Рассвет

Прекрасный безмятежный сон стал портиться под утро — друг за другом вспыхивали и проносились странные эпизоды: Оникс без кошачьих ушей, искреннее восхваление гениальной готовки Хорхе... знакомство Ренато с Кардиналом Бароне?.. Всполохи душевной боли и смешавшиеся друг с другом голоса — всё кружилось в голове, как назойливое жужжание пчелы, а затем к ней прибавилась ещё одна пчела, и ещё, и ещё, и вот их уже целый рой. Разноголосый шум стремительно превращался в нарастающую тревогу. Нова резко открыла глаза на рассвете под ускоренный ритм собственного сердца. Возвращались воспоминания из Нигилита. «Нашли время», — с особым неудовольствием поморщилась Нова. Вздумали портить лучшее утро в её жизни. Реагируя на её неровный вздох, родные руки оплели её чуть крепче, ласково оберегая, и пчелиный рой воспоминаний утих в голове как по щелчку. Улеглась тревога, вытесненная ягодно-древесным запахом, который Нове хотелось навечно оставить на себе, и любимым теплом. В это тепло, в запах, в звук лёгкого размеренного дыхания ей хотелось укутаться, как в одеяло, и никогда не снимать. Перед её открытыми глазами были исцелованные ею же ключицы. Нова, не удержавшись, улыбнулась сонно, но очень довольно, вспомнив, как по этим ключицам скользил её язык, собирая веснушки. Вспомнился и ответный тихий стон ей на ухо, и вновь всколыхнулся внутри восторг от осознания, что всё это не сон. Не очередная её фантазия. О, все её фантазии поблёкли на фоне реальности, и ни один воображаемый стон не сравнится с тем, как на выдохе он звал её по имени. Невообразимое чувство. И удивительно новое. Нова поддалась соблазну — чуть потянувшись, поцеловала в ямку между ключиц. Прижалась мягко губами, и было в этом что-то до дрожи ласковое и родное. — Нова?.. — раздался вдруг тихий голос недалеко от уха. Ренато не спал. — Только-только начало светать. Почему проснулась так рано? В обнимку они лежали в сизом полумраке, и только бледное рассветное сияние лениво и понемногу разливалось за окнами. Медленно светлело небо. Весь этот миг казался каким-то неземным, хрустальным и хрупким, и жизнь ощущалась иначе. Ренато чуть отстранился, чтобы заглянуть в лицо жены, и от его взгляда в её душе рассвет наступил моментально – тёплый и радостный. Они обменялись улыбками, вместе безмолвно улавливая, как изменилось между ними то самое чувство. Особенное и неописуемое, оно крепло и расширялось, из ниток сплетаясь в крепкий канат. Ранее Нова не предполагала, что любовь сочетает в себе столько всего. Не знала, что это чувство может быть настолько глубоким, и глубиной своей оно не пугает, а восхищает. — Ко мне возвращаются воспоминания, — так же тихо сказала Нова, думая, что любой громкий звук с треском разобьёт момент. — Из Нигилита. Умиротворённо-счастливые глаза Ренато мгновенно окрасились беспокойством. — Ты в порядке? — спросил он, взволнованно и цепко оглядывая её теперь иначе — так, чтобы не упустить ни одного намёка на её плохое самочувствие. А Нова улыбнулась, чувствуя себя как никогда защищённо в его руках. — Мой свет, если тебе плохо... — Мне хорошо, — прервала Нова, коснувшись его груди. Его искреннее беспокойство за неё понемногу залечивало её душевные раны. Никогда и ни у кого она ещё не была главным приоритетом. До его появления. — Не переживай. Позже... — она вздохнула без удовольствия, — придётся вернуться к Союзу, чтобы рассказать. Но сейчас я совсем не хочу об этом думать. Ни о чём не хочу думать. Последние слова она пробормотала очень глухо, лицом зарывшись в изгиб его плеча. Будь её воля, она бы провалялась здесь безвылазно сутки напролёт. Ренато поцеловал её в макушку, и на какое-то время они затихли. Ютились в своём маленьком мирке из вороха одеяла, в застывших рассветных сумерках. Большим пальцем Ренато выводил узоры на её спине в зоне между лопаток. — Давно не спишь? — спросила Нова, так и не высунув спрятанного в изгибе его плеча собственного носа. — Не знаю. Следить за временем это последнее, что я хочу делать рядом с тобой, мой свет. — Ой, я тебе, наверное, руку отлежала. Извини, — Нова заворочалась, собираясь отстраниться, но руки Ренато только крепче её перехватили, не давая пошевелиться. Отпускать её он не хотел — и не собирался по такой пустяковой причине. Нова утихла. — Ну ладно... Какое-то время Ренато о чём-то раздумывал, а потом его большой палец замер между её лопаток, перестав рисовать линии. — А помимо воспоминаний ты... — сказал он тише обычного и спросил осторожно: — Как себя чувствуешь? — М? — Ну... — Ренато странно замялся, подбирая слова. — Нигде не... болит? Нова подалась вперёд, с бока перевернув его на спину. Оказавшись на его груди, приподнялась, заглянув ему в лицо и заметив чуть порозовевшие щёки. — Я просто... — в его голосе мелькнула нотка волнения, — боялся, что могу тебя как-то... поранить. По неопытности. Мало ли... Да и после пробуждения ты ещё не восстановилась полностью, надеюсь, мы не сделали хуже. Вдруг эта нагрузка на тебе скажется? Агх, раньше об этом надо было думать, — последнюю фразу он выдохнул едва слышно и с негодованием на себя самого. Не подумал, не доглядел. — Милый, — шепнула Нова, положив на его щёку ладонь, останавливая его поток беспокойств. Умолкнув, Ренато посмотрел на неё снизу вверх, не зная, как одним лишь своим волнением о её благополучии лечит ей душу. — Я прекрасно себя чувствую. Честно. Мне ещё никогда не было так хорошо. Не переживай об этом, — и, чуть помолчав, спросила тихо: — Жалеешь? — Нет, — уверенный и твёрдый ответ пресёк любые её возможные сожаления. — Я счастлив, мой свет. Ренато посмотрел ей в глаза — прямо и открыто. Следом он честно признался: — Просто я не хочу, чтобы моё счастье стоило твоего здоровья. Счастьем это уже не будет. Эти слова заставили её задержать дыхание. Вроде и обычные, неудивительные, они, тем не менее, осели внутри ласковыми искрами. Всего лишь одно из многочисленных подтверждений его любви, но Нова всё ещё в растерянности. Её ещё никто не любил так. — Наше, — улыбнулась Нова. — Наше счастье. И с моим здоровьем всё хорошо. Она прильнула к его губам, утягивая в поцелуй — успокаивающий и тягучий. Это новое глубокое чувство — его ведь зовут любовью? — клубится у самого сердца, и Нова его не боится. Наконец она его совсем не боится. Наоборот, щупает его любопытно, греется им изнутри. Какой же контраст с тем паническим страхом, какой накрыл её в момент осознания её влюблённости. Ренато прав — любовь не про страх. Когда она отстранилась от него, он заметил коварный огонёк ехидства в её глазах. У игривых кошек они блестят точно так же. — И нет, ты меня не поранил, — сказала она, а потом довольно заявила: — Если твоя неопытность выглядит вот так, то я в предвкушении, какова же будет опытность. Ренато, смутившись, чуть нахмурился. — Дразнишься? — Самую малость, — хмыкнула Нова, а потом пискнула, мгновенно растеряв всё своё ехидство, когда его пальцы неожиданной щекоткой прошлись по её голым бокам. Извернулась, пытаясь уйти от прикосновений, но Ренато, обхватив крепко за талию, опрокинул её на кровать и подмял собой, оставшись сверху. Постель они разворошили совсем, почти запутавшись в одеяле. Через край полетели пара подушек. А потом обездвиженная Нова с прижатыми к матрасу по обе стороны головы запястьями улыбалась от того, как очарованно Ренато смотрел на неё. Она была самой счастливой. Ренато склонился к ней, потёрся своим носом об её и перед поцелуем шепнул ей в губы: — Люблю. Ещё какое-то время они лежали, пока на небе распалялся рассвет. Закинув на Ренато ногу, Нова свернулась на его груди самой ласковой кошкой. Сначала лениво соединяла кончиком пальца веснушки на его коже, собирая в созвездия. Потом задремала. А он, хоть и не спал, молчал и не двигался — держал в своих руках, слушал дыхание и смотрел в окно, мысленно умоляя рассвет задержаться, чтобы они остались в этом мирке чуть дольше. Однако отведённое им время подходило к концу, и, как бы ему ни хотелось, он не мог проигнорировать просьбу Новы разбудить её, когда взойдёт солнце. Нова с усталым стоном перекатилась чуть в сторону, а Ренато приподнялся на локтях. Увидел вдруг, как высоко задрался край одеяла, почти по тазовую косточку обнажая женскую ногу. Взгляд, как прикованный, скользнул от щиколотки выше, достиг бедра, следом — изгиба ягодиц. Вид очаровывал. Но Ренато отвлёк тихий смешок, и он, вздрогнув, нахмурился, когда столкнулся с ехидными глазами Новы. Одеяло задралось так высоко отнюдь не случайно, а по коварному умыслу. Ехидный огонёк пропал, когда Ренато, не оставляя ни одно её поддразнивание без соответствующего ответа, склонился и прижался к её бедру несколькими поцелуями. Он хмыкнул, заприметив побежавшие от его дыхания мурашки, а когда взглянул на жену — увидел на её лице странно будоражащую задумчивость. Она не сводила с него предвкушающе блеснувших глаз с расширившимися зрачками. — Жаль, — сказала Нова. — Что? — Жаль, что нам уже пора.