После всего.

Так смешно. Странно. Грелль — как пересмешник, вечное перекати-поле, непостоянный и странный. Его волосы раздувает ветер — как парус. Они поднимаются и опадают, будто ленты кровавых ран. Грелль — священник церкви любви. Страстной, дружеской. Он пылает ею и приносит в жертву свою нормативность — ради того, чтобы любить. Себастьян ощущает только горечь. Столько времени прошло. Он свободен, но не знает, куда себя деть. Украли все смыслы. Голод ушёл на второй план. Он только вспоминает мальчика, который в шестнадцать наложил на себя руки. Прислугу — давно покоящуюся в могилах. Королеву того времени. Он живёт в руинах прошлой жизни, в бесконечно холодном и бесконечно родном особняке, где всё было напрасно. Те же кровати. Комнаты. Всё вычищено до блеска — только не для кого. Забегает только Грелль. Смеётся в лицо. Пьёт чай и вино — в крови и ещё какой-то неведомой грязи. Но он уже не глупый жнец, висящий на шее. Он умен, непреклонен. Возможно, смог бы его убить. С огромными потерями — но смог бы. Он всё такой же громкий и красный, он заполняет собой весь дом. Но ненадолго. Всегда убегает — прежде чем Себастьян успевает привязаться к сущности. Хотя демоны не должны уметь любить. А Грелль — умеет. Он любит. Ненавидит. Собирает души. Носит платья. Щеголяет юбками, каждая будто облита кровью. Из моды давно вышли корсажи и кринолины. Фраки ушли с улиц. Всё стало до боли простым. Но не Грелль. Он стал только сложнее — покрываясь слоями масок. Его всё труднее разгадать. Он улыбается постоянно. Щерит зубы в кайме алых губ. Тянется рукой в перчатке к лицу демона, как будто чтобы приласкать, но лишь волнует воздух возле кожи. Возле кожи, трепещущей от усилия оставаться Себастьяном. Вежливым. Размеренным. Тем, на кого можно положиться. Он не хочет ни свободы, ни утоления голода. И Грелля — не хочет. Хотя изредка тянется, пытаясь поймать касание. Он хочет обратно — в простую, наполненную хлопотами жизнь. Хотел бы просто быть занятым. А Грелль сидит на столе в столовой, мастерски крутит самокрутки с гашишем своими белыми, почти женскими пальцами. Поджигает их о свечки. Курит долго, задумчиво. Иногда предлагает Себастьяну — тот отказывается. Жнец смеётся, называет его глупцом и целует в висок. Только чтобы исчезнуть. И появиться снова. Снова. Снова. Без расписания. Без логики. Всё тот же чай. Всё то же вино. И так всегда. Ни конца, ни края этой пляске. Иногда хочется попросить — обезглавь меня, наконец. Или забери в нутро. Почему же он не делает ни того, ни другого? Разве не так должно было быть? Он приходит редко. И часто. Никогда не спит здесь. Никогда не пьянеет по-настоящему — лишь становится чуть веселее. Если такое вообще возможно. Полвека. Ещё немного времени. Оно проходит мимо — как рыба в косяке. А Себастьян — затонувший корабль. Он говорит с портретами. Чистит могилы. По привычке заходит за чаем и сахаром в лондонские лавки, ставшие чужими. Ни одного знакомого лица. Даже жнецы — другие. Говорят иначе. Женщины показывают лодыжки. Мощёные улицы, когда-то любимые, укрыты новым материалом — асфальтом. Он скучал. Хотя думал, что не способен. Может, вместе с контрактом, с душой — он впитал слишком много человечности. Теперь он понимал Гробовщика. Тоскующего по портрету. Исчезнувшего. Новые преступления. Новое правительство. Всё новое. Всё чужое. Будто кто-то пролистал книгу сразу к концу — где всё непонятно. И Себастьян — если он ещё им был — не хотел это понимать. Прошло чуть больше века с момента смерти его хозяина. Всё внутри него замерло. Ни души, ни женщины, ни блуд — ничто не манит. Он жил слишком долго, чтобы желать чего-то. Теперь он знал, зачем люди ищут преемников. Но что у него могли бы перенять? Кровь? Голод? Пустоту? Он был бесполезен. А Грелль всё ещё приходит.