"Субон"

День первый

Кашель настиг его внезапно — мучительный спазм, выворачивающий внутренности наизнанку, заставляющий согнуться пополам, будто невидимый кулак вонзился в солнечное сплетение. Нам-гю рухнул на колени между ржавыми койками, пальцы судорожно впились в собственную шею, ногти оставили кровавые полумесяцы на потной коже. Горло горело адским пламенем, будто кто-то протаскивал сквозь него раскалённую проволоку. С хлюпающим, отвратительно влажным звуком на ладонь выскользнул первый лепесток — безупречно белый, девственно чистый, если бы не алая прожилка, змеившаяся по его центру, словно тончайший разрез от скальпеля. Он дрожал на его загрубевшей ладони, такой хрупкий и нежный, что Нам-гю на мгновение застыл, заворожённый этим контрастом между его грязным существованием и этой хрупкой красотой. — Блядь... ёбаный в рот... — прошипел он сквозь стиснутые зубы, голос хриплый от только что пережитого приступа. Тусклый свет аварийной лампы дрожал в такт его учащённому дыханию, играя на поверхности лепестка, превращая его в нечто почти сверхъестественное. Где-то за спиной послышался шорох — Мин-су ворочался во сне на соседней койке, его тонкие пальцы сжали серое одеяло, губы шевельнулись, выдыхая чьё-то имя. Не его. Никогда его. Нам-гю сжал кулак с такой силой, что суставы побелели, хрустнули. Когда он разжал пальцы, от лепестка осталась лишь мокрая, бесформенная масса, прилипшая к ладони, смешавшаяся с потом и кровью от его же собственных ногтей. — Пиздец... — выдавил он, вытирая руку о грязный матрас. Где-то вдали застонал другой игрок, заскрипели пружины — это место жило своей жалкой, постыдной жизнью, не обращая внимания на его маленькую трагедию. Он поднялся, пошатываясь, чувствуя, как в горле уже зреет новый бутон, готовый распуститься в самый неподходящий момент. Нам-гю плюнул на пол — слюна была розовой от крови.

День третий

Когда он рухнул на колени перед унитазом, первый стебель вырвался наружу с хлюпающим звуком, обмотанный кровавой слизью и слюной. Длинный, гибкий, усеянный мелкими шипами, которые царапали его горло изнутри, будто наказывая за каждый вдох. За ним последовали другие - белые, идеальные, чертовски прекрасные розы, одна за другой падающие в грязную фаянсовую чашу, их лепестки трепетали, словно крылья умирающих бабочек. И тут до него донеслись звуки из соседней кабинки. Тихий смех. Шёпот. — Субон... не надо так... — голос Мин-су, прерывистый, сдавленный, но наполненный тем самым тоном, который Нам-гю слышал только когда... Жесткий стон, удар тела о стену. Нам-гю зажмурился, чувствуя, как под кожей его шеи что-то шевелится - тонкие, невидимые корни, прорастающие сквозь плоть. — Как, сука, красиво, — подумал он, глядя на своё отражение в мутной воде унитаза. Его глаза были красными от лопнувших сосудов, губы - испачканы кровью и лепестками. Он засмеялся. Тихо. Истерично. Потому что это было чертовски поэтично - умирать от цветов, пока "твой" мальчик стонет имя другого в соседней кабинке. — Заслужил, — прошептал он, вытаскивая из горла очередной бутон, наблюдая, как его белизна постепенно окрашивается в алый. За стеной Мин-су застонал снова, и Нам-гю почувствовал, как новый цветок распускается у него в груди, его шипы впиваются в лёгкие, а лепестки заполняют всё свободное пространство. Он склонился над унитазом, кашляя кровавыми лепестками, и вдруг осознал всю иронию ситуации - он, Нам-гю, который всегда презирал всё красивое и нежное, теперь буквально истекал этим самым "презренным" великолепием. Он был идеальным. Совершенным. Как Мин-су в те редкие моменты, когда он улыбался. Нам-гю сжал кулак, раздавливая хрупкую красоту, чувствуя, как сок цветов смешивается с его кровью. За стеной раздался последний стон, и наступила тишина. Тишина, которую нарушал только его хриплый кашель и плеск крови, капающей в унитаз. Нам-гю закрыл глаза, чувствуя, как новый бутон распускается у него в горле.

День пятый

Туалет сотрясался от хаоса, стены дрожали под тяжестью криков, будто сама игра смеялась над их ничтожной драмой. Тело Таноса корчилось на холодном кафеле, его фиолетовые волосы – некогда яркие, словно вырванный кусок ночного неба – теперь растекались в алой луже, превращаясь в мутные чернильные кляксы. Нам-гю стоял над ним, ощущая, как его собственные пальцы сжимаются в кулаки – не от ярости, не от горя, а от странного, леденящего оцепенения. — Помоги... — голос Таноса был уже не тем хриплым рыком, а булькающим шепотом, его пальцы скользнули по голени Нам-гю, оставляя за собой липкие, дрожащие дорожки крови, словно следы умирающего слизня. Нам-гю не пошевелился. Вилка торчала из горла Таноса, как абсурдный металлический цветок, её зубцы сверкали под тусклым светом лампы, будто насмехаясь над всей этой ситуацией. Кровь пульсировала из раны в такт угасающему сердцебиению – толчок, пауза, толчок, пауза, тишина. Где-то рядом Мён-ги, облокотившись о стену, тяжело дышал, его пальцы дрожали, сжимая окровавленную вилку. — Ты... ты видел? Он сам полез на меня... Нам-гю не удостоил его ответом. Он смотрел, как свет медленно угасает в глазах Таноса – тех самых глазах, что еще минуту назад сверкали безумием и властью. Теперь они были просто мутными, стеклянными, как у дохлой рыбы на рынке. Его губы, всегда такие наглые, искривлённые в вечной ухмылке, теперь беззвучно шептали что-то – может, имя матери, может, последнее проклятие. И странное дело – в груди Нам-гю не шевельнулось ни одного лепестка. Только холод. Только пустота. И где-то очень глубоко, в самой чёрной глубине его существа – Облегчение. Танос дёрнулся в последний раз, его рука упала на пол с глухим шлепком, пальцы разжались, словно отпуская что-то невидимое. Нам-гю наклонился, взял вилку за рукоять и выдернул её из горла. Металл скрипнул о кость, словно не хотел отпускать свою добычу. — Ублюдок, — прошептал он, роняя окровавленный столовый прибор прямо на грудь Таноса. Вилка отскочила, звякнув о кафель, оставив после себя алый след. За спиной раздались шаги – быстрые, нервные. — Субон...? Голос Мин-су дрогнул, словно тонкая струна, готовая лопнуть. Нам-гю медленно повернул голову, но не посмотрел на него. Он ждал истерики, рёва, слёз – всего того, что должно было прийти с потерей. Но Мин-су просто стоял, его пальцы медленно сжимались и разжимались, ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. — Он... — Сам виноват, — Нам-гю перебил, вытирая окровавленные ладони о брюки, оставляя на ткани ржавые отпечатки. Он сделал шаг к выходу, но перед этим наклонился и сорвал с шеи Таноса тот самый крест – всё ещё тёплый от тела. На мгновение он задержал взгляд на нём, затем накинул цепочку себе на шею. Металл холодно прижался к коже, как последнее напоминание. Нам-гю вышел, не оглядываясь, но где-то за спиной услышал, как Мин-су опускается на колени, и его тихий, сдавленный звук – не плач, не стон, а что-то среднее, что-то бесконечно хрупкое. Но он не обернулся. Не сейчас.