу Уэнсдей, что она почувствовала, как в её груди шевельнулись первые признаки жизни. Она не думала о том, как эмоции поглотили её целиком, как её внутренности превратились в игровую площадку для пиромана, оставив от неё лишь кучку пепла. И она не признает сама себе, что каждую ночь, прежде чем закрыть глаза, слышала отголоски голоса Энид, шептавшего имя Уэнсдей. Так что нет, Уэнсдей не избегала Энид, чтобы не столкнуться с лабиринтом её эмоций, потому что это означало бы, что Уэнсдей должна была признать, что испытывает к ней чувства, выходящие за рамки простой терпимости. Она предпочла бы сделать лоботомию, чем иметь дело с этим. — Привет, я заметила, что у нас закончилась подкормка для растений, и сделала заказ, — Бьянка возникла рядом с Уэнсдей с бутылкой спрея в руке. — Потом я поняла, что надо было посоветоваться с тобой, но Вещь сказал, что всё будет в порядке. — Ты должна была, однако я планировала заказать ещё немного после закрытия, так что благодарю тебя. — Вау, «спасибо», это должно быть рождественское чудо. — Ты хочешь сохранить свои глазные яблоки? — Уэнсдей бросила на неё предостерегающий взгляд. Бьянка хихикнула и продолжила опрыскивать растения. — Полегче, Аддамс. Я просто шучу, ты же знаешь, что такое шутка? Уэнсдей смотрела, не мигая, и размышляла, стоит ли ей перерезать Бьянке горло или просто выколоть ей глаза. Их отношения с Бьянкой были довольно… приятными. Не такими, как с Юджином, — они были более близки друг к другу. Нет, они враждовали друг с другом, но это было не так смертельно, как ожидала Уэнсдей. Она чувствовала в ней какую-то непринужденность, что-то близкое к уважению. Уэнсдей не испытывала к ней ненависти, хотя её немного раздражало, что Бьянка ничуть её не боялась. Она почти не отреагировала, когда Уэнсдей швырнула в неё нож, только вздохнула и закатила глаза. Возможно, в следующий раз она не промахнется. — Я прекрасно знаю, что такое шутки. Просто мне кажется, что тебе катастрофически не хватает чувства юмора. Бьянка приподняла бровь. — И я уверена, что ты считаешь, что у Энид превосходное чувство юмора, не так ли? Дяде Фестеру пришлось бы делать ей операцию на открытом сердце, чтобы избавиться от пауков, оккупировавших её внутренности. Они расползались в её органе при одном упоминании об оборотне. Как ужасно. Она отвела взгляд, знакомый жар залил её лицо, и, если Бьянка хотела продолжать дышать, она не должна была произносить ни слова больше. Она направилась к случайному набору цветов, пытаясь взять под контроль свои внутренности и мысленно уговаривая Бьянку прекратить этот разговор. К сожалению, шаги преследовали её, и Уэнсдей задумалась о том, чтобы просто выйти за дверь. — О, прости, это больная тема? — судя по её тону, ей ничуть не было жаль, и она знала гораздо больше, чем говорила. — И поэтому ты её избегаешь? Уэнсдей планировала просто игнорировать её, но, когда она обратила внимание на цветы, перед которыми оказалась, они только усилили её гнев. Жёлтые розы с красными кончиками — отвратительно. Она переключила внимание на ухмыляющуюся сирену, на мгновение представив, каково это — просто перерезать ей шею, пока она стоит. Уэнсдей усмехнулась. — С чего бы это? Я занятой человек, и Энид, очевидно, тоже. То, что мы не сросшиеся близнецы, не означает, что что-то произошло. — Лжец. — Барклай, — произнесла она ровно. — Если хочешь сохранить язык. Прекрати. Говорить. Казалось, это только подстегнуло её. В её глазах мелькнул знающий блеск. — Хм, кажется, леди слишком много протестует. Её глаза сузились, и она шагнула в личное пространство Бьянки. — Уволить тебя было бы милосердием. Я выпотрошу тебя на витрине и переложу твои органы в букет. Она закатила глаза. — Остынь, Ганнибал. Я просто пытаюсь тебя выслушать. Разговор о своих чувствах очень помогает. — Смело с твоей стороны полагать, что у меня есть какие-то чувства. Бьянка смотрела на неё невозмутимо. — Ради бога. Я сказала «Энид», и ты тут же сбежала, — она стояла на своём и скрестила руки. — Насколько я могу судить, что-то произошло — что-то слишком эмоциональное. Энид заставила тебя что-то почувствовать, и вместо того, чтобы быть женщиной, ты от этого прячешься. В её груди бурлил и закипал яростный гнев, который неуклонно нарастал. Раскалывающая головная боль терзала её тем сильнее, чем дольше она впитывала слова Бьянки. Как бы ей ни было неприятно, Уэнсдей не могла не признать, насколько это правда. Уэнсдей пала жертвой страшного проклятия Аддамсов — любви. Или, по крайней мере, сильного влечения. Она не могла точно определить момент, когда её генам Аддамса решила приглянуться Энид, — всё произошло сразу, как лавина. Возможно, дело было в том, что Уэнсдей по глупости рассказала ей о том, как её пырнули ножом, — это была слабая попытка утешить плачущего оборотня, но она так и не смогла понять, почему ей вдруг захотелось её утешить. Может быть, дело было в постоянных совместных прогулках к их машинам по вечерам. Или в том, что они стали ходить на кофе каждую пятницу. Всё больше моментов совместного пространства, когда Энид осторожно ощупывала Уэнсдей, выискивая в ней частички себя. Она могла бы обвинить в этом Энид, которая должна была заполнять пространство разговорами, раскрывая каждый маленький факт о себе до такой степени, что Уэнсдей почти знала Энид лучше, чем она сама. Возможно, именно глаза Энид заставили её рухнуть. Искренность, плавающая в глубоком синем цвете, всегда приносила в Уэнсдей чувство небывалой лёгкости. Ей никогда не приходилось гадать об Энид и её мотивах. Она была честна до мелочей, и это должно было вызывать жалость, но Уэнсдей не могла не восхищаться ею. Её улыбка дотягивалась до самых век Уэнсдей. Она улыбалась всеми возможными мышцами своего лица, до такой степени, что Уэнсдей задавалась вопросом, не лопнет ли у неё кожа. А еще она полгода гадала, что ярче: её улыбка или солнце. Хуже всего то, что это вызывало странное тепло в душе Уэнсдей. Оно наполняло её до краёв, и она не возражала, что её органы могут сгореть до пепла, если это означало, что она сможет увидеть улыбку Энид. Она могла бы действительно свалить всё на это проклятое вино. Просто сделать его козлом отпущения и не обращать внимания на то, как её сердце тосковало по Энид. Убедить в этом Бьянку было бы несложно. С другой стороны, почему она должна что-то объяснять Сирене? Она ей ничем не обязана. — Я не скрываюсь. И у меня нет обязательств раскрывать тебе что-либо, — в её тоне прозвучало предупреждение, единственное, которое она собиралась сделать Бьянке. И если Бьянка была так умна, как себя изображала, она отступит. Огонь в глазах Бьянки угас, и остался лишь тлеющий уголёк. Она вздохнула и немного отступила. — Справедливо, но я была искренна, — Бьянка пожала плечами и обошла Уэнсдей. — Очевидно, что-то произошло, как бы ты ни отмахивалась. Уэнсдей внимательно следила за Бьянкой. Та наклонилась, достала две пустые вазы. Выпрямившись, бросила на Уэнсдей нежный взгляд. — Открываться страшно, как бы ты ни старалась казаться равнодушной, — она сорвала желтую розу, случайно затесавшуюся среди алых бутонов. Глядя на цветок, Бьянка улыбнулась, затем подошла и протянула его Уэнсдей. Взгляд Уэнсдей заметался между цветком и Бьянкой, пока она размышляла о значении этого жеста. Конечно, Бьянка могла просто выхватить его из кучи, но зачем было передавать его ей? Могла ведь оставить себе. Бьянка Барклай — умная женщина, а Уэнсдей умела распознавать оливковую ветвь. Разум твердил ей отказаться. У нее уже был Юджин, Вещь и… Э… Нет. Ей никто больше не нужен. Тогда почему ее рука приняла цветок? Бьянка удовлетворенно и немного удивленно кивнула. — Повторяю, я здесь, чтобы слушать, — с этими словами она проскользнула мимо Уэнсдей и отправилась обслуживать других клиентов. Уэнсдей крепко сжала стебель, мелкие шипы впились в ладонь, вызывая странное, почти приятное покалывание. Вздрогнув, она ослабила хватку. Смотрела на крошечные проколы, на кровь, проступившую на поверхность, и размышляла о дружбе с Бьянкой.              

***

              Больницы были абсолютным проклятием ее существования. Безликие стены сами по себе угнетали, но от сочетания с этими тошнотворными, бледно-голубыми халатами, Энид просто выворачивало наизнанку. Она скривилась, увидев несчастную пациентку в халате, сотканном из… О, боже, горошек! Энид дала себе мысленный обет: избегать больниц любой ценой, если она сможет себе это позволить. Кроме того, существовала проблема запаха — ядреной больничной смеси, абсолютно недружелюбной для оборотней из-за адской комбинации химикатов, используемых для дезинфекции и хирургии. И, разумеется, запах смерти, витавший в воздухе, тоже не добавлял очарования. Но сквозь эту какофонию пробивался тонкий аромат цветов. Вполне логично: люди приносили их другим, но этот запах неотвратимо вызывал в памяти темные глаза и губы, чрезвычайно желанные для поцелуев. Ее сердце болезненно сжалось, и она тихонько заскулила, вспоминая, в каком затруднительном она оказалась положении. Она больше не избегала Уэнсдей, но в ответ получала лишь ледяное молчание. В сущности, ничего не изменилось, просто Энид все глубже погружалась в бездну жалости к себе и, как ни странно, чувствовала, что все сильнее влюбляется в готическую девушку. Расстояние действительно заставляло сердце любить сильнее. Она отогнала мысли об Уэнсдей, подойдя к двери в плату Юджина. Ей не терпелось увидеть друга, и она лихорадочно рылась в сумке в поисках подарка. Ей удалось извлечь плюшевую пчелу как раз в тот момент, когда она вошла в его палату. — Привет, Джинн! Юджин поднял глаза от телефона, и его лицо расплылось в улыбке. Он слегка поморщился, собственные шрамы на лице неприятно натянулись при этом движении. — Привет! Не думал, что увижу тебя сегодня. Она подскочила и протянула подарок. — Я могу просто уйти, если хочешь… Он выхватил пчелу. — Нет! Я очень ценю твои визиты. Я просто сказал это, потому что ты говорила, что у тебя сегодня долгий сеанс на работе. Энид хмыкнула, придвигая стул. Она только вчера виделась с Юджином и говорила ему, что у нее запланирован шестичасовой сеанс. Какой-то качок из колледжа хотел забить спину. Энид ненавидела стереотипы, но была готова поспорить, что бедняга выглядел как типичный член братства. Нелепые греческие буквы, висевшие у него на шее, говорили сами за себя. Но, по ее мнению, этот здоровяк просто хотел произвести впечатление на своих братьев и заработать очки мачо. Она пожала плечами. — Просто еще один человек, который не смог сдержать слово. Много говорил, а через тридцать минут выдохся. Юджин тихонько хихикнул, придерживая бок. — Выживает сильнейший. Их смех затих, но тишина не задержалась. Они оба заполнили пространство бессмысленной болтовней. Юджин рассказывал о новом документальном фильме о природе, который он нашел сегодня, Энид демонстрировала новую вещицу, которую давно хотела купить, да и просто о всякой ерунде. Энид всегда чувствовала себя довольно непринужденно с Юджином, но их первая встреча была разительным контрастом по сравнению с Уэнсдей. Он вошел в магазин с сияющей улыбкой и букетом цветов. Он поприветствовал всех и поболтал с ними несколько минут. Затем он поднял вопрос о музыке с такой учтивостью, что Энид доплатила за звуконепроницаемую установку, которая была сделана в течение нескольких дней. С тех пор, по ее словам, между ними завязалась крепкая дружба. Обеды несколько раз в месяц, групповые тусовки и вот уже около трех месяцев у них продолжалась прекрасная переписка в SnapChat. Так что в личной книге Энид — да, они друзья. — О, я хотел спросить вчера, а как дела у Уэнсдей? Энид почувствовала, как выпрямилась спина, сердце бешено заколотилось, а ладони стали липкими. Она знала, что Уэнсдей в комнате нет, но Энид могла поклясться Лунной богиней, что ее нос улавливал ее запах. — Я… э-э… — она откашлялась, чтобы скрыть свой румянец. — Я имею в виду, она заходила к тебе, не так ли? — Да, но… я не знаю. Она ведет себя немного странно. Она улыбнулась про себя. — То есть, более странно, чем обычно? Юджин облегченно рассмеялся, кивая. — Знаю, шокирует. Но, типа, я не могу это описать, но в последнее время она стала еще более мрачной. И она отказывается говорить о чем-либо еще, кроме моих медицинских дел и цветов. Ее брови сошлись к переносице. — Ну, я имею в виду, что это же Уэнсдей, и она действительно не… — Не морочь мне голову, Энид, — Юджин прервал ее с укоризненным взглядом. — Мы оба знаем, что когда речь идет о нас, Уэнсдей более склонна разговаривать как нормальный человек. Она вздохнула и повернулась на стуле. Она старалась не обращать внимания на то, что ее сердце забилось быстрее от слов Юджина. Что другим людям заметно то, как Уэнсдей по-другому относится к Энид, и что это не просто ее томящиеся от любви фантазии. — Я имею ввиду, что не так уж часто с ней общалась, — пробормотала она, ковыряя лак для ногтей. В ее животе поселилась огромная тяжесть, а сердце продолжало бешено колотиться. Он кивнул, и в его глазах загорелась искра понимания. — А, теперь все понятно. — Что именно? Юджин наклонил голову. — У Уэнсдей плохое настроение. Она расстроена, потому что вы двое не разговариваете. А почему вы, ребята, не разговариваете? У Энид отвисла челюсть. — Я… что?! Я? Она расстроена… Нет. Не разговаривая со мной, она, наверное, только обрадуется. В голове у нее все закружилось, и она старалась не выдать себя. Больничная кровать скрипнула, когда Юджин выпрямился. — Что?! — он закашлялся, держась за бок. — Эй! Будь осторожен… — Ты что, идиотка?! — Надо же, как я люблю, когда меня оскорбляют, — пробормотала она. Он пристально посмотрел на нее поверх очков. — Из всех, и я имею в виду — всех, кто был в жизни Уэнсдей, ты единственная, с кем она могла бы проговорить весь день. Полный, мать его, грузовик только что протаранил её грудь и выбил весь воздух. Ее лицо мгновенно приобрело нелестный оттенок томатно-красного. Не может быть. Она запнулась на полуслове и попыталась собраться с мыслями. Ее взгляд остановился на бесчисленных кучах цветов, украшенных черными лентами вокруг стеблей. Уэнсдей. — Ты смешон и совершенно, совершенно, совершенно не прав! Уэнсдей ненавидит почти всех, и я… я не исключение. Не разговаривая со мной, она никогда не расстроится. Дыхание участилось, и Юджин воспользовался шансом. — Ты моя подруга, Энид, и поэтому я скажу тебе, что ты, вероятно, единственное исключение для Уэнсдей. Сердце громко стучало в ушах, а голову заполняло море галлюцинаций. Может быть, та ночь действительно что-то значила? Ее рука, ее улыбка, этот взгляд в ее глазах… Может быть, все это действительно что-то значило. — Я сейчас вернусь. Была ли Энид просто опьянена любовью? Тон Уэнсдей был безошибочным, это было обещание, обещание, что их момент — их почти поцелуй — будет продолжен. По крайней мере, Энид поняла это именно так. Все дело в вине. Прекрасный ум Уэнсдей был явно затуманен, и она просто не соображала. Потому что, честно говоря, зачем кому-то вроде Уэнсдей целовать какую-то дворнягу вроде нее? «Я… вполне допускаю, что ты… инициируешь физический контакт со мной». Это была ложь? Неужели она просто сказала это Энид? Может, Уэнсдей просто нужен был момент утешения, и она приняла бы его от кого угодно? Ведь Энид не смогла даже прикоснуться к ней мизинцем. Нечто вроде исключения. К тому времени, как Энид появилась в больнице, Уэнсдей, похоже, была трезва — Энид была уверена в этом. Может быть… Нет. — Юджин, — перебила она, качая головой. — Я могу пообещать тебе, что между нами нет ничего особенного или чего-то еще. — она теребила свои кольца и не смотрела ему в глаза. — Так что, какие бы проблемы у нее ни были, это точно не из-за меня. — Энид… Она вскочила на ноги, в глазах защипало. — Мне нужно идти. Увидимся, Джинн. Она почти бежала из палаты, Юджин протестовал, но её ноги не хотели останавливаться. Ее голову разрывало от внутреннего конфликта. Она не станет обманывать себя, веря в то, чего нет. Уэнсдей никогда не проявляла к ней никакого интереса до вечера Дня благодарения. По крайней мере, она думала, что это не так. О Боже, неужели? Нет, нет! Определенно нет. Не может быть, не может быть, чтобы она пропустила какие-то знаки. Не было никаких знаков, которые можно было бы пропустить, и… Гардении, дождь и дым. Ее тело напряглось, а ноги подкосились в тот момент, когда она почти завернула за угол. Сердце замерло, а в горле раздался всхлип. Уэнсдей… Паника пронзила ее позвоночник, когда она услышала приближающиеся шаги. Ее взгляд заметался по коридору, и единственным спасением было броситься обратно в палату Юджина. Уэнсдей слишком наблюдательна, чтобы Энид могла просто попытаться проскользнуть мимо нее. С минуту она крутилась на месте, раздумывая, не сбежать ли ей по лестнице в конце коридора. Может быть, она сможет симулировать сердечный приступ, и кто-нибудь быстро затащит ее в палату. — Привет, Энид. Ее внутренности наполнились теплом от этого хриплого голоса, а сердце отказалось замедлять ход. По позвоночнику пробежали мурашки, когда она почувствовала, как эти пронзительные глаза смотрят ей в спину. Уэнсдей. Она ненавидела себя. Она ненавидела то, как таяло ее нутро, когда она смотрела на Уэнсдей. Она ненавидела то, как ее сердце тосковало по ней. Она ненавидела то, что все, чего она хотела, — это заключить Уэнсдей в свои объятия и умолять начать все сначала. Забыть обо всем и начать все с чистого листа. Лучше пусть Уэнсдей будет ей другом, чем вообще никем. Уэнсдей. Уэнсдей. Слова немного захлебнулись, прежде чем она выдавила из себя приветствие. — Привет, Уэнсдей. — она сжала руки и попыталась сдержать грустные, щенячьи глаза, которые, как она чувствовала, вот-вот появятся на её лице. — Ты… эм… ты пришла к Юджину? Темные глаза пристально смотрели на нее, и Энид почувствовала, как у нее сводит живот, когда она увидела, как настороженно вела себя Уэнсдей. — Очевидно, — последовал короткий и резкий ответ. Действительно, удар исподтишка. Уэнсдей. Уэнсдей. Уэнсдей. Она задавалась вопросом, не согласится ли Йоко выпить всю кровь Энид, вдруг тогда ее сердце перестанет бешено колотиться в груди при виде Уэнсдей? Энид склонила голову набок. — Да, глупо было спрашивать, — пробормотала она, чувствуя, как по шее болезненно расползается смущение, словно ядовитый плющ. Она откашлялась и подняла взгляд. — Ну… как ты? Слова ужалили, словно осколки стекла, пронзая горло. Это были совсем не те слова, которые она хотела сказать, а ей так много нужно было высказать. Последние две недели она провела в бесконечных беседах с самой собой, мерила шагами гостиную, пытаясь облечь в слова свои чувства. Затем она репетировала, оттачивала свою речь до почти безупречного совершенства. В ней было поровну душераздирающей искренности и восхитительной смелости, это был верный способ зацепить Уэнсдей, но… Она просто не могла. Может, мать была права, и она — всего лишь трусиха. — Прекрасно. Юджин идет на поправку, — ее тоне сквозила колкость, и Энид почувствовала себя так же, как в первые дни их знакомства, когда между ними стояла ледяная стена. — Прекрасно? И это все, что ты можешь сказать? — искра гнева промелькнула в ее теле. Глаза Уэнсдей слегка расширились, но это изменение было настолько мимолетным, что любой другой не обратил бы на него внимания. Но Энид потратила месяцы, изучая загадочную Аддамс, и ей не нравилось, насколько хорошо она преуспела в этом. Прежде чем ответить, она слегка сжала челюсти. — Если бы я хотела сказать больше, я бы сказала, — ее глаза впились в Энид, немигающие и бесстрастные. Да, она определенно не исключение. Энид отрывисто кивнула. — Поняла, — она выдавила натужливый смешок. — Полагаю, наше «выяснить все вместе» ничего не значило, — произнесла она с горечью. Уэнсдей моргнула, и ее взгляд скользнул вниз. Доля секунды — и этого было достаточно, чтобы Энид увидела: та Уэнсдей, которую она знала, все еще там, внутри. И, возможно, все это убивало ее не меньше. — Энид, — она устало вздохнула. В животе Энид бушевала буря чувств: гнев, смущение, обожание и печаль. Они перемешались в такой отвратительный коктейль, что Энид почувствовала подступающую тошноту, и раздраженный тон Уэнсдей нисколько не помогал. — Нет! Я… Уэнсдей, забудь об этом, — она в отчаянии провела рукой по волосам. — Знаешь что? Давай просто сделаем вид, что ничего не произошло в День Благодарения, и забудем обо всем! — каждое слово ранило ее в самое сердце, и ей пришлось бороться с желанием взять их обратно. — НУ, похоже, ты уже это сделала! Уэнсдей вскинула брови, и в ее глазах промелькнуло что-то до боли человеческое. Энид пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не остаться и не дать Уэнсдей еще один шанс, потому что, если она это сделает, она боялась снова попасть в плен иллюзий и ждать того, чего никогда не произойдет. Глаза защипало от горячих слез, словно раскаленное железо, прижигающих глазные яблоки. Зажмурившись, Энид проскользнула мимо Уэнсдей и бросилась к раздвижным дверям. Только когда она добралась до машины и рухнула на водительское сиденье, слезы хлынули потоком, смывая остатки надежды.              

***

              — Я предложу… пожалуй, кактус. Колючка для колючки. — Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне! — взревел мужчина от прилавка, и Уэнсдей с мрачным удовольствием наблюдала, как его бледное лицо наливается пунцовым цветом, когда Бьянка вонзала свои ядовитые словечки все глубже. И поделом. Пришел с видом победителя, возомнив, что ему положен возврат лишь потому, что предмет его жалких ухаживаний отверг его нелепую попытку. — Я требую управляющего! Немедленно! Бьянка одарила его милой улыбкой, в которой сквозил смертоносный взгляд гадюки. — Разумеется, — она вскинула бровь и повернула голову в сторону Уэнсдей. Обычно, когда Юджину требовалось вмешаться, он оттаскивал Уэнсдей в сторону и нудел, чтобы она была «хорошей», «не убивала» и прочую скучную дребедень. Но, увидев выражение лица Бьянки, Уэнсдей поняла, что ей позволено выпустить на волю своего внутреннего Аддамса. Вещь попыталась оттащить её назад, но Уэнсдей стряхнула его и скользнула на место рядом с Бьянкой. Окинув мужчину ледяным взглядом, Уэнсдей заметила, как он непроизвольно отступил — ровно настолько, чтобы понять, кто здесь главный. Она молча выжидала, предпочитая оценивать его, пока его глаза беспокойно мечутся между двумя женщинами. Она заметила, как он сглотнул, прежде чем вернуть лицу прежнее выражение надутого недовольства. — Вы — владелица? — практически выплюнул он. Она едва заметно щелкнула запястьем, и в её ладонь скользнул нож. Она решила, что заберет его усы. — А вы — жалкое подобие мужчины, которому не положено возвращать деньги за цветы. Его глаза вылезли из орбит. — Ч-что?! — пролепетал он, не в силах связать слова, и Уэнсдей не обращала на него никакого внимания. К счастью, поблизости не было других посетителей. Сильный снегопад, обрушившийся прошлой ночью, отбил у большинства горожан охоту покидать свои дома. — Да вы обе… суки! — взвизгнул он, замахнувшись рукой, и Уэнсдей без труда пригвоздила рукав его пиджака к столу своим ножом. Гнев на его лице сменился изумлением, затем страхом. Превосходно. — Выбирайте: сохранить руку или язык? — Да ты психопатка! Я вызову копов… Бьянка схватила его за воротник, и Уэнсдей с интересом отметила, как изменился её голос, став идеальным воплощением сирены. Песнь сирены. — У вас был восхитительный опыт в магазине «Создания Горя». Вы уйдете и забудете об этом. Уэнсдей с изумлением наблюдала, как его глаза застилает багровый туман, а на смену злобе приходит глупая улыбка. Он легко выскользнул из хватки Бьянки и радостно выхватил нож Уэнсдей из своего рукава приколотого им к стойке. Протянув его обратно Уэнсдей, он просиял. — Большое спасибо, дамы! Я уже ухожу! — он практически выбежал за дверь, успев лишь бросить через плечо: — Счастливых праздников! Бьянка ухмыльнулась и слегка задела плечом плечо Уэнсдей. — Не хочу признавать, Аддамс, но это было забавно. — Надо было подождать. Мне нужен был новый ковер. — Он недостаточно красив, чтобы созерцать его каждый день. Уэнсдей подавила очередную ухмылку, не желая, чтобы Бьянка решила, что она получает удовольствие от её общества. Она отошла от прилавка и вернулась к посадке новой партии розовых орхидей. Эти выглядели особенно яркими, и Уэнсдей нравилось, насколько крепкими казались их стебли. Розовый цвет вызывал у неё легкую тошноту, но чем дольше она смотрела на них, тем больше ощущала странное чувство комфорта. Она нежно провела пальцами по лепесткам, почти наслаждаясь тем, как они касаются её кончиков пальцев. Энид бы их обожала. Она отдернула руку, закрыв глаза. Перед глазами замелькали слезы, и ей, к сожалению, пришлось вспоминать события, произошедшие два дня назад. Ей также пришлось признать, что Энид определенно сдерживалась в ту ночь и переигрывала события. Энид… — Ты в порядке, Уэнсдей? — Бьянка внезапно снова оказалась рядом с ней. В её голосе звучала легкая обеспокоенность, и Уэнсдей оценила её тактичность. Она избежала взгляда и сделала вид, что увлечена цветами. — На самом деле, я ужасный человек. Бьянка раздраженно вздохнула и выхватила орхидеи. Уэнсдей бросила на неё взгляд и вернула их обратно. — А ещё ты ужасная лгунья, — она спрятала цветы за спину. — Ты ни с кем не общалась с тех пор, как навещала Юджина в больнице. — Вряд ли, — Уэнсдей потянулась за цветами, но Бьянка заслонила их собой, приподняв бровь. Уэнсдей зашипела. — Барклай. Она покачала головой, скрестила руки на груди и устремила на неё прямой взгляд. — Послушай, я понимаю, что ты не хочешь изливать мне душу. И я не против твоей задумчивости, но ты должна отвечать мне честно, когда я говорю серьёзно, — в её голосе звучала уверенность, бросающая вызов Уэнсдей, чтобы та съязвила ещё раз. Она размышляла о том, как бы ещё больше разозлить Сирену. Может быть, тогда она перестанет думать о том, что ей нужно заботиться об Уэнсдей. К сожалению, у Уэнсдей уже достаточно людей, которые заботятся о ней. Это удушало, и даже не в том смысле, который бы её удовлетворил и привёл в удобную могилу. Энид всё ещё не всё равно? Она издала вздох раздражения, вызванный как приставаниями Бьянки, так и мыслью о мягкой улыбке Энид. — Я в порядке. Отойди. Этих малышек нужно посадить в горшок, — обе напряжённо смотрели друг другу в глаза: Бьянка искала честности, а Уэнсдей сдерживала желание воткнуть ей нож в глаз. Бьянка сдалась первой, её глаза смягчились, и она опустила руки. — Хм. Думаю, я возьму это на себя, — она подошла ближе и протянула Уэнсдей горшок — ещё одно мирное предложение. Или так наивно полагала Уэнсдей. Как только Уэнсдей взялась за прохладную керамику, Бьянка осторожно, но целенаправленно потянула её к себе, притягивая Уэнсдей ближе. — Рада слышать, что у тебя всё хорошо. А вот Энид совсем развалина, — она хихикнула. — И это ещё мягко сказано. Энид. Её хватка усилилась. Кровообращение ускорилось, возвращая тело к жизни, и, к сожалению, она почувствовала едва заметную боль в сердце. Тупая пульсация только усиливалась, чем дольше длилось молчание, и у неё появилось время подумать о глупой милой блондинке. Энид. Энид. Уэнсдей ничего не ответила, лишь вырвала горшок из рук Бьянки и отвернулась. Она молча надеялась, что Бьянка ничего не заметила. Она попыталась вернуться к своим делам, надеясь, что Бьянка найдёт себе другое занятие и оставит этот разговор в покое, пока он окончательно не завязался. — Вау. Молчание говорит само за себя. Никогда бы не подумала, что Уэнсдей Аддамс — трусиха. — И что именно ты хочешь, чтобы я сказала?! — она огрызнулась, отбросив цветы и резко развернувшись. У Бьянки было кислое выражение лица, а глаза сверкали, как у хищника. Уэнсдей не отставала от неё, в её груди нарастало знакомое гневное рычание. — Я думала, тебе всё равно, что я не «изливаю тебе душу»? — Всё верно. Но я думала, что тебе не наплевать хотя бы на кого-то, кроме себя. — Ты ничего не знаешь обо мне, Барклай… — Я знаю, что ты боишься своих эмоций. Ты думаешь, что если будешь поддерживать эту атмосферу враждебности, все просто убегут. И тогда тебе не придётся ничего чувствовать. Уэнсдей шагнула вперёд. — Хвати… — Нет! — Бьянка повторила её шаг, и они оказались на расстоянии удара ножом. — Ты знаешь, что каждый день Энид спрашивает меня о тебе? Как дела у Уэнсдей? Она поела? Похоже, она поспала? Она хоть не в тюрьме? Боль вернулась, на этот раз подстегнув и её собственные подавленные эмоции. Голова начала пульсировать, а в ней зашептали другие чувства. — Она могла бы просто прийти и спросить меня сама. Это её право. Её улыбка была смертоносной и лишённой всякого дружелюбия. — Мы обе знаем, что она не может. Тот ледяной прием, которым ты её одарила, сказал многое. Уэнсдей не была дурой, она предвидела, что Энид доверится своим друзьям — это нормально. Однако она не могла отделаться от ощущения предательства. И это действительно причиняло боль, она чувствовала это по тому, как сжималось сердце и как тяжесть опускалась в желудок. Её гнев нарастал по мере того, как усиливались загадочные эмоции. — Если ты всё знаешь, зачем спрашивать меня? — Я знаю не всю историю. У меня были догадки, особенно когда Энид пришла в магазин в слезах. А потом у меня закралось чертовски не приятное подозрение, когда она отказалась рассказать нам, почему так расстроена, — в её голосе сочился яд. — Всё, что я услышала, — это «Уэнсдей» и «холодный приём». В горле образовался твёрдый комок, и она с трудом сглотнула его. Её желудок бурлил, словно зелье в бабушкином котле. Если она сосредоточится, то сможет почувствовать, как кислота разъедает её изнутри. Что бы это ни было за чувство, оно причиняло физическую боль, которой она не собиралась наслаждаться. Почему-то эта душевная боль была даже хуже, чем если бы её резали ножом. Всё это становилось ещё более ужасным, поскольку подтверждало, что у Уэнсдей Аддамс есть сердце, и оно болезненно билось ради Энид Синклер. Кроме того, у неё возникло ужасное подозрение, особенно после заявлений Бьянки, что Энид тоже могла испытывать чувства к Уэнсдей. Головная боль усилилась вдвое. Ей и так нелегко разбираться в собственных чувствах. Попытки разобраться в чужих чувствах были сродни ракетостроению. — Зачем? — её голос немного дрогнул. — Какая тебе от всего этого выгода? Бьянка насмешливо покачала головой. — Ничего подобного. Энид — моя подруга, и она расстроена из-за тебя. А я не люблю, когда моя лучшая подруга расстроена. Уэнсдей тяжело сглотнула, впиваясь ногтями в ладонь. — С чего ты взяла? Потому что она приняла моё поведение за «холодный приём»? Она шутливо рассмеялась. — Серьёзно, Уэнсдей? Мне нужно, чтобы ты была чертовски честной прямо сейчас, — её тон был суровым, но Уэнсдей слышала, как она устала от всего этого. Её грудь охватило пламя, когда она смотрела на разъярённую Бьянку. — Я и есть честность, Барклай. — Тогда признай свою вину, Уэнсдей, — она огрызнулась и развернулась, уходя. Бьянка сделала несколько шагов и оглянулась. — Энид заслуживает этого. Она исчезла в приёмной и вскоре её голос принял любезный тон, предназначенный для покупателей. Уэнсдей застыла на месте, когда десятки эмоций бурлили в её груди и затуманивали разум.              

***

              Уэнсдей никогда не извинялась, просто потому что в этом не было надобности? Каждое её решение было холодным расчётом, обдуманным до мелочей. Если бы она чего-то не хотела, то этого бы просто не произошло. Извинения — удел слабых, тех, кто позволял своим эмоциям диктовать правила. Но с появлением Энид, мир Уэнсдей начал опасно крениться. Дошло до того, что она сдалась и действительно извинилась. В ту ночь в больнице, в объятиях Энид, слова извинения сорвались с её губ. Проклятые эмоции взяли верх. Да, она поступила нерационально из-за Юджина. Но при этом ранила Энид. И вот, снова этот эмоциональный всплеск, и она прошептала: «Мне очень жаль». Это должно было стать намёком, предвестием того, что она тонула в Энид, влюблялась… Влюбилась… Она стиснула зубы, выпрямила спину и направилась к выходу. Стук её сапог эхом отдавался от деревянного пола. Единственный звук, кроме тихого щелчка закрывающейся кассы, доносившегося от Бьянки. — Бьянка, — Уэнсдей остановилась прямо у стойки, сложив руки перед собой, ожидая, пока Бьянка поднимется из-за сейфа. Она чувствовала себя немного… взволнованной? Возможно, даже робкой. Бьянка появилась, и её взгляд пронзил Уэнсдей, словно лазер. Та изо всех сил старалась отвести глаза, избегая этой враждебности. Ей совсем не хотелось сейчас этого. — Что? Уэнсдей сглотнула и бросила взгляд на дверь, проверяя табличку «Закрыто» и запертый замок. Бьянка не должна была рассказывать никому то, что услышит. Незнакомцы этого точно не должны были знать. Она провела языком по губам, собираясь с мыслями, выстраивая слова в нужном порядке. — То, что я собираюсь тебе сказать, останется между нами. Если ты нарушишь эту клятву, я вышлю тебе по почте твой собственный язык. Бьянка приподняла бровь, в её глазах мелькнуло любопытство. Она протянула руку. — Договорились. В тот момент, когда их руки соприкоснулись, разум Уэнсдей замер, и ей показалось, что её сейчас стошнит. Она проигнорировала бешеное биение сердца и позволила словам вырваться наружу: — Энид… Энид мучает меня. — Прости, что…? — Это сработает, только если ты позволишь мне говорить, Барклай. Бьянка хмыкнула, но кивнула, позволяя Уэнсдей продолжить. — В ней всё такое… тёплое и до ужаса яркое, что мне больно смотреть на неё — даже думать о ней, — она глубоко вздохнула, пытаясь успокоить своё сердце. — По моим венам болезненно пульсирует огонь, который, кажется, может разжечь только она. Половину времени мне кажется, что у меня сейчас случится сердечный приступ от того, как быстро бьётся сердце, когда она рядом, — она с трудом сглотнула, и это ощущалось как лезвия бритвы. — Я не должна хотеть быть рядом с ней, я должна презирать её. Я должна ненавидеть в ней всё. Она — моя противоположность, — она скрипнула зубами. — И всё же держаться от неё подальше ещё мучительнее. В тишине можно было услышать падение булавочной головки, и этот звук отдавался бы эхом, как ядерный взрыв. Уэнсдей опустила взгляд на столешницу. Заметила пятно от стакана — она займется этим завтра. — Почему ты тогда её избегаешь? — наконец заговорила Бьянка, её тон стал мягче, чем когда-либо слышала Уэнсдей. Та почти не чувствовала враждебности. Уязвимость этого момента вызывала желание вырвать ресницы. Она вздохнула и пожала плечами. Её взгляд упал на цветы, стоящие рядом с кассой. Красные тюльпаны. У Вселенной было чувство юмора. — Я… думаю, ты права. Насчёт меня. С самого начала. Эмоции — не моя сильная сторона, и я не особо ими наслаждаюсь, — она перевела взгляд на Бьянку. Её лицо было непроницаемым, в глазах читалось сомнение, но она была открыта к тому, что скажет Уэнсдей. — А Энид… она заставляет меня чувствовать так много, слишком много. Иногда я не знаю, как всё это воспринимать. Признание ощущалось, как кислота, обжигающая горло и оставляющая странную пустоту в груди. На губах Бьянки появилась слабая улыбка, а глаза загорелись пониманием. — Это переполняет тебя, — она пожала плечами и прислонилась к стойке. Напряжение в воздухе начало спадать. — Я понимаю. Когда влюбляешься в кого-то, кажется, что у тебя ломаются кости, и воздух уходит из лёгких. — Я бы предпочла, чтобы мои кости действительно сломались. Бьянка тихонько хихикнула. — Конечно, ты бы предпочла. Значит, ты избегала её, потому что она тебе нравится, верно? Уэнсдей резко кивнула. — Скорее… Я не могла принять тот факт, что меня к ней тянет, и думала, что, избегая её, я убью свои эмоции, и мне не придётся испытывать их каждый раз, когда она рядом. Оказалось, я ошибалась. Бьянка коротко фыркнула. — Тебе стоит поговорить с ней, потому что я точно знаю, что ты ей тоже нравишься. Уэнсдей резко вдохнула. — Правда? — эта мысль много раз прокручивалась в её голове. Она была уверена на 75%, что Энид ответит взаимностью, но никогда не знала наверняка. Даже с её недостатком эмоционального интеллекта, она боялась, что видит то, чего нет. Бьянка усмехнулась и покачала головой. Она схватила своё пальто. — При всей своей претенциозности ты, конечно, забывчива, — она обошла прилавок и одарила Уэнсдей лёгкой улыбкой. — Спокойной ночи, Аддамс. Увидимся завтра. — Спокойной ночи, Барклай. И спасибо, что выслушала меня. — В любое время, — с этими словами она прошла мимо Уэнсдей, и холодный воздух коснулся её шеи, прежде чем дверь закрылась. Как только тишина заполнила комнату, Уэнсдей почувствовала, что её сердцебиение, наконец, замедлилось. Она сделала несколько глубоких вдохов, проясняя разум и успокаивая эмоции. Теперь она могла слышать свои собственные мысли и медленно перебирала в памяти свой разговор с Бьянкой. Самым ярким моментом было признание в своих чувствах к Энид, и это было… приятно. Лёгкий румянец коснулся её лица, и она была рада, что Вещь сейчас с Юджином. Меньше всего ей было нужно его вмешательство. К счастью, Бьянка взяла на себя большую часть работы по закрытию магазина. Уэнсдей оставалось лишь заняться несколькими мелочами. Это также давало ей возможность отвлечься и спланировать предстоящие дни. Самое логичное, что она должна сделать, — рассказать Энид о своих чувствах. Предполагая, что та ещё не обижена на Уэнсдей. Но ей также придётся извиниться за своё поведение. Ещё одна её прошлая ошибка, которую необходимо исправить. Все эти чувства были бы намного проще, если бы Энид могла читать её мысли. Может быть, тогда эти недели не были бы такими мучительными. Она прижалась лбом к прохладному стеклу двери, позволяя себе закрыть глаза. Наслаждалась тем, как температура её тела возвращалась к состоянию, похожему на трупное. Растущая головная боль ослабевала настолько, что открытые глаза не вызывали желания выколоть себе глазные яблоки. Полнолуние. Оборотни. Энид. Она выдохнула с трудом, дверь хлопнула, и Уэнсдей вздрогнула. Похоже, она не могла думать ни о чём, кроме Энид. Снежинки ласкали её лицо, пока она возилась с замком. Уэнсдей обратила внимание на то, как заедает ключ. Нужно будет починить замок позже. Периферийным зрением она заметила слабый свет, исходящий из «Неоновых когтей». Было слишком поздно для клиентов, да и тогда весь магазин был бы освещён. Она не решалась проверить. Она не боялась, что кто-то внутри — с восьми лет Уэнсдей знала, как обезоружить взрослого мужчину. Нет, в её внутренностях шевелилась какая-то неясная нотка, которая и заставляла колебаться. Несмотря на разум, тело уже приняло решение, и её рука легла на ручку «Неоновых когтей». Передняя часть тату-салона была пуста, свет исходил из глубины. Повернув ручку, Уэнсдей решила довериться судьбе. Она стиснула челюсти, когда дверь открылась, и из глубины донеслись приглушённые звуки музыки. Тёплый порыв воздуха обволок её лицо ароматом клубники. Судьба сделала свой выбор, и Уэнсдей собиралась исполнить его. Изо всех сил стараясь закрыть дверь как можно тише, но та всё равно звякнула, и даже тогда Уэнсдей была уверена, что нос Энид уже уловил её запах. Она бесшумно ступала по деревянным половицам, поднимаясь по коротким ступенькам. Её взгляд зацепился за суккуленты в виде цветов Лего, стоявшие на прилавке. Ей хотелось оскорбиться, но она чувствовала, что это Энид их поставила. И не могла не находить их очаровательными. Возможно, Уэнсдей стоило принести настоящие цветы. Она вошла в подсобку, откуда доносилась музыка — несомненно, одна из песен Paramore. Из всей ужасной музыки Энид эта была той, которую Уэнсдей ещё могла выносить. От неё по-прежнему шла кровь из ушей, но это было не такое уж ужасное ощущение. В горле пересохло, когда она увидела фигуру у окна. Энид стояла спиной к луне, залитой мягким голубым светом. Сердце бешено забилось, когда она увидела, как сказочные огоньки окрашивают её лицо тёплым сиянием, подчёркивая скулы и делая линию челюсти более чёткой. Уэнсдей побывала в бесчисленных музеях и на художественных выставках, посетила самые красивые города, но, глядя на Энид, понимала, что ничто не сравнится с ней. Особенно то, как Энид смотрела на Уэнсдей. Её обычно добрые глаза стали хищными, почти пожирающими Уэнсдей. Та чувствовала противоречивые эмоции: её это задевало и в то же время было невероятно притягательно. — Опоздавший клиент? — выпалила Уэнсдей, не задумываясь. Ей просто нужно было прервать этот взгляд, прежде чем она окончательно потеряет рассудок. Однако из всего, что она могла сказать, это была самая глупая фраза. — Очевидно. Я прямо сейчас делаю кому-то татуировку, — резко ответила Энид. Она не сводила взгляда с Уэнсдей и сидела в кресле невероятно прямо. Её планшет был забыт. — Ты расстроена, — ещё одна идиотская фраза. — Ух ты. Какая наблюдательность. Уэнсдей выдохнула и отвела взгляд, надеясь, что этот жест истолкуют как знак покорности. Ей отчаянно хотелось, чтобы Энид поняла: она пришла без вражды. В хитросплетениях человеческих взаимодействий и социальных сигналов она разбиралась не лучше, чем в древних рунах, но знала, что иногда приглушенный взгляд может означать уступчивость. Впрочем, прямой зрительный контакт тоже мог быть признаком честности… Все это оказалось сложнее, чем расшифровка писем Убийцы Зодиака — головоломки, которую она, Уэнсдей, раскусила еще в девятнадцать. Бросив мимолетный взгляд на Энид, она с облегчением заметила, что глаза той потеплели. Решившись, Уэнсдей медленно двинулась к ней. Подойдя ближе, она заметила в витрине магазина отражение полной луны, висящей в небе словно серебряный дублон. Точно. Сегодня полнолуние. Шаги ее замедлились, брови сошлись на переносице в недоумении. — Почему ты не оборачиваешься? — вопрос сорвался с губ прежде, чем она успела его обдумать. Совсем не то, к чему она стремилась, но любопытство жгло изнутри. Энид неловко переступила с ноги на ногу, избегая взгляда. — Потому что я не могу, — пробормотала она, проводя кончиками пальцев по своим шрамам. Уэнсдей заметила, как ее глаза теряют фокус, словно погружаясь в омут воспоминаний. И тут до нее дошло: несмотря на долгие дни, проведенные бок о бок, она ни разу не видела Энид в волчьей форме. Более того, Энид никогда не обмолвилась ни словом о своих приключениях в полнолуние. «Хотя я, черт возьми, обернулась, хотя бы раз…» Хотя бы раз. Ох. Уэнсдей преодолела разделявшее их расстояние и присела на дополнительный стул рядом со столом Энид. Скрип ножек вернул ее в реальность — и в переносном, и в прямом смысле. — Я понимаю, что не имею права ни о чем тебя спрашивать. Это твоя личная жизнь, и я пойму, если ты не захочешь делиться. Но… почему ты не можешь? Глаза Энид скользнули по лицу Уэнсдей. Целая буря противоречивых эмоций отразилась в них, и Уэнсдей невольно удивилась тому, как открыто Энид демонстрирует свои чувства. Это, безусловно, упрощало задачу. Тишина затянулась, и Уэнсдей отчаянно попыталась найти в ней утешение, но жажда услышать голос Энид оказалась сильнее. — Хочешь услышать кое-что смешное? — это прозвучало не как вопрос, но Уэнсдей все равно кивнула. На губах Энид появилась горькая улыбка. — Я обратилась один, единственный раз — только потому, что моя мать отправила меня в летний лагерь для тех у кого были проблемы с обращением. Глухой звон заполнил голову, и на колени словно опустился груз. Она с трудом сглотнула ком, вставший в горле от признания Энид. Конверсионная терапия. Глаза Энид остекленели, когда она снова коснулась своих шрамов. — Моя волчица… она почувствовала опасность, и мне удалось обернуться, но только для того, чтобы выжить, — она закрыла глаза и отдернула руку, словно коснулась раскаленного железа. Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями, и Уэнсдей дала ей столько времени, сколько бы ей ни потребовалось. Разумеется, Уэнсдей не была оборотнем и никогда не претендовала на звание эксперта в этой области. Однако в подростковом возрасте ликантропия стала ее гиперфиксацией. Она изучала все, что могла найти, и, к сожалению, наткнулась на действительно ужасные вещи. — С тех пор я больше не обращалась, — прошептала Энид, не отрывая взгляда от пятна на столе. — К счастью, это устроило мою маму. Она больше никогда не поднимала эту тему, — она полушутя пожала плечами и провела дрожащей рукой по волосам. Уэнсдей вскинула бровь, заметив, что Энид добавила еще бабочек на свою руку. Раздраженная красная кожа предательски выдавала ее. — К счастью, моя мама никогда не понимала своего волка, поэтому мне было легко притворяться. Ужасно, но мои братья помогли мне, — легкая тень настоящей улыбки озарила ее лицо, и Уэнсдей внезапно захотелось, чтобы Энид улыбалась так всегда. Ох. Ей нужно сбавить обороты. — Это еще одна причина, по которой я переехала. Гораздо проще притворяться в другом штате, чем в пятнадцати минутах езды от дома. — Йоко, Дивина и Бьянка знают, я полагаю? — голос ее немного сбился, и Уэнсдей надеялась, что ее вопрос не помешает Энид продолжить. Наконец, Энид снова посмотрела на Уэнсдей. В голубых глазах блестели болезненные слезы, но она улыбалась. — Разумеется. В груди словно вырос тяжелый ком, а во рту пересохло. Энид тоже притворялась. В присутствии Уэнсдей она чувствовала себя обязанной это делать. — Мне очень жаль. Ты не должна была этого скрывать. Несмотря на мое суровое отношение, я никогда бы не осудила тебя, — возможно, ей не стоило извиняться. Такие вещи должны оставаться личными. Но Уэнсдей хотела, чтобы Энид знала: она никогда бы не заставила ее почувствовать себя такой жалкой. С губ Энид сорвалась слабая усмешка, и она потерла шею. — На самом деле мне было просто неловко говорить тебе… — ее бледные щеки вспыхнули нежным румянцем. Уэнсдей склонила голову набок. — Неловко? Почему? Это то, что ты не можешь полностью контролировать. Многие оборотни испытывают подобные трудности. Лицо Энид омрачилось еще больше, и она снова избежала взгляда Уэнсдей. — Я имею в виду… Мне двадцать шесть, Уэнсдей. Большинство щенков разбираются с этим дерьмом, по крайней мере, к двадцати одному году. Глаза Уэнсдей слегка сузились. — Я все еще не понимаю, что тут может смущать. Энид застонала и потерла лицо руками. — Господи! — пробормотала она себе под нос, а затем отдернула руки. — Когда ты научилась обезглавливать кого-нибудь? Легкая искра волнения пробежала по жилам Уэнсдей. — В шесть лет. Как и большинство детей. Энид хихикнула. — Да, конечно, — улыбка Энид была слабой, но по тому, как загорелись ее глаза, Уэнсдей могла бы поклясться, что видит ее зубастую ухмылку. — А теперь представь, если бы тебе было двадцать шесть, а ты все еще не могла бы обезглавить куклу… Глаза Уэнсдей расширились, и она медленно кивнула. — Теперь понятно, — Энид снова засмеялась, и Уэнсдей поразилась тому, как давно она не слышала ее смех. Энид еще раз потерла шрамы, и Уэнсдей решила попытать счастья. — Твои шрамы… Если ты не против, я хотела бы спросить. Энид посмотрела на нее несколько секунд. — Ты можешь спрашивать меня о чем угодно, Уэнсдей. Честно говоря, я не могу тебе ни в чем отказать. Если бы она только знала, что Уэнсдей чувствовала к ней то же самое. Ее взгляд уплыл в никуда, и в глазах снова появился знакомый блеск. Голос ее звучал почти призрачно. — В том лагере… они делали с нами всякие вещи. Сначала все было хорошо. Первые несколько дней нас знакомили с обстановкой, брали образцы крови, проводили небольшие тесты и сканирование мозга. Все было довольно неплохо, и я почти удивлялась, почему нас так боятся. Челюсть Энид сжалась, а глаза стали водянистыми. — Не буду вдаваться в подробности, просто скажу, что они считают, что пытки — лучший способ пробудить волка, — одна слеза скатилась по ее щеке. — Мне было шестнадцать, и я провела лето в кромешном аду. Только для того, чтобы выйти оттуда с физическими и душевными шрамами. Эстер Синклер ждет медленная и мучительная смерть. Уэнсдей позаботится об этом. А потом она сожжет все подобные лагеря дотла. И заставит тех, кто ими управляет, страдать еще больше. Кровь ее закипела, и каждый вдох обжигал легкие. Как кто-то, увидев такую яркую, счастливую и потрясающе красивую Энид, мог осмелиться на такое? Уэнсдей попыталась взять себя в руки. Мысли о насилии и мести затмевали разум, но этого казалось недостаточно. Она протянула руку и осторожно положила ее поверх руки Энид. Резкий контраст температур ощущался словно возвращение домой. А то, как быстро Энид переплела их пальцы, вызвало у Уэнсдей желание пустить корни на этом месте. — Нет никаких временных рамок для обращения. Ты делаешь это на своих собственных условиях. Как и во всем остальном в жизни, только ты сама можешь определить свой темп. Энид сжала руку Уэнсдей, и в ее глазах вспыхнула искорка надежды. Ее плечи тоже немного опустились. — Прости, что сорвалась. В больнице… Я… — Ты имела на это право. — Нет, я не имела. Ты права, у каждого свой темп. Я была эгоисткой, когда злилась на тебя, пока ты сама со всем разбиралась. Воздух вокруг них словно сгустился, и Уэнсдей почувствовала себя загнанным в угол животным. Она отдернула руку и резко встала. Глаза Энид расширились, и Уэнсдей приложила все усилия, чтобы замедлиться. Она не хотела убегать. Она спокойно разгладила свитер и подошла к стене, где были развешаны работы Энид. Она дала себе немного времени и воспользовалась моментом, чтобы сделать глубокий вдох. Затем попыталась подобрать нужные слова. — Я была… я не совсем… — прошептала она, поворачиваясь к Энид. Та тоже отодвинулась, прислонившись к своему столу. Она терпеливо ждала, когда Уэнсдей продолжит. — Мне это… довольно сложно. Я не умею общаться. Никогда не умела. Общаться и расшифровывать эмоции, я имею в виду. Я просто пытаюсь понять те чувства, что ты во мне постоянно пробуждаешь. Все, что я делаю, — пытаюсь, пытаюсь, пытаюсь. Энид оттолкнулась от стола, став похожей на испуганного олененка. Теплый свет лишь смягчал ее глаза, и Уэнсдей чувствовала, как внутри у нее все кипит, это было почти тошнотворно. — Чувства? — произнесла Энид с надеждой. Она схватилась за юбку, тревожно перебирая ткань, и Уэнсдей это заметила. — Какие… какие чувства я в тебе вызываю? Черт. Глаза Уэнсдей расширились, и теперь уже она напоминала испуганного олененка. Ее сердце и так колотилось, словно бешеное, а теперь, казалось, готово было сломать все ребра. Каждый удар оставлял синяк на груди. В голове у нее метались обрывки фраз и сценариев, и ни один из них не устраивал Уэнсдей. Она не хотела казаться влюбленной идиоткой, извергающей слова на Энид, словно повторяя то, что ее родители говорили друг другу. Но в то же время Уэнсдей должна была выразиться ясно. Энид должна знать о ее чувствах, и не должно остаться места сомнениям. — Энид, — запнулась она, и во рту снова пересохло. «Энид». Она снова попыталась произнести слова, но они не шли. Если бы только пауки в ее груди успокоились, а бабочки в животе растаяли. И как же ей хотелось, чтобы ее произнесение имени Энид не совпадало с ритмом ее собственного сердца. Уэнсдей стиснула зубы, отводя взгляд вдаль, лишь бы не видеть эти терпеливые глаза. Это оказалось ошибкой, потому что ее уши заполнил тихий звук каблуков Энид, медленно приближающейся к ней. — Общаться трудно, это может быть страшно, — ее голос едва пробивался сквозь музыку. — Даже для такого гениального человека, как ты. Румянец залил лицо Уэнсдей, и ее взгляд снова нашел Энид. Она остановилась в нескольких шагах от нее, оставив достаточно пространства, чтобы Уэнсдей не чувствовала себя в ловушке, но в то же время достаточно близко, чтобы она не убежала. — И, возможно, я тоже не знаю, что сказать. Но я могу начать с того, что ты мне очень, очень нравишься, Уэнсдей. Сердце закружилось в танце, и бабочки окончательно поселились у нее внутри. Дыхание сбилось, и Уэнсдей пыталась уловить новый ритм в своей груди. На лице Энид застыла искренность, тревога и что-то похожее на надежду. — И, правда, я могу часами говорить о своих чувствах. Я всегда была эмоциональным беспорядком, но я подожду. Я могу простоять здесь всю ночь, если тебе это нужно. Ты можешь взять столько времени, сколько тебе потребуется. Уэнсдей судорожно вздохнула и кивнула. Она справится. Ей приходилось решать задачи и посложнее. Например, когда она конструировала электрическую гильотину, или когда препарировала медвежье сердце посреди ледяной бури, во время похода с дядей Фестером. Или когда она сражалась с горным львом, пытаясь сорвать эдельвейсы. И все же это было самое страшное из того, что ей когда-либо приходилось делать. — Ты напоминаешь мне летнюю ночную луну, — это было не совсем то, что она хотела сказать, но другого способа выразить свою мысль у нее не было. — Такую луну, которая освещает самые темные небеса и каким-то образом делает светлее землю. Луну, почти такую же ослепительную, как солнце, но чьи лучи никогда не ранят. Наоборот, они… успокаивают. Она с трудом сглотнула и попыталась разглядеть лицо Энид. Ее брови были слегка сдвинуты в недоумении, но в глазах играл блеск. И это подтолкнуло Уэнсдей к продолжению. — Он не выжигает глаза и не обжигает кожу до алого цвета. Он полезен, это настоящий путеводный свет. Свет, который принадлежит ночи — он дополняет ее. Энид наклонила голову, и Уэнсдей на мгновение потеряла, образно говоря, опору. Ее глаза расширились от удивления, и нежная улыбка на лице была почти слишком сильной для Уэнсдей, но она должна была идти дальше. — Ты дополняешь меня и каким-то образом… принадлежишь мне… — Тебе? — голос Энид дрогнул, но ее лицо не скрывало волнения. Вся система Уэнсдей работала на пределе, все ее эмоции боролись за первенство. Глаза защипало, а горло сдавило, лишив дара речи. Возможно, лучше было действовать. Колени едва не подкосились, но Уэнсдей заставила себя сделать шаг к Энид. Блондинка задохнулась от этого движения. Ее глаза расширились и на секунду опустились к губам Уэнсдей. Голубые глаза снова поднялись, и это успокоило Уэнсдей настолько, что она снова смогла говорить. — Я нахожу тебя весьма примечательной, Энид. Могу ли я… могу ли я поцеловать тебя? — Пожалуйста, — выдохнула Энид, и ее рука поднялась к лицу Уэнсдей. Уэнсдей растаяла в ее руке, это казалось таким правильным. Она приподнялась на цыпочки, в тот же миг, когда Энид наклонилась, и на мгновение их лбы мягко соприкоснулись. Большой палец Энид нежно погладил щеку Уэнсдей, и она не стала сопротивляться, закрыв глаза. Ее руки сами нашли бедра Энид, словно якорь для ее кружащихся мыслей. Их носы столкнулись, и Уэнсдей едва расслышала шепот: — Ты уверена? — Как никогда раньше. Дыхание Энид коснулось ее лица, и Уэнсдей была готова вечно вдыхать этот клубничный аромат. Другая рука Энид обхватила ее шею, и… Вновь зазвонил ее телефон. — Если ты, черт возьми, ответишь на это и… Уэнсдей не могла не согласиться. Она подалась вперед, и их губы сплелись в лихорадочном поцелуе. Они немного неуклюже двигались друг относительно друга, и ни один электрический стул еще не вызывал у Уэнсдей таких ощущений. Ее тело вспыхивало жаром, и поцелуй становился все более требовательным. Она проглатывала каждый стон Энид, ее руки крепко сжимали ее бедра. Они оторвались друг от друга настолько, чтобы Уэнсдей успела сделать короткий вдох, прежде чем Энид снова ринулась в поцелуй. Уэнсдей не помнила, как они двигались, но каким-то образом оказались возле стола. Энид тихо вскрикнула, а затем подпрыгнула, чтобы сесть на него. Уэнсдей начала целовать ее шею, ее губы приоткрылись, когда снова раздался звонок телефона. Энид хихикнула и откинула челку Уэнсдей, издавшей разочарованный стон где-то ей в шею. — Я никогда не хотела иметь мобильный телефон, — пробормотала Уэнсдей. Энид громко рассмеялась и подняла голову Уэнсдей. Ее лицо было восхитительного багряного оттенка, и Уэнсдей почувствовала, как ее внутренний «Аддамс» умиляется размазанной помаде и прядям, выбившимся из прически. Она пристально всматривалась в черты лица Энид: аккуратный нос, полные щеки и даже бесчисленные слабые веснушки на переносице. Уэнсдей не удержалась и осыпала переносицу Энид несколькими нежными поцелуями. Продолжая целовать, она добралась до первого шрама. Ткань была удивительно мягкой, но меньшего она и не ожидала. Энид почти не выходила из дома без консилера, она никогда не позволяла своим шрамам выглядеть неприглядно. Уэнсдей продолжала уделять внимание каждому шраму, что вызывало приступы смеха у Энид и тихие просьбы остановиться. — Уэнсдей, я уверена, что твой телефон звонит уже в пятый раз. — Мне все равно. Энид нежно погладила затылок Уэнсдей и отстранила ее лицо. Ее глаза сияли, а улыбка напоминала Уэнсдей, как ее отец улыбается ее матери. — Ответь. Я все еще буду здесь. Уэнсдей закатила глаза, но все же достала из кармана надоевший телефон. Нахмурившись, она увидела, что звонит Юджин. Ее охватило чувство дежавю, однако тот факт, что Вещь ничего ей не прислал, немного успокоил ее. Он пообещал, что напишет ей с телефона Юджина, если что-то случится. Он позвонил всего два раза, прежде чем до уха Уэнсдей донеслось радостное приветствие. — Эй, Уэнс! — Добрый вечер, Юджин. Почему ты мне звонишь? Что-то случилось? — Энид наклонила голову и осторожно забрала телефон у Уэнсдей. Уэнсдей начала было возражать, но остановилась, так как Энид просто хотела включить громкую связь. — Нет, нет, ничего не случилось. Я просто хотел сказать, что меня завтра выписывают! — Юджин! Это отличная новость! — воскликнула Энид, прежде чем ее глаза расширились вдвое. Наступила тишина, и Уэнсдей была уверена, что Юджин, вероятно, сомневался, не ошибся ли он номером. — Э-Энид? Что за… О, черт! Я вам помешал? — раздались отчетливые щелчки и постукивания, и Уэнсдей уже знала, что Вещь разрывается от восторга. Уэнсдей застонала и опустила голову на плечо Энид. Скорее всего, он заставит Уэнсдей рассказать ему «все, что случилось», как делал, когда они были подростками. В последний раз он устроил ей сеанс «рассказывай» на свидании с гарпией прошлым летом. — Нет, Юджин, вовсе нет, мы просто… мы… — Энид подтолкнула Уэнсдей вверх и выключила микрофон. — Что мне сказать?! В смысле, ты хочешь всем рассказать, или хотя бы нашим друзьям? А как же твои родители? Моим плевать… к черту! Я даже не просила тебя быть моей девушкой! Но твой язык у меня во рту был убедительным… Уэнсдей включила микрофон. — Мы с Энид теперь в романтических отношениях. Мы целовались, когда ты позвонил. Поторопись и скажи что ты хотел. У Энид комично отвисла челюсть, прежде чем она выдохнула: — Уэнсдей! Юджин на мгновение замялся. — Ну, честно говоря, довольно своевременно! Я еще должен Бьянке пятьдесят баксов. — Юджин. Вы играли в азартные игры? — Очевидно, и я проиграл! Но в любом случае, я просто позвонил спросить, не заедешь ли ты за мной утром? Уэнсдей вздохнула. — Несмотря на то, что меня раздражает твоя азартность, я буду рада отвезти тебя домой. — Спасибо, Уэнс. Буду готов выехать в восемь утра. — Восемь утра. Спокойной ночи, Юджин. — Пока, Юджин! — Спокойной ночи вам обеим! Уэнсдей бросила телефон на стол и положила руки на бедра Энид. — Итак, — Энид посмотрела на нее исподлобья. — Романтически вместе? Это значит, что я твоя? Сердце Уэнсдей бешено колотилось, словно птица в клетке, а пальцы невольно царапали кожу. — Ну, как ты выразилась, мой язык в твоем горле — неплохое подтверждение, — Энид хихикнула и невесомо коснулась губами щеки Уэнсдей. Руки Энид задумчиво перебирали край свитера Уэнсдей. — Хм, это было восхитительное подтверждение, но девушке нужно это услышать, понимаешь? Уэнсдей едва заметно улыбнулась, прищурив глаза. — Ты намеренно вынуждаешь меня спросить, не так ли? Насмешливая улыбка Энид говорила сама за себя. — Просто ты так искусно владеешь словами, что было бы кощунством, если бы я спрашивала сама, — она произнесла это игриво, и ее руки скользнули под свитер Уэнсдей, нежно поглаживая живот. Улыбка Уэнсдей стала шире, и она обнаружила, что больше не чувствует отвращения к прикосновениям. Возможно, дело было в том, что руки Энид были теплыми, а жесты казались невинными. Словно Энид просто находила утешение в близости с Уэнсдей. Уэнсдей на мгновение погрузилась в свои мысли, утонув в глубине глаз Энид. Возможно, говорить об этом было преждевременно, но она почти видела их будущее вместе. Ночные вылазки на кладбище, свернувшись калачиком на балконе под звездным небом, поездки на охоту вместе с семейством Аддамс, праздники вдвоем, спиритические сеансы при свечах. Захваченная вихрем фантазий, Уэнсдей не сразу заметила, как руки Энид поднялись выше, пока… — Это что, татуировка?! — Энид отпрянула, будто ее ударило током, и легонько шлепнула Уэнсдей по лбу. — Уэнсдей! Почему ты не говорила?! Когда ты успела? Что это такое? У тебя их несколько?! — Мне было девятнадцать. Это сабля Аддамсов, увитая змеями, глицинией и черными георгинами. И да, всего их три. Энид схватила ее за свитер и потянула ближе. — И почему ты молчала? — Я не люблю выставлять личное напоказ, и мои татуировки — мое дело. Однако, чем больше времени мы проводили вместе, тем сильнее я хотела рассказать тебе. Наверное, просто ждала подходящего момента… который, похоже, настал. На лице Энид отразилось изумление, но оно быстро уступило место любящей улыбке. — Что ж, мне не терпится их увидеть. Уверена, все в черных тонах, да? Этот озорной блеск в ее глазах навсегда запечатлелся в памяти Уэнсдей. — Ты знаешь меня слишком хорошо. Энид хмыкнула и чмокнула Уэнсдей в лоб. — Может, твоя супер-горячая и талантливая девушка-татуировщица сделает тебе еще одну? Может, даже с добавлением цвета? Девушка. Как же это приятно звучало. В голове Уэнсдей вспыхнула маленькая лампочка. На ее губах заиграла дьявольская ухмылка. — Девушка? Что-то я не припомню, чтобы меня спрашивали. По лицу Энид с поразительной скоростью пронеслись страх, замешательство, шок и, наконец, игривость. Она легонько толкнула Уэнсдей в плечо. — Уэнсдей! Ты должна была меня спросить! — Не моя вина, что твоя внимательность уступает только плодовой мушке. Энид притворно обиженно вздохнула. — Ух ты, ты действительно знаешь, как сразить девушку наповал. В голове Уэнсдей все настойчивее мелькали картины их будущего, и терпение ее было на исходе. Она подумала, не подразнить ли Энид еще немного, но захлестнувшие ее эмоции оказались сильнее. — Я хочу, чтобы только твои руки прикасались ко мне. И только по твоим губам я хочу тосковать. Мне нужны твои полуночи и полнолуния. Мне нужна каждая секунда твоих ласк. Я хочу, чтобы каждая частица твоей яркой жизни проникла в мой темный мир, — Уэнсдей прижалась лбом ко лбу Энид. Коснулась своим носом ее носа. — Энид. Ты будешь моей девушкой? Дыхание Энид опалило лицо Уэнсдей. — Ох, вау, — прошептала она, задыхаясь. — Я… да! Да, пожалуйста. Если ты будешь моей? Уэнсдей улыбнулась. — Всегда, mi amor.