Услышь

Сегодня было тише, чем обычно. Фонари светили тусклее и капли, отражающие этот свет не издавали звуков, ударяясь о землю. Они летели с неба, словно слезы Божества, пролитые на грешную землю. Богу тоже многое хотелось бы изменить? Изменить окружение, порочные души людей. Что создавались по его подобию, а стали самым страшным зеркалом - его отражением. Потрескавшимся, грязным, покрытым слоем пыли и ненависти зеркалом. Его можно заменить, но можно ли заменить воспоминания о нем? Найти новое и забыть. Желательно навсегда. Вырезать кусок из памяти. Надоедливый и отравляющий душу. Он не мог. И пусть его зеркало не было идеальным. Оно было подкошенным, с надписью чьей-то красной помадой: "Дезинфицирую душевные раны", с бутылкой коньяка стоящей поодаль и свисающей на отражение шелковой шторой. Оно было утешением, мимолётным взглядом, касанием. Замалчиванием, скрежетом зубов, посылающим матом, брошенным в компании друзей, пусть без имени, но точно зная, кого подразумевая. Букетом цветов без курьера и подписи, лёгким одеялом в холодную ночь, забытой книгой про не взаимную любовь. Оно было всем и не было ничем одновременно. Оно было жизнью, самой неотъемлемой её частью. Но оно мертво. Недавно, в пять утра, крик, разбудивший округу и потом недопонимания, шум, слова, предложения... Они имели смысл? В них о чем-то говорилось? Да, если люди открывают рот, то они говорят. Но даже самый громкий возглас сейчас был бы тише безветренной ночной темноты. Мгла стояла поперек горла и цепи вились по костям, поднимаясь все выше. Смерть настигла бы всех. Кого-то чуть раньше, а кого-то чуть позже. Она бы стучала каждому в дверь и холодными костяшками гладила шею. Напевая под нос и стуча по подлокотнику острыми ногтями, она раздевала бы наголо и вонзалась в самую душу, гладя её чертоги острым кинжалом. Может её не стоит боятся, а стоит развести руки и дождаться морозных объятий? Но она заставляла лишь дрожать и в нервозности глотать рвущиеся наружу терзания. Почему? Почему сейчас? Почему по его собственному желанию? Если бы человек знал ответы на все в мире вопросы, он мог бы вознестись, пусть и прибывая в теле жалкого смертного? На столе перед ним стоял старенький магнитофон и диск с подписью: "Услышь. - мое последнее желание." Ком в горле душил, сердце осыпалось на части, а слезы прогрызали манящий путь на свободу. Руки тряслись, от пустоты внутри было некуда деться. Её хотелось снять вместе с кожей и забыть навсегда. Больше никогда не ощущать, никогда не чувствовать. Заполнить её хоть чем-то и вновь широко улыбнуться. Диск вставлен и магнитофон слегка покряхтев заговорил, таким далёким и родным, но уже умершим голосом. Впервые за столько лет обращаясь к нему: - Эй, Нео. Я надеюсь ты послушаешь это. Хоть я уже давно и не надеюсь, что смогу когда-нибудь вновь завоевать твое доверие. Извини. Я ужасно поступал и чувствую нескончаемый груз вины за это. Я уже давно смирился, что никогда не смогу искупить и забыть его. Передай мои извинения и всем друзьям тоже. У меня нет сил записывать диски для них. Мне жаль. Я думаю, мне хотелось бы многое изменить в своей жизни, но к сожалению это невозможно. Знаешь, если у меня не получится сделать это с собой за этот месяц, то я скажу тебе те слова, которые я так долго замалчивал. И ещё, Нео. Верь в себя. Не оглядывайся назад и думай об этом, как о неудачном этапе своей жизни. Ты сможешь стать достойным человеком. Я безгранично тобой восхищаюсь. Дождь уже давно закончился и ночная тьма окрасилась нежным рассветом. А запись в дряхлом магнитофоне продолжала крутится. Запоминалась наизусть в уставшем мозгу, отчаянно пытающимся всё ещё что-то отрицать. Слёзы рекой капали на запястья и всхлипы ещё долго рикошетом отпрыгивали от кухонных полок. Его поникшие крылья сотрясались в унисон с продрогшим от ночного холода телом. Его горе было неумолимо, а злосчастные извинения эхом пели в ушах, убивая и отравляя сильнее. "Как же сильно я хочу вновь увидеть тебя.." И даже закрытая, кем-то давно подаренная бутылка вина, сейчас стояла на столе наполовину пустая. Она не успокаивала. Лишь сильнее била по нервам, но горлышко все равно припадало к губам. Её сухая виноградная горечь была со вкусом поцелуев с тобой.