Ветра меняются

Эта боль потери. Знаете, не так, как когда ваш любимый человек умер, а так, как когда вы почувствовали, что он больше не ваш. Нет, всё в порядке, никаких измен нет, конфликтов тоже нет, только это ощущение, что вы становитесь чужими друг другу. И вы не можете ничего сделать, чтобы препятствовать этому. Вам остаётся наблюдать. А с другой стороны человек этого совершенно не замечает, и вы совершенно одни в этом наблюдении за становлением вашего вынужденного одиночества. В таком состоянии все справляются с этим, как могут. Кому-то хочется рисковать, кто-то начинает работать над собой и становится лучше, кто-то приобретает депрессию или апатию, кто-то вредные привычки. Кто-то, например, сочиняет стихи. Не так, как нормальные поэты, а так, как если бы вдохновение не уходило ни на секунду, пребывало с вами беспрерывно, словно контролируя состояние, чтобы вы не совершили непоправимого. Так часто случается с настоящими бардами. Именно в этот период свою принадлежность к миру творчества признают даже те, кто годами убеждал всех, что не рисует, не поёт, не пишет. Так произошло и с ним. Венти уже давно прекратил писать музыку, тем более стихи. Он не рифмовал, даже почти не думал об этом. Он уже давно не был тем весёлым поэтом Барбатосом, которого знала публика. Но сейчас, видя, как ставший ему очень, очень близким человек просто отдаляется, сам того не замечая, Венти начал писать. Это стало наркотиком, ему нужно было больше и больше. В стихах никогда не фигурировало имя того, кого Венти почти любил ещё совсем недавно. Не было даже намёков на их разговоры или что-то, подобное им, из-за чего человек мог бы понять, что речь о нём. Венти просто писал, буквально не отрываясь от несчастного телефона. Телефон, конечно, разряжался, приходилось ставить на зарядку, и в эти редкие часы Венти спал. Есть он практически перестал — нездорово, но от еды воротило. Венти мог только писать. Буква за буквой появлялась на экране Заметок, слово за словом, строка за строкой, одно стихотворение за другим. Боль выливалась в творчество. На каждый вопрос возлюбленного о том, как Венти себя чувствует, Венти присылал ему одно стихотворение из пяти-тридцати появившихся за интервал в общении. А интервалы учащались и увеличивались. И Венти, пожалуй, отчасти сам был виноват в этом, потому что его маниакальная потребность писать отнимала всё время, но он не мог прекратить. И говорить, видя, как слова имеют всё меньше значения, было тяжело. Сейчас Венти не нужны были слушатели, как это было в юности. Ему вообще никто не был нужен. Оказалось, творчество может оставаться неизвестным и всё равно выполнять свою функцию: выражать чувства. А чувств было много. У Венти очень давно не было столько. Радость и счастье, которые он культивировал, никогда не были так сильны, как горе, которое просыпалось в нём само время от времени. Вся боль, вся грусть, вся обида, всё разочарование, все разбитые надежды — всё это поднялось, как цунами, и нахлынуло огромной волной на Венти, накрыло с головой. Венти не следил за временем суток и датой. Поэтому стук во входную дверь напугал. Венти дёрнулся, подскочил, подошёл к двери, по пути печатая окончание очередного стихотворения, открыл и хотел было уйти снова... Но за дверью стоял тот самый человек. Они были почти одного роста, хотя Венти всё ещё был выше. На Венти смотрели эти невероятные глаза, которые он помнил по сотням фотографий. Только сейчас их взгляд был обеспокоенным, тревожным, а улыбка пропала с лица, как только Венти открыл дверь. — Кадзуха... — потерянно прошептал Венти, отшатнувшись. — Ты в порядке? — спросил Кадзуха, входя в квартиру. Венти протянул руку и коснулся Кадзухи. Он был живой, настоящий... Это было так странно. Настоящий Кадзуха. Здесь. В двух сутках пути на поезде от своего дома. Он здесь ради Венти? В это не верилось мозгу, но сердце Венти радостно забилось. Оно пока не готово было отпустить, и Венти очень болезненно ощущал этот диссонанс, чувствуя себя потерянным. — Ты... Тут... — всё красноречие пропало, стих остался недописанным. Кадзуха подошёл ближе, обнял Венти. Потом отошёл на шаг, окинул Венти взглядом и повторил свой вопрос. — Ты точно в порядке? Так похудел... — Я не знаю, — прошептал Венти. Голос как будто был недоступен, Венти мог только шептать. Он не до конца верил в происходящее, потому что в его руке был телефон с сотней стихотворений о прощании и боли, а Кадзуха был здесь, живой, настоящий, и несмело улыбался, проходя на кухню и открывая холодильник. — Позволь мне позаботиться о тебе сейчас, — негромко сказал он. Венти всё ещё чувствовал себя оглушённым, но кивнул. Заметки он закрыл. Это стихотворение так и не получило конца.