Диагноз: трудоголизм

Запах кофе, обычно бодрящий, сегодня кажется Сакуре особенно едким: она пьет его вторые сутки, наивно полагая, что так сможет намного дольше просидеть над уже плывущими перед глазами документами. Каждая буква теряет свой смысл — Харуно буквально приходится перечитывать одну и ту же строчку раз за разом, прогоняя подступающую темноту. Дезинфекция, бумаги и кофе — вот чем пах ее кабинет. Слишком много кофе. Организм уже давно молит о пощаде. Голова гудит, глаза щиплет, а спина протестует против вынужденного сидения. Однако Сакура упрямо игнорирует сигналы тела. Привычка изводить себя до самого предела надежно закрепилась за ней еще со времен тренировок с Цунаде — пока в грудной клетке есть хотя бы одно нетреснутое ребро, можно продолжать. Так и сейчас. Только полная физическая невозможность, вроде хирургически сшитых век, сможет остановить кипящую работу Харуно. Пока ее тело не откажет окончательно, требуя уже не отдыха, а реанимации. Сакура устало потирает переносицу. Устало моргает отяжелевшим веником ресниц. Вздыхает тоже устало, вымученно. Оно и не удивительно. Послевоенная Коноха еле сводит концы с концами, и на плечи Харуно, как главного медика, ложится огромная ответственность. Новый распорядок дня теперь высечен на подкорке. Днем она борется со смертью, вырывая пациентов из ее лап, ночью — с бессмысленной рутиной, состоящей из пустых документов, отвратительных отчетов и редких случаев создания медикаментов. Словом, она полностью вычеркивает из лексикона понятие «перерыв». Короткое замыкание век уже можно считать отдыхом — темнота продолжительностью пять секунд даже освежает. Немного. Стул протяжно ноет, стоит Сакуре лишь слегка откинуться всем телом на спинку. Даже в этом незамысловатом скрипе ей будто мерещится сигнализация, поставленная против ее бездействия. Нельзя расслабиться даже на секунду. Новый статус слишком многому теперь обязывает юную Харуно, которой в пору бы уже личную жизнь выстраивать, а не зависать сутками в больнице; выбирать в магазинах платье, а не скальпель; говорить о любви, а не о болезнях. Да вот только времени на это совсем не остается. И сил. Вместо теплых объятий — холодный халат да запах медикаментов. Зевает она, наверное, уже раз шестой за один только час. Сопротивляться нарастающей усталости становится все сложнее: веки заметно тяжелеют, будто на них нацепляют маленькие гирьки, а неконтролируемые зевки повторяются все чаще. Нельзя позволить себе уснуть. Лучшим и, пожалуй, единственным решением, кроме уже вяжущего на ее языке вкуса кофе, становится проветривание душного кабинета. Она встает из-за стола, направляется к рамочным выступам прямоугольника, тянет створку и — как ни странно — вздыхает полной грудью. Ночная прохлада приятно щекочет розовые прядки, разглаживает собранные в кучу от напряжения морщины, отрезвляюще похлопывает Сакуру по уже онемевшим щекам. В общем-то, на «ура» вытрезвляет из Харуно прежнюю сонливость. В темное время суток Коноха необычайно красива: мягкий свет фонарей окутывает видимые, как на ладони, улочки, сплетает вокруг домов причудливые тени. И лишь один район всегда обходит стороной. Он стоит чуть дальше от основных каскадов домов. Деревянные постройки там не омываются лучами фонарей, не впитывают солнечное тепло — они словно вырваны из городского пейзажа, прилеплены к земле наспех, абы как. Жители и близко туда не подойдут. У каждого своя на то причина, но в основном схожая. Страх. И, как назло, в сторону этого сомнительного места смотрит одна лишь Сакура. Она бы с радостью заменила там фонарь: вросла бы ногами в почву рядом с домом, охраняла бы его от опасности, была бы готова осветить любую тень, коснувшуюся крыши. Интересно, останутся ли незамеченными ее старания? Она издает томительный выдох: выпускает углекислый газ вместе с накопившейся усталостью. Так намного лучше — уже можно продолжать работать. Харуно закрывает окно, задергивает шторку и, даже не разворачиваясь, почти физически ощущает чужое присутствие в личном кабинете. Тело Сакуры реагирует мгновенно: появление нежданного гостя заставляет каждый нерв трепетать, а его чакра словно меняет восприятие кабинета, искажает все запахи и вкусы. Даже до того въедливый запах кофе, густо висевший в кабинете, будто испаряется, выветривается из каждого уголка. Сердце бешено ускоряется. Сакура не спешит разворачиваться — сначала было бы неплохо прогнать проступивший сквозь поры розоватый румянец. А потому она упорно продолжает смотреть в окно, судорожно крутя на языке вопросы и возможные ответы, которые Харуно вряд ли сможет выдать без должной подготовки. Без запинки. Чертово волнение. — Еще работаешь, — обладатель голоса прерывает размышления Харуно первым. Даже констатация факта с его уст вызывает кучу суетящихся по коже мурашек. Голос обжигает, как концентрированный кофеин, мгновенно прогоняя сонливость. В общем-то, неплохая альтернатива пяти выпитым за один лишь вечер кружкам кофе. Харуно быстро осматривает свое отражение в окне: проверяет прическу, одергивает воротник униформы в надежде, что тот сидит идеально, и незаметно вытирает уголки губ, избавляясь от предательски приставшей липкой горькости. Вроде все в порядке. Ей все еще казалось странным, что теперь в ее жизни появились… отношения? Связь? Союз? Сложно подобрать слово. Это настолько странно и непривычно, что она и не знает, как себя вести, имея эти самые «вроде как» отношения. И ладно бы, этот «кто-то» был обычным, ничем не примечательным выходцем из Конохи — не приходилось бы прятать глаза, смущаться от его взгляда, чувствовать эту щемящую боль от одного лишь присутствия. Словом, все было бы в разы проще и понятнее. Как и должно быть у людей. Это хотя бы в рамки реальности вписывалось бы, как горькое лекарство, которое необходимо принять. Но нет же. Это никто иной, как сам Учиха Саске, последний выживший человек из клана, отступник и герой войны в одном лице. Противоречивый портрет. Однако... Перед ним всегда хочется предстать, как с иголочки. В стенах больницы Сакура и так всегда старается выглядеть безупречно: строгая медицинская форма, высокий короткий хвост, минимум макияжа. Иначе говоря, образец профессионализма. Главный медик, как-никак. Сейчас стоит и трясется, как сорванный ветром лист. Неловкостью пробивает все тело — от макушки до кончиков пальцев словно проносится электрический разряд, точечно покалывая. Сакура знает, как никто другой: даже самая незаметная дрожь, пробежавшая по ее коже, — мурашка, невидимая для простых смертных, — не укроется от всевидящего обладателя Шарингана и Риннегана. Ей нечего скрывать от Саске. И это пугает. Она аккуратно поворачивается на источник голоса. Даже в полумраке кабинета ее глаза безошибочно выхватывают знакомый силуэт. И тут же Харуно ощущает укол досады; понимает, что не сможет в полной мере насладиться его красотой, скрытой в тенях. Экономия выходит боком: одна жалкая свечка лишь подчеркивает всеобъемлющую темноту кабинета, напоминая медику о собственной скупости. Сакура снова вздыхает. Как же хочется увидеть его при ярком свете, рассмотреть детально каждый изгиб его лица, острые скулы или еще лучше тонкий контур губ. Близко-близко. А пока довольствуется малым — наискось скользит взглядом по гладкому, словно вросшему в фигуру плащу, сливающимся с общим темным фоном; зацепляет глазами его до неподдельного удовольствия непослушные, но такие любимые волосы. — Саске-кун… — лишенный прежней строгости голос выдает ее волнение с головой. — Я... Да, что-то вроде того. А, ты что здесь делаешь? Начинает с, казалось бы, вполне логичных, заготовленных и уже успевших остыть на языке вопросов. Задала бы их раньше, если б не вела себя как «влюбленная дурочка». Этот диагноз, которому она собственноручно дала название, не стал открытием: она поставила его себе еще много лет назад с присущей ей точностью и проницательностью. Зная о болезнях все, Харуно, тем не менее, бессильна перед этой — своей собственной. И навряд ли получится избавиться от него без хирургических вмешательств — большая часть ее головного мозга так прочно оккупирована Саске Учихой, что легче вырезать из черепушки все отравленные мыслями о нем завитки, оставив лишь вакуумную пустоту. Требуется экстренная лоботомия при полном сознании. Опыт у нее в таких операциях и правда немалый, хотя сама она предпочитает обходиться без медицинских вмешательств в свой собственный мозг — он остается нетронутым хирургическим скальпелем и по сей день. Молчание затягивается. Она просто не знает куда деть руки — судорожно прячет их в карманы белого халата, нервно покручивая подушечками торчащую с внутренней стороны нить. Шаткие нервы Харуно тоже перекручены. Саске, правда, вопрос ее игнорирует: медленными шагами подходит к девушке, будто забирая с собой и весь кислород вокруг нее. Она задерживает дыхание, пытаясь удержать в легких последние остатки воздуха, ватного и удушливого. Еще немного — и Учиха прижмет ее к самому окну, размазав по стеклу, как затвердевшую грязь — без особых усилий. А она знает, что ему такое под силу. Разница в росте дает о себе знать: тонко обтянутая кожей шея Харуно натягивается все больше, а зона тонких выступов ключиц проявляется все четче. Ее голова устало запрокидывается назад, а взор теперь устремляется на его, не омраченное ни единым изъяном лицо. Дышит она, бедная, стремительно: ноздри активно работают над жизнедеятельной функцией, ненароком подцепляя рецепторами его аромат. Пахнет он.... Практически неуловимо чем-то хвойным, наэлектризованным теплым воздухом и мокрой землей. — Совсем решила не спать сегодня? — скрытая ирония в его голосе заставляет задуматься: то ли он сочувствует ее трудоголизму, то ли над ним подшучивает. А может и то, и другое. Попробуй разбери, что находится в голове Учихи: там такой клубок противоречий, что даже Аматерасу при большом желании не выжжет его до конца. Удивительно, как это все еще держится вместе. Взгляд Саске, как всегда, остается непроницаемым, но Сакура осознает только спустя время, когда ей подсказывает все ее нутро — это укор, болезненный и жгучий. Никакая не ирония. Очередное «Саске-кун» обволакивается на кончике языка, стремится соскользнуть, и, следуя привычке, еще раз рассекретить все трепещущее внутри Сакуры чувство без точного хирургического названия. — Работы много, знаешь ведь. Цунаде столько всего на меня возложила… Больницу, людей… чувствую, как будто несу огромную ответственность. Не могу просто взять и бросить все на самотек. Сакура отчаянно цепляется взглядом за неровную трещину доски на полу у себя под ногами, пробегается по ней взгляду уже раз десятый, лишь бы не смотреть в его глаза. Слишком они требовательные и напористые. Слишком обжигающе проницательные, будто перед ним стояла не Харуно, а тончайшее стекло, сквозь которое просвечивает каждая ее мысль. — Ясно. Лаконично, кратко, строго — в этом весь Учиха. На своих плечах главный медик все еще достаточно четко ощущает груз навалившейся ответственности; небрежно разбросанные на столе документы и прочие бумаги все еще ждут возвращения «ненадолго» отошедшей подышать Харуно. Кажется, они даже успевают подслушать и впитать каждую деталь их разговора — хоть бы это не отразилось на письме чернилами. Мысль забавная, однако для перегруженного битком сознания Сакуры, сейчас все покажется смешным. Она находит в себе силы отступить от окна, обойти вокруг Учихи и снова усесться за стол. Кипевшая до него работа теперь постепенно превращается просто в бессмысленную, медленно покрывающуюся пылью груду бумаг, а все внимание фокусируется лишь на его чакре, обволакивающей комнату. Чертов Учиха совершенно выселяет из ее головы все мысли, оставляя их вне зоны действия извилин. Там — вакуум. Пусто. А ей еще отчеты дописывать. Нужно зацепиться за внутренний стержень, хотя бы «мягко намекнуть» на количество еще недоделанной работы, спровадив гостя. — А… Ты так и не ответил. По какому поводу заглянул? Выглядит он так, будто она сказала глупость, очевидную и несуразную. Брови его едва заметно — Сакура смотрит слишком внимательно, чтобы упустить любую незначительную эмоцию — преломляются в неподдельном удивлении. Вопрос застает его врасплох: словно незаметно подкрадывается сзади, впервые коварно обескураживая до этого хладнокровного и непоколебимого шиноби. Сакура кажется слишком серьезной из-за стола. Только из-за своей нерушимой крепости она умудряется сохранять профессионализм, хотя бы создавать его видимость — внутри же все дрожит, как не дрожали никогда руки во время сложных операций. — Есть причина. — И эта причина достаточно важна, чтобы ты появился здесь? — Да. Сакуре почти физически ощущается, как его разрывает надвое: каждый вопрос, словно удар под дых, крошит его броню безразличия, обнажает уязвимость. — Спасибо, что беспокоишься, Саске-кун... Но я справлюсь. Не стоит жалеть меня. Это мой долг, моя работа и моя ответственность. И улыбается она как-то вымученно, совсем натянуто и фальшиво. Размазывает эту улыбку по лицу всякий раз, когда голая правда так и рвется вывалится изо рта, пережеванная и горькая на языке. Жаловаться перед ним Сакуре не хочется, выглядеть слабой и бестолковой — тоже. Потому приходится врать, да только очень неумело. Он бесшумно выдыхает, так же бесшумно подходит к ее рабочему месту, подглядывая из-за ее плеча. Уши Харуно стремительно покалывают от нарастающего жара. От такой близости рвет дыхание: по спине — место которого он едва ли касается — вихрем проносится холодок, вздыбливая тонкие на коже волоски. Ей кажется даже их, прозрачных и редких под тканью медицинского халата, ему не составит особо труда засечь. — Работа, значит, — он выдерживает молчание, словно маринует свой ответ, насыщает его определенным смыслом. — Неужели Коноха и правда нуждается в неспособном медике, чьи возможности уже на пределе? — Неспособном? Слова Сакуры вылетают слишком резко, как пущенные во врага сюрикены. Если материализуются — убьют насмерть. Сакура слишком устает, чтобы разбирать сказанное, а потому читает между строк. Утрачивает истину в бесконечном потоке самокопания. «Неспособная. Глупая. Жалкая. Беспомощная. Такая ужасно раздражающая». Мысли перекатываются по черепной коробке, безудержно шумят и сдавливают голову тисками упрека. Ядовитое и гадкое раздражение захлестывает ее, поднимаясь изнутри. Оно проносится от корней волос до самых кончиков пальцев: важные бумаги в руках немедленно превращаются в рваную кашу, обретают форму комка. И ради этого она перекроила себя, выстрадала каждый рубец, заново собрала всю себя по кусочкам? Сам факт того, что он до сих пор не видит, насколько сильной она стала, ужасно бесит, до чертиков злит. Слишком часто ей приходилось это доказывать всем, будучи генином — словно каждый ее успех рассматривался под микроскопом скептицизма. Кажется, Саске только сейчас замечает движение рук девушки, сминающих нужную документацию. Сканирует ее состояние, на выдохе заключив: — Неспособном. Ты с ног валишься. Не аргумент. Для Сакуры уж точно. Учиха только подпаляет ее фитилек «упертости» своим керосиновым сомнением: отчего-то желание доказать ему обратное с каждой секундой становится практически невыносимым. — Настолько слабой меня считаешь? — Я этого не говорил. — Но имел в виду. Харуно удивлена от своих слов не меньше. Редко она позволяет себе такой резкий тон в отношении Саске: раз за разом вгрызается в кончик языка, ощущая покалывающую боль, как напоминание о необходимости держать в узде ядовитые мысли при Учихе. Совокупность разных фактор — от нехватки сна до глубокого, жуткого возмущения от малейших, идущих невпопад вещей — сейчас ломают Сакуру изнутри, рвут на части. Ей нужно остыть, иначе скоро станет стыдно за несдержанность и чрезмерную эмоциональность. Черепная коробка Харуно словно отключена от аппарата реальности: все идущие к ней проводки оборваны, оголены так, что прикоснуться страшно. Током раздражения пробьет мгновенно, опомниться не успеешь. Только въевшийся до боли голос обращает на себя ее внимание: смущенно потупив взгляд, Харуно украдкой смотрит краем глаза — хотя, скорее пытается смотреть — на статичную темную фигуру сзади, едва уловимую, рассыпчатую. Скрытую в тенях. — Я знаю, что ты сильная, Сакура. Не нужно изматывать себя, доказывая это мне. И вдруг, она, словно каменная и аккуратно обтесанная статуя, благоговейно замирает. Боится шевельнуться, рассеять миг, опасаясь ошибочно принять его за гендзюцу. Сакура отчетливо ощущает прикосновение его холодных пальцев к ее горячим кончикам ушей в попытке заправить не вовремя выбившуюся прядь. Нежно-розовый локон еще ярче расцветает на фоне полотна его белой кожи — даже волосы ее он умудряется вогнать в краску. То, что для других требует колоссальных усилий, для Саске лишь вопрос времени и правильной стратегии. Жест этот легкий, незначительный, но каким-то образом способный распалить в ней желание. Документы плывут, стол тоже, и Сакура, судя по-всему, подхватывает всеобщий мандраж. Черт бы побрал этого Учиху с его непредсказуемым поведением, ходы которого настолько замысловаты, что даже Шикамару с его аналитическим складом ума не сможет их предугадать. Куда уж Сакуре тягаться? — Ничего я не доказываю… — ее слова, прозвучавшие так неуверенно, пропитаны какой-то детской, беспричинной обидой. — Возможно, ты думаешь, что я переоцениваю свои возможности, однако… Я закончу эту работу уже сегодня, чего бы мне это ни стоило. — Уже понял, — ей даже кажется, лишь на миллисекунды, что короткий, глухой смешок прорезает помещение. — Значит придется помочь. Сакура не успевает разжевать в голове значение этой самой «помощи». Помочь закончить с документами или...? Дальше все происходит слишком резко, моментально. Стремительный каскад событий захлестывает Сакуру слету: рывок — и она развернута, мгновение — и ее уже усаживают на стол, небрежно смахнув в сторону все, что оказалось на пути. Груда бумаг на полу теперь выглядит совсем жалко, утратив официальный вид на главном медицинском столе. Теперь их место занимает Харуно — тоже своего рода ходячая, живая документация, чьи страницы в виде наслоенного на тело медицинского халата, наверняка, нестерпимо хочется перелистнуть в самый конец. Неплохая замена. Вероятно, лучшая из возможных. Он слишком близко — ощутимо всем телом. Находит удобное положение меж ее раздвинутых на столе ног, впечатывается почти впритык. Иными словами, вторгается в поле ее личного пространства, не дожидаясь реакции — для него Харуно, очевидно, уже проигравшая. Жар покалывает ее кожу в разных местах разрядами тока. Тут же для нее меняется все, вплоть до запахов. Голова идет кругом, будто ее вместе с шейным позвонком проворачивают на триста шестьдесят градусов. Очевидно, что неумолимые профессиональные рамки должны были тут же восстать в голове Харуно, заглушая любой импульс вопиющими на языке: «Нельзя. Не здесь. Не сейчас». Однако с ним такое не работает. Все запреты уходят на задний план, меркнут перед значимостью Учихи в ее жизни. Он, словно вирус, поражает ее мозг, оставляя за собой лишь навязчивого паразита, размножившегося в сто крат и твердящего лишь: «Саске, Саске, Саске…». Распаленное касание его руки, ведущее от самой икры Сакуры до бедра, только подстегивает возбуждение. Стремительно затягивает его в узел внизу живота. Обладатель Шарингана словно меняет структуру самой куноичи по волокнам, шаг за шагом перекраивая каждую поверхность. Учиха — ебаный маг. Кислород совсем не насыщает легкие, хотя Харуно, казалось, вбирает весь оставшийся воздух в комнате: собирает она его по атомам в уголках, худо-бедно запихивая в дыхательные пути. Дышит часто и тяжело. Кровь стремительно приливает к ее щекам. Вся она залитая отчетливо ярким багрянцем, чего не скажешь о Саске — на лице происходит ровным счетом «ничего», ожидаемо бледное полотно спокойствия. Даже обидно. Неужели он совсем не возбужден? Сакура делает паршивые попытки придержать его навалившееся вплотную тело — упирается двумя руками в его грудь, будто в очередной раз демонстрируя ему свою «решительность» (которую Саске втайне считал клинической упертостью). — П-погоди! Что ты... Это… не самое подходящее место. И потом… что, если кто-то увидит? Оправдания слетают с губ, как мантра. На это Учиха лишь едва заметно сужает глаза. — Главмедик Конохи выговора боится? Она налепляет улыбку на выдохе, опустошенном и уставшем. — Саске-кун... Существует граница между тем, что я хочу, и тем, что должна. И я всегда буду выбирать последнее, потому что я врач. Он поддается вперед. Дыхание его губ обжигает. — Но даже им требуется передышка. Источник не может вечно питать, не наполняясь сам. В ту же секунду начинает действовать самый сладкий наркоз, проведенный Учихой, видимо, через дыхательные пути — тело, вбирая его близость всеми существующими рецепторами, лениво обмякает, уши закладывает фоновым шумом, даже зрение не может найти опорную точку, чтобы сосредоточиться. Сакура слишком долго ждала этого момента, чтобы позволить ему ускользнуть: Учиха, всегда замкнутый и скупой на чувства, вдруг неожиданно меняет тактику. Это уже выше даже ее изглаженного вдоль и поперек профессионализма. Ей нужно подумать о себе. Нужен отдых. Нужен он. Слишком измотанная и уставшая за день Харуно не задумывается даже о незапертой двери кабинета — прямо так притягивает его за плащ, вовлекая в поцелуй. На удивление его губы поддаются ей с поразительной жадностью: наоборот, перехватывают инициативу, ведут и мажут по нежно-розовым краям. Какие же, на удивление, они у него мягкие. Да, не лишенные своей бледности, чуть-чуть холодные с суховатыми маленькими трещинками, но совершенно точно — подобно самой Сакуре — имеют целительные свойства. Все внутри нее трепещет в немом подтверждении. Разгоняет в крови прежнюю усталость, словом, лечит. Уж слишком по-свойски он запутывает пальцы в ее волосах, обхватывает и давит одной рукой на затылок, еще больше впечатывает ее рот в свой. Хотя, казалось бы, куда уж ближе: и так практически съедает, зажевывает ее уста, как пластинка. Сердце Сакуры подскакивает к самому горлу, клокочет на уровне гортани, не позволяя произнести ни слова. Ей под силу только мычать в чужой мокрый рот. Ногти гравируют незамысловатый узор на столе, занося под ногти лишь мелкую пыльцу лака и древесины, шершавую и противную на ощупь. Но это мелочи. Невысокая цена за долгожданное удовольствие. Внезапные ощущения усиливаются в сто крат: Саске отнимает свои губы от ее рта, а руку от головы, — как же плохо, что она у него одна и он не может сосредоточиться на двух вещах одновременно — и ведет вдоль бедра, очерчивает изгибы ее тела. Ей становится щекотно, аж дрожью передергивает. Рука стремительно сокращает расстояние, теперь поглаживает внутреннюю сторону бедра — находится в захватывающей близости. Харуно не дышит, замирает. Он легонько оглаживает выступы бедра, проверяюще ползет к лобку, самому центру скопления ее желания. Тут же намокает белая, точь в точь медицинский халат, ткань трусов — и блять, как же становится хорошо — Учиха поражает сообразительностью, молниеносно стянув их с ног. Высвобождает из гадкой липкости. Сменяет привычный жар на легкую покалывающую прохладу. Сакура предлагает ему свою помощь: кончиками пальцев поддевает пуговицы формы, проделывает это несколько раз, застревая на одной конкретной. Дрожь в фалангах мешает Харуно быть собранной и делать, казалось бы, обыденные вещи с первого раза. Вместо статной женщины — ее трясущееся подобие. Девочка, которую, наконец, замечают, ласкают, признают. А вот Учиха с пуговицами не церемонится. Не считая их достойными своего внимания, одним движением распахивает медицинский халат Сакуры до конца. Пуговицы отлетают с характерным цокающим, как в коленном суставе, звуком, разбиваясь о преграду в виде стены, пола, самого Учихи — словом, падают, куда придется. Такой расклад вещей Харуно не очень устраивает, все-таки форма вошла ей в копеечку. Однако времени осудить его за это нет, даже задумываться дольше секунды не хочется. Хочется вообще ни о чем не думать, кроме него самого и его рук. Прикосновения Саске превосходят любую обиду: злость тает, не успев разгореться. Почти инстинктивно ей хочется прикрыть до смешного маленькую грудь, одним словом, зацензурить: налепить на розоватые соски кончики пальцев. И, хотя смысла в этом особо нет (что там прикрывать-то спрашивается), это была скорее привычка, чем необходимость – автоматический жест, как попытка застегнуть расстегнутое. Руки, как ошпаренные, подлетают в попытке закрыться. Саске издает едва слышимый смешок. Действия Учихи опережают все пролетающее в ее голове мысли с бешеным отрывом — она не успевает даже моргнуть. Замирает. Внимает движению его руки. Большой палец начинает с легкого нажима, изучающе и слегка дразняще. Дрожь пробегает по всему телу Харуно. За всю жизнь нецелованная, немилованная, Сакура только недавно начала познавать прелести жизни, недоступные ей ранее. Он даже на этом мог бы остановиться: все ее тело невыносимо гудит, становится настолько чувствительным, как оголенный нерв. Она уже готова сдаться, готова кончить на свой медицинский отполированный до блеска стол. Видимо, все в ее кабинете непременно должно сиять — он также скрупулезно полирует ее, трет до блеска, старается проработать до мелочей под стать поверхности. Саске начинает неуверенно поглаживать клитор двумя пальцами: кажется, совершенно не догадываясь как с этим работать, под каким углом ей будет приятно, под каким не очень, под каким сможет выудить громкий во всю глотку стон. Огромного опыта в этом деле Учиха не имеет — хотя, это тоже своего рода техника. Специфичная распальцовка. Все-таки, всю свою сознательную жизнь они посвятили искусству шиноби, а потому, будучи в отношениях, ведут себя как безопытные генины. Харуно, покрасневшая и разгоряченная, о голой груди теперь думает меньше всего: дрожит и цепляется руками за его плащ — передает ему импульс через тонкую черную ткань накидки. Запрокидывает голову и смотрит на него блестящими глазами: то ли от накопленных слез, то ли просто от мысли, что объект обожания делает ей настолько приятно. Да и в целом, один лишь его сосредоточенный вид стоит того, чтобы разрыдаться. Невероятно красивый, что ошибочно можно подумать, словно он выкованная из камня неживая статуя. Его выдает лишь сбивчивое с Сакурой в унисон дыхание. Ей определенно нравится. Ей в целом при любом раскладе не могло это не понравится — это же Саске Учиха. Подушки его пальцев, наращивающие свой темп, уже порядком деформируются: вбирают в себя всю ее влагу, сморщиваются и скукоживаются. Распахнутые настежь глаза Сакуры вот-вот вылетят из пристанища орбит, лопнут все вздутые кровяные капилляры. Ее физическая оболочка уже на грани. Харуно заливается не только краской, но и бисером пота по площади алеющего лба. Смущение обильно пригревает ее щеки, а виной всему обладатель сверхъестественной силы глаз, который уж слишком внимательно следит за каждым нюансом. Изучает девушку, как неизведанную территорию врага — укоренившиеся в крови шиноби привычки. — Погоди…! Хватит, — слова тяготеют на языке, медленно соскальзывая с кончика. — Больше не могу… Значение слов до Учихи доходит с опозданием в десять секунд: сперва он наивно полагает, что ее пыл угас, а она, наконец, выдохлась. Горькая ирония — он никогда еще так не ошибался. Цепкие пальцы девушки жадно нащупывают его ширинку. Они даже не аккуратно тянут брюки вниз с бедер, а пытаются сорвать, как ярлык с новой вещи, освобождая ее от магазинного лоска, лишенной человеческого тепла стерильности. Слишком долгожданная для Сакуры покупка, чтобы возиться и пытаться распаковать медленно, ленточка за ленточкой. Ну нет. Теперь все это ее по праву. Саске уже сам поддается — прерывисто пыхтит, освобождая себя из сковывающей движения одежды. Харуно раздвигает на своем столе ноги, где некогда судорожно раздвигала папки с документами в поиске нужной. Сменяются действующие лица: вместо пальцев Учихи к ней теперь приставляется его член. В отличие от холодных, словно отточенная сталь, рук и губ Саске, этот жар подобен лаве — обжигающий, трансформирующий, способный испепелить и перековать заново. Сакуру плавит. Ей даже кажется, что тепло кожи прожигает лакированное дерево под ней, оставляя позади холодную строгость цифр и отчетов. Двигая бедрами вверх-вниз, она поддается к нему на встречу и легонько насаживается на мокрую головку. Трется и извивается, точно змея. И как нельзя кстати, у Учихи был богатый опыт обращения с подобными созданиями — приручить такое прекрасное «пресмыкающееся» не составит для него особого труда. Харуно закусывает до боли губу, чтоб не всхлипнуть от накатившего удовольствия. Вся она — сгусток трепета и волнения, готовый вырваться наружу. На ее щеках пылает румянец, на глазах — слезы. Также обжигают глаза, подпаливают веки, словно фитилек. Колени Саске втираются в ящики стола обветшалой кожей на сгибе ноги. Металлические ручки неприятно вонзаются холодком в его тело, сливаются в единый организм — эдакая пародия на Пэйна. Тело аккуратно наваливается на главмедика, концентрируя всю чакру в конечности ног. Сакура запрокидывает голову назад и, в отличие от Учихи, о чакре она вообще сейчас старается не думать — с точностью наоборот, пытается расслабить все скованные нервами мышцы. Старается помочь ему войти. Учиха стремительно заполняет ее собой: чувствует ее стягивающие стенки со всех сторон, еле-еле в размер, будто втискивает себя не в тело, а в душную медицинскую силиконовую перчатку. Он припадает языком к ключице, оттягивая кожу Сакуры вакуумом губ. Блять. Шуметь нельзя. Услышат. Харуно шипит. Харуно закатывает от удовольствия глаза. Харуно растворяется в моменте. Харуно до дрожи приятно-приятно. Бледной выемки ее ключиц больше не существует — ее теперь затмевает глубокое, пульсирующее бордово-фиолетовое пятно. Сакура морщит лоб, уже заранее прочесывает разные варианты, каким шарфом ей лучше перекрыть оставленную им метку. Люди увидят — позором не оберешься. Еще хуже, если эти люди — коллеги, которые так и будут мозолить глаза присутствием, а язык расспросами. Ее тонкие пальцы — насквозь пропитанные медицинскими растворами, сухие и выжженные спиртом — цепляются за его волосы, колючие, непослушные и непривычно влажные от пота. Хочется рассмотреть каждый локон, каждый вымоченный в солоноватой жидкости кристаллик. Сакура тянет его еще ближе к себе, втягивает руками в свой личный кокон, желая ощутить его дыхание на своей коже, а его присутствие — каждой порой. Стремительно толкаясь в нее, Саске, кажется, совсем забывает, как дышать. Из-под застывшей маски напряжения, сквозь плотину сжатых челюстей, вырываются громкие, хриплые вздохи — словно пар из перегретого котла. Черные разрезы глаз неотрывно поедают Харуно без остатка. И пусть. Прекрасный вид измученного Учихи. Раньше это был лишний повод его подлатать, теперь же она сама отчаянно нуждалась в лечении. В медицине Саске плохо разбирается, зато, как он выяснил, рукой, хоть и единственной, но работает отлично. С триумфом. Он приподнимает вес с руки, снова прикладывает пальцы к промежности Сакуры, в каком-то ничтожном расстояние от стыка слияния их тел. Большим пальцем стимулирует клитор круговыми движениями: вроде бы, теперь примерно приловчается к этому занятию. Амплитуда разгоняется дважды, нет, трижды изначальной скорости. Воздух наэлектризован. Странно, ведь технику создающую этот самый разряд — Чидори — ему в последнее время использовать не приходилось. Харуно выгибается так, будто ствол дерева ломается пополам. И он отчетливо понимает, что она скоро кончит — стенки под нажимом пальцев сокращаются внутри все быстрее, все интенсивнее сжимают его разбухший член. Сакура не выдерживает. Кончает она феерично, во всевозможных мирских красках — в изумлении открыв широко все что может, будь то глаза или застывший в гримасе «О» рот — кончает, да прямо на свой рабочий стол. Судорогой сводит ноги, вплоть до пальцев, до ногтей. До волокон. Дрожь бесперебойно бьет током по разным точкам, проносясь со свистом во всем теле. Проделанная им работа, кажется, действует с эффектом катализатора — подгоняет Учиху вбиваться в дрожащее тепло. Сакура впивается ногтями в его уже порядком надоевший плащ, царапает и сжимает ткань, а может уже и кожу — вообщем-то, все, что под руку попадается, не разбирая. Но не стонет. Губы, измученные и искусанные, она оставляет в покое. Нетронутого места для новых ран просто не остается. Теперь, чтобы сдержать рвущийся наружу стон, она переносит боль на свою руку, впиваясь зубами в плоть так сильно, что кожа вот-вот разойдется по швам. Треснет. Раскроится. Ей и свое тело подлатывать не в первой. Видит она Учиху сквозь не промытое стекло хрусталика, мутно, туманно, как после наркоза. Саске темп не сбавляет — стремится догнать ее. И чертова пульсация внутри Харуно провоцирует его собственный оргазм. Глаза закатываются под самые черепные впадины. Учиха толкается в вибрирующие стенки еще несколько раз, в последний — до упора, до полного отказа уже ватных ног. Кончает внутрь, наполняет. А затем припадает к губам Сакуры, оставляет в ней свое дыхание, кислород, гортанные стоны и сперму. Обмякшее его тело оседает на ее груди. Воздух никакой — кабинет будто и не проветривали. Преодолев слабость, Саске с трудом оперся на руку, чтобы увидеть плоды своих усилий: веки Харуно плотно застегиваются молнией ресниц. Она спит. Стратег, что сказать. Затрахал упрямого медика до талого. Учиха подхватывает ее, перекладывает податливое тельце девушки на миниатюрный диван в углу кабинета. Пуговицы на форме, увы, уже не застегнуть — они были зверски разбросаны по всей площади помещения, без права вернуться к жизни. В противоположность самопровозглашенному Харуно диагнозу «влюбленной девочки», Учиха, хоть и без квалификации профессионального медика, регистрирует в уме еще один. Печальный, неутешительный, но который он смог, хоть и на мгновение, исцелить. Диагноз: трудоголизм. Наблюдается частичная ремиссия. Эффективность терапии пока под вопросом.