letters from the frontline

I

Если просыпался Тео, то значит просыпался и он. Точнее тот не спал. Только если немного. Только если наступало затишье, взрывы переставали резать слух, а сержант переставал звать каждого обратно, в сырую землю, пропахшую кровью и железом. Борис видел слишком много. Окровавленные тела и оставленные короткие записки, в надежде доставленные до получателя. Он слышал, как они кричали “мама, я тебя люблю”, “передайте ей, что я очень хотел с ней встретиться”, видел, как те буквально сгорали на месте, будто спички. И он никогда не мог им помочь. Нет, это не эгоизм. Это оцепенение. Это страх. Это война. Повсюду крики, орет тревога, разрывая глотку. Жестяные банки с консервами, керосиновые лампы, тусклые жилища… Всё вокруг дышало одним словом — война. И Борис бы отдал все, чтобы просто вернуться обратно. А Тео? Тео не знал, что творится на линиях фронта. Не знал, как живет его любимый человек и что переживает в течение всего длинного дня. Для него это было смутным представлением, а для Бориса суровой реальностью. Когда только началась война, Борис сразу вызвался добровольцем, не думая ни секунды. Теодор не мог на него повлиять. Он был непреклонен, воодушевлен, что довольно странно. Тео до сих пор ощущал на пальцах ткань накрахмаленного воротника, черствый шерстяной мундир, больше похожий на наждачку, фуражку с металлической эмблемой. Силуэт уже размылся в памяти, как каплями дождя, но запахи и прикосновения остались. Теодору было сложно принять, что он может не дождаться его. Больше никогда не увидеть кудри цвета вороньего крыла, глаза с озорным огоньком, вечно теплые руки и нескончаемый поток слов. Всё это — его смех, глаза, руки — может навсегда остаться лишь болью в памяти. — Я обещаю писать тебе. Каждый месяц, Тео, клянусь, что каждый! И ты клянись! - Смеялся Борис, притягивая Теодора и погружая в крепкие объятия, пропахшие страхом и ощущающиеся неприятным холодом по телу.

***

Тео выходил на улицу, оглядывался по сторонам, будто в попытках найти его, слегка покачивающегося и звонко смеющегося, но кроме женщин в кошемированных пальто, мужчин возле киосков, читающих газеты, в которых, как заевшая пластинка – “число умерших…”, ничего не было. Улицы пустели с каждым днем, покрывались толстым слоем пыли, как старые игрушки, выцветали, теряли всякие краски. Тучи сгустились. Скоро пойдет дождь. Понедельник. От привычного шума проезжих машин не осталось и следа. Столица погрузилась в спячку. В такое время и жить не хотелось. Тускло и блекло. Не прошло и месяца с ухода Бориса, а в голове Тео уже роились неприятные мысли, пожирали изнутри, будто паразиты. Юноша жил на паузе. Работал помощником аптекаря. Перемалывал корень валерианы, фасовал таблетки в бумажные конвертики, слушал, как старушки жалуются на бессоницу и выпавшие волосы. Но никто не знал, что все мысли были направлены куда-то далеко, за пределы “мирной” жизни - все в грязных окопах. Туда, где даже под дулом пистолета не захочется оказаться. Туда, где жизнь делиться на прошлое и реальность. Тео зачеркивал каждый день на календаре, отсчитывал их, надеясь, что скоро все кончится. По всему миру протрубят два заветных слова и навсегда положат конец скитаниям Теодора и его обливающегося кровью сердца. Двадцать третье сентября. Месяц и два дня. Он снова проверил почтовый ящик. За это время у Декера выработалась привычка всегда заглядывать туда после рабочего дня. И вплоть до этого дня почта всегда пустовала. Тео зашел в пустую квартиру с потрескивающим, как стекла под ногами, камином. Опустившись в бархатное кресло, юноша развернул бумагу. Почерк был неровным, дрожащим, неспокойным. В конце листа огромная чернильная клякса. “Мой дорогой Тео, В последние дни совсем не было времени, чтобы написать. Так бы я сделал это раньше. Я совсем не замечаю насколько быстро пролетают дни. Просто валюсь с ног. За этот месяц, кажется, я постарел на несколько лет. Не знаю, что будет дальше и честно не хочу загадывать. У нас здесь полный хаос. Тонна пыли и бегающие по подвалам крысы. Тебе – любителю идеального порядка – стало бы здесь до ужаса противно. Признаюсь, мне тоже сначало было не по себе. Будто оказался в подземелье. Но со временем привык. Выхода просто не оставалось. Удача оказалась на моей стороне. Мне попалась хорошая компания, которая скрашивает тревожные вечера, с летающим повсюду запахом пороха и крысиного помета. Я очень скучаю, Тео. Десять раз на дню вспоминаю тебя, даже когда этим мыслям нет места в моей голове. Сразу начинаю чувствовать себя лучше. Наверное, это самовнушение. Надеюсь, в скором времени, все закончится и я окажусь дома. В твоих объятиях. Совсем скоро. Просто жди.

Теодору,

моему самому дорогому человеку”.

Теперь Тео знал, что будет жить от месяца к месяцу. Ждать весточки, как верный пес. А пока – он может лишь существовать. Не душой – телом.

***

Борису было хуже. Он и представить не мог той муки, что ждала его на передовой. Не знал насколько тяжело будет справляться с потерей очередного товарища, лежащего в промозглой земле от удара пули. И ведь на этом месте мог оказаться он сам, если бы не подвинулся на миллиметр, вовремя не пригнулся или отвел взгляд. Борис понял – выжить тут это удача, сложившиеся обстоятельства, словно у тебя в кармане штанов лежала кроличья лапка. Он мог лишь представлять, что сейчас происходит в столице, как живет Тео: не забросил ли работу, не сломался ли, жив ли вообще. Все это одновременно пугало и придавало мотивации – выжить ради него. Вернуться, чтобы снова взглянуть на него, улыбнуться и забыть события страшных дней, как кошмарное наваждение. Сначала он противился всему. Противился крысам, противно перебирающих лапками где-то под койкой, от которых, к слову, потом ныло все тело, потому что по ощущениям она была пронизана мелкими ядовитыми шипами. Еда была отвратной. Она не насыщала, только больше раздражала желудок. Приходилось мириться с ужасно сваренным кофе, склизкой кашей и прочей ерундой. Посреди ночи нужно было быстро вскочить с постели, схватить винтовку, расположение которой руки уже выучили до ювелирной точности. Все действия происходили как во сне, в другой реальности. Иногда казалось, что ты находишься в астрале, бродишь между темных коридоров, пока до твоего слуха доносятся приглушенные вопли. Борис в такие моменты не думал, порой не знал, что происходит. Просто слушался старшего по званию. Просто делал. Вечерами, когда мышцы сводило огнем, весь отряд почтил память тех, кого не стало. Обычно их имен и не помнили. Их истории и судьбы забывались так же быстро, как солдаты исчезали в смертельной круговерти. Хоронили в голой земле, прямо в форме, со всеми атрибутами – без надгробий, без слов. Только небольшие бугры, как напоминание о том, что здесь уже кто-то лежит. Люди умирали каждый день. Времени, чтобы возиться с бумагами, не было. Но страшнее смерти была тишина забвения – даже спустя годы, когда кости превратятся в труху, твою могилу не найдут. Ночь опустилась на безмолвные просторы полей. Тучи на небе слились в сплошную серую глыбу, заслонив остатки чистого, пурпурно-синего, неба. Борис, измученный изнурительным марш-броском, сидел на койке – в одной белой майке и болотного цвета штанах. Его соседи курили, выдыхая едкий дым себе под нос, хохотали, будто все эти ужасы их не тронули. Они вели себя как обычно, без доли грусти, присущей тем, кто оказался в трудном положение. А Борис, будто впитал в себя то, что они заглушили. Он был без лица, угрюмее грозовых туч, постукивал пальцами о бедро, отбивая неизвестный никому такт. — Эу, русский! - Исподлобья глянув на ребят, Борис вернулся к бездельничеству. Сил, чтобы поддержать обычную беседу, не было. — Тебе нужно отвлечься, иди сюда. — Не хочу. — Ой, да брось… Фразу он так и не закончил. В комнату ворвался командир, сморщил нос от неприятного запаха и громко заявил, держа в руках около шести конвертов, сплетенных между собой тугой бечевкой: — Вот. Вам телеграммы от родственников. - Раздав каждому по письму, он остановился возле одного из солдат, что растерянно вел глазами из стороны в сторону: — Сэр, а где мое? - С неким напором спросил Чарльз – самый младший из всех. — Его не было. Почта доставила всего пару десятков, наверное, потеряли где-нибудь по дороге. — Потеряли? Да быть такого не может! — Мальчик, мы на войне! Прибереги свои тирады для немцев, не веди себя как ребенок! - Рявкнул мужчина и зашагал прочь из комнаты, бурча себе под нос бранные слова. Борис же, не особо вникающий в очередную словесную перепалку, с замирающим сердцем смотрел на конверт. Он был желтоватым, как свежезаваренный чай, пах домом и воском. Почерк Тео – обрывистый, каллиграфический – проглядывался через тонкую бумагу. Юноша держал письмо, прижимая к груди, как раненого голубя, так и не решаясь распечатать. Словно открыв его, он может услышать что-то ужасающее, впустить в себя нечистую силу. Но это письмо от Тео, бояться нечего, с ним же все нормально, верно? Кто-то уже открыл письмо и вслух читал нелепицу своей младшей сестры, кто-то равнодушно сунул его под подушку, а Борис продолжал сидеть, будто у него в руках не записка, а приказ о собственной казни. — А если с ней что-то случилось… - Причитал парнишка, потирая позолоченное кольцо на безымянном пальце левой руки, будто оно могло его успокоить. — Я же этого не переживу! — Успокойся. - Влез в диалог, сам того не заметив, Павликовский. Ему просто хотелось, чтобы все они разом замолкли и дали насладиться священным писанием. — Такое бывает. Оно могло выпасть где-нибудь по пути, или, наоборот, вообще не дошло. — Сейчас, когда творится такое, нельзя быть спокойным. - Борис мысленно кивнул. — Мы с ней обручились всего за месяц до войны…Строили такие грандиозные планы, как все оборвалось стоило первой тревоги погрузить наш город в траур. Дальше он замолк, наверное, не желая травмировать себя воспоминаниями о ней. Для кого-то они разрушительны, а для кого-то повод выжить и пробиться в этой беспросветной тьме. “Я не знаю, дойдет ли мое письмо до тебя, но если ты все-таки его читаешь, то я безумно счастлив был получить весточку от тебя. Никогда бы не подумал, что буду настолько скучать по тебе. Я засыпаю с мыслью о том, что тебя, возможно, нет в живых и сам ужасаюсь такому течению мыслей. Жить без тебя, нет, скорее выживать, слишком сложно. Наша квартира теперь мне не кажется уютным гнездышком, ведь там нет тебя, Борис. Нигде тебя нет. Я не могу представить всех ужасов, происходящих на передовой, но стоит только подумать, как покрываюсь мурашками. Если тебе интересно, у меня все хорошо. Продолжаю работать, просыпаюсь на холодной постели, думаю о тебе. Обычный распорядок дня. Я тебя люблю, Боря. И каждый день молюсь на твое благополучие…

Твой Тео».

Борис не боялся смерти, отнюдь. Его куда больше пугало оказаться в забытье – остаться для Теодора стертым воспоминанием. Да и сам боялся перестать различать его лицо в памяти, не помнить голоса и жгучих прикосновений.

***

Теодор и сам не замечал, как ускользали дни, оставляя после себя горькое послевкусие. Работа выглядела как попытки справиться с разлукой, когда на тебя давит страх за близкого человека и усилия совладать с собой. За все это время Декер ни разу не купил газету, не думал о новостях, не углублялся в эту тему, потому что было страшно. Страшно увидеть то, чего не хотелось. Часто приходилось пропускать все это мимо ушей. Старушки перешептывались возле прилавков, дети невзначай упомяняли ненавистное слово, газеты валялись под дверью, как вестники преисподней, шурша своими черно-белыми костями, пока он бросал их в камин, совершая акт некого убийства. Тео тщетно пытался оградить себя от тех ужасов – соорудить клетку, наполненную теплом и светом, но сквозь щели везде просачивался тихий шепот смерти и отпевание умерших. Повсюду слова о войне. Повсюду названия очередных боев и количество жертв. Знакомые задавались вопросом, мол, «как поживает твой знакомый, он же на фронт ушел, верно?», Теодор продолжал молчать, надеясь когда-нибудь зашить этим людям рот нитками. Он засыпал на холодной постели, словно на руинах забытого города, где давно затихли голоса. Обязательно с правой стороны, потому что Борис спал только с левой. Парень продолжал посещать небольшой ресторанчик на углу, заказывать десерт на двоих: лимонный чизкейк и тирамису, оставлять один нетронутым, всегда выглядя глупо в глазах милейшей официантки, смотревший на него с сожалением.Чизкейк остужал воздух, словно фантом, чей сладкий запах вонзался в горло сильнее любого вопроса. — К вам кто-то присоединиться? - Осторожно спрашивала девушка. — Да. - Отвечал Тео, а потом мог просидеть еще около часа, поглядывая на наручные часы, подаренные Борисом и привезенным им же из-за границы. — Скоро придет. И когда никто не приходил, Декер вставал из-за стола, оставлял чаевые, накидывал пиджак и беззвучно выходил на улицу, борясь с ненавистными слезами, комом в горле и дрожащими руками. Сердце Тео будто завернули в вату: все еще мягко, но тяжело. Он невольно, сам того не желая, становился слушателем разговоров незнакомых людей, обсуждающих последние новости. Двое женщин, одетых в теплые бардовые плащи, остановились возле одной из витрин, пока юноша отчаянно перебирал блистеры от таблеток. Упаковки валились из рук, а пальцы подрагивали. — Один из отрядов, вчера ночью, оказался захвачен… - Шепотом, прислонившись губами к уху другой, вещала дама. — Все они были убиты, кто-то захвачен в плен. Местоположение оставшихся выживших неизвестно, но думаю, что к тому времени, как их найдут наши, от них останутся только обугленные кости. Тео хотел продолжать жить в розовом мире, словно укрываясь с ног до головы махровым одеялом, где не было войны, смертей и постоянного волнения. Он истратил все силы, все нервы, но так и не смог скрыться. Оно продолжало медленно окутывать его, наступать на пятки и стучать по ночам в окошки, когда снова ревела тревога, окутывать тело холодом и ледяными пальцами, сплетать его тень со своей. Каждая попытка, будто ходьба по иглам, не приносила успеха. И казалось, нужно уже смириться, принять суровое бытие, но Тео никогда не удавалось этого сделать. Запоминая каждое слово, юноша не мог и глаза ночью сомкнуть, потому что перед глазами окровавленное лицо и яма, вырытая специально для него. И яма никогда не была для Тео. Всегда для Бориса.

***

Борис с детства слышал о войне и ее невзгодах от отца. Он рассказывал всегда с горечью на языке, мокрыми от слез глазами, вороша прошлое, как угли – давно почерневшие и рассыпающиеся. Павликовский не знал, что когда-нибудь окажется на месте отца. И честно, будь папа жив, никогда не сказал бы ему о своем намерение. Да и сейчас, признаться, что сам выбрал такой путь, не мог даже самому себе. Это казалось настолько сюрреалистичным ночным кошмаром, на грани паралича – ты видишь, слышишь, но двинуться не можешь, даже когда на тебя надвигается чудовище. Павликовский хранил письма в нагрудном кармане мундира. Именно там, близко к сердцу, они должны были и находиться. Борис рассказывал товарищам о Тео, потому что это помогало отвлечься, вернуться в спокойный мир. Каждый скучал, каждый писал письма, каждый говорил о людях, чьи имена были высечены у них на задворках сознания. — Если я погибну, то напишите ей, парни, обязательно, что я пал в этом бою, как герой, что меня не нужно будет искать, что ей нужно будет начать все сначала. - И все были готовы понести этот долг, неважно, как сильно будет больно. Неважно, насколько будут сломаны. Неважно будут ли вообще живы. Времени, чтобы написать письмо не было. Ракеты летали совсем над головой, с ужасным звуком сталкивались с землей, содрогая все живое. Враг наступал совсем рядом. Каждая ночь могла стать для кого-то последней. Боеприпасов критически не хватало, приходилось судорожно выжидать их, надеясь, что сегодня все обойдется без обстрела. Ситуация накалялась. Месяцы шли, а они все продолжали идти, крушить города и дома, безжалостно убивать людей и сгонять в концлагеря. Борис с дрожью слушал новости, исходившие из радиоприемника, молясь не услышать там знакомые места. Не было больше идиллии. И надежда иссякла. В течение недавних событий, Павликовский получил серьезное ранение: парализовало обе ноги, около месяца пролежал в лазарете, пока врачи мельтешили у него перед глазами и предрекали инвалидность. Нервы и мышцы повреждены, паралич охватил всю нижнюю часть. Передвигаться, вставать с постели, он больше не мог. И пока его товарищи умирали там, спали на сырой земле, Борис лежал здесь, чувствуя как в груди растекается неприятное чувство вины. А больше всего было стыдно перед Тео, которому, в силу своей слабости, не мог поднять даже поднять ручку, не говоря уже о словах. Он обязался, обещал, несмотря ни на что, отправлять письма каждый месяц, чтобы тот не терзал себя злыми сомнениями. Но Борис дал обещание, которому не суждено было сбыться. И от осознания становилось тошно, все органы скручивались в узел, а на глаза подступали позорные слезы.

***

Каждый день, прожитый без письма, был как шаг в сторону от надежды. Теодор приходил на работу с красными глазами, всегда находился в прострации, не говорил, не ел. Он никогд не плакал, не жаловался, просто молчал, стараясь скрыть беспорядок в голове и зияющую дыру в сердце. Соблазн заглянуть в свежий номер газеты был велик, но Тео отдергивал руку, как от огня, потому что не хотел знать. Писем не было почти полгода, и юноша уже смирился с тем, что его возлюбленный мертв, что он вряд ли что-то напишет. Прошло слишком много времени, чтобы слепо хранить надежду и верить. Пора перестать быть ничего не понимающим дитя, Тео нужно было повзрослеть, смириться с утратой. На улице пахло весной, но Тео её не чувствовал – его весна осталась на фронте. Он вспоминал довоенное время, казавшиеся теперь за завесой реальности. Сначала Теодор истерически смеялся, а после впадал в отчаяние, истерил и протирал льющиеся слезы ребром ладони, чувствуя себя птенцом, которому подрезали крылья. Тринадцатое марта. День, когда спустя месяцы волнений, Тео получил весть от Бориса. «Милый Тео, Я знаю, что не писал слишком долго, чтобы вот так просто объявиться, будто между нами не было непроходимой пропасти. Все то время, что меня не было, я пролежал в лазарете с ужасной травмой ног. Даже сейчас, спустя некоторое время, я все еще не могу нормально ходить, очень быстро устаю, иногда просто замираю на месте. Но ты не переживай, думаю, к моему приходу, все уже образуется! Ситуация, не буду скрывать, ухудшается. Думаю, ты и сам заметил это. Я обещаю, что больше не пропаду на такое большое время. Пожалуйста, только не переживай за меня, это того не стоит. Я уверен, что вернусь обратно.

Люблю тебя.

Борис».

И снова затишье на три месяца. Снова бессонница и ночные кошмары с костлявыми пальцами, от которых Тео не мог спать. «Тео, Я не знаю с чего начать. Я просто устал. За последние сутки мы потеряли двоих. Я был с одним, держал его за руку, пока он звал маму. А я – врал, говорил, что она рядом. Никогда не любил врать, но тут просто не остается выхода. Я так сильно хочу тебя увидеть. Возможно, будь ты рядом, было бы легче. Я уже не надеюсь увидеть тебя, по крайней мере, в этой жизни, но если есть другой мир, клянусь – я приду к тебе первым. Прости, что снова пропал. Все максимально плохо. Тео, я уже не тот человек, каким был до прихода сюда. Если судьба окажется на моей стороне и мы все же встретимся, то прошу, не беги от меня, не бросай меня. Я хочу сказать одно: я тебя люблю. Люблю так, будто это последнее, что во мне осталось.

Борис».

Больше писем не было. Все просто резко оборвалось. И Тео уже не знал о чем думать, не знал, что предпринимать, ибо каждая мысль о нем вызывала слезы. Декер перечитывал письмо из раза в раз, вчитывался в каждую строку, ища там сакральный смысл. И перечитывая письмо ему чудилось, что Борис сидит рядом, что-то неразборчиво говорит на русском, смеется. Он всегда был живым, а война убила в нем последний огонек. Ночь выдалась суровой. Неподалеку гремели ракеты, стекла дрожали, разлетались на мириады осколков. По всей столице отключили электричество, город погрузился в беспросветную тьму, нарушаемую яркими взрывами за холмами. Тео слышал плач детей из квартиры сверху, лай собак на каждый громкий звук. Он был слишком разломан, чтобы мыслить здраво, сидеть на месте стало невозможно. С последнего письма парень больше не заглядывал в почтовый ящик, знал, что ничего там не найдет. Но какого было его удивление, когда внутри был конверт, подписанный незнакомым прежде ему человеком. Бумага плотная, дорогая, но почерк явно не Бориса. «Теодор, Уверен, ты обо мне никогда не слышал, но мы служили с Борисом в одном отряде, довольно близко общались, он помогал мне пережить разлуку с любимым человеком, за что я ему сердечно благодарен. Таких людей, как он еще нужно поискать. Только мое письмо не будет о хорошем. Я попал в больницу с серьезной травмой головы, после которой, меня признали негодным к военной службе и отправили обратно домой. Но там, в лазарете, я услышал то, что до сих пор не могу принять: наш отряд был разбомблен. Около двух месяцев назад туда прилетела бомба – прямое попадание, все разлетелось в клочья, опознать так никого и не удалось. Предполагают, что все погибли, но я не особо в это верю. Я хочу сказать тебе одно, Тео – если Борис и не писал тебе, то только из-за одной причины. Он не мог. Он называл тебя своим самым дорогим человеком, часто говорил о тебе, всегда с той особенной, светлой улыбкой. Еще никогда я не видел такой любви и верности. Есть еще один исход – концлагерь. Но думаю, тебе не нужно объяснить какие ужасы там происходят. И знаешь, как бы это страшно не звучало, смерть была бы милосердием. Мне больно писать об этом. Невыносимо тяжело. Все они – люди, к которым я питал исключительно теплые чувства – стерты с лица земли. Я не находил в себе сил исполнить обещание – сообщить близким, если что-то случится. Мы все так договорились. Мы знали, на что идем, поэтому делились адресами, на случай… Я не знаю, как ты примешь мои слова. Тео, прошу, не падай духом. Живи хотя бы ради него. Ведь он жил только ради тебя. Это сложно принять и ты, возможно, будешь меня ненавидеть – только твое право. Я выполнил свой долг перед каждым из них. Он безмерно любил тебя. И просил, чтобы ты никогда себя не винил. Борис говорил, что ты можешь быть жесток с собой. Прошу, не стоит. Я верю и ты верь, до последнего. Это поможет. Поможет нам всем сохранить рассудок.

С уважением,

Чарльз».

И больше для Тео не существовал этот мир. Он ощущал себя на скалистом острове, где остатки земли рушились с неимоверной скоростью, посреди бушующего океана, чья водная гладь была покрыта налетом крови. Шторм стягивает когда-то светлое небо в бездушную массу. Раскаты молний разрезают серое полотно, а дождь бьет, как лезвия ножа, по незащищенным частям тела. Лучше бы Теодор погиб вместе с ним, чем остался один.

II

С момента исчезновения Бориса прошел почти год. Тео уже не надеялся отыскать его среди обломков и разбитых судеб. И как бы он не хотел верить, сохранять верность, оставаться в здравом уме – это получалось все хуже. И слова Чарльза с каждым днем становились все размытее. Мать Бориса – Мария Павликовская – узнала о смерти сына спустя неделю, ответила на письмо весьма сдержанно, хотя в каждой написанной ею строке проглядывалась безнадежность. Она сразу же пригласила Декера к себе, но из-за бомбежки и перекрытия железных дорог, этого сделать не удавалось. Только сейчас, спустя мучительное ожидание, Тео наконец-то удалось выбраться из столицы в тихую провинцию, где по ощущениям не было того ужаса войны. Но здесь все равно чувствовалось присутствие Бориса, будто он смотрел с мягких перин облаков, преследуя Теодора по пятам. Стоя возле калитки, Декер держал в руках шляпу, почему-то не решаясь зайти на чужую территорию. С матерью Бориса они виделись всего раз, в далеком тридцать шестом. И с тех пор ее образ в голове укоренился. Он видел ее как жеманную даму с короткими волосами, такими же, как у Бориса, только значительно послушнее. Со вкусом подобранные костюмы и дорогие украшения, в которых миссис Павликовская знала толк. Сейчас же она существенно переменилась, исхудала, стала дерганной и более простой в своем поведение, грубее в словах и жестах, словно манеры выветрились с годами. Было сложно не заметить ее грустные, потухшие серые глаза, сморщенную кожу на руках и морщины, из-за которых она выглядела значительно старше своих лет. — Тео, рада тебя видеть. - Сказала она и потянулась к парню с объятиями. — Я думала, что ты так и не приедешь. — Это было бы слишком некрасиво с моей стороны. Она впустила Тео в дом, пригласив присесть на небольшой бархатный диванчик, спросила про чай, а после на пару минут удалилась. Никогда Декер не видел такого обилия фотографий. Позолоченные рамки были вычищены до блеска. На многих из них был Борис, вместе с отцом и матерью, совсем младенцем, или уже раскрепощенным молодым юношей. Выглядело как целый музей, посвященный одному человеку. Он был везде, но только не с ним. — Никаких новостей? - Спросила женщина, присаживаясь рядом с Тео. — Нет. Все это время Тео слепо вчитывался в заголовки газет, продолжал обмениваться письмами с Чарльзом, живущим в Париже, который, так же как и он, искал хоть кого-то. Небольшую зацепку, похожего человека, армейские жетоны со знакомыми инициалами. Но все безмятежные поиски вели в тупик. — Ужас. - Секундная пауза. — Никогда не думала, что потеряю сразу двух людей на войне. Не знаю, говорил он тебе об этом или нет, но даже после окончания войны в восемнадцатом году, его отец продолжал говорить о ней, никогда не забывал. А Борис…Борис просто восхищался своим отцом, поэтому и совершил такой безбашенный поступок. Тео молчал, держа в руках чашку горячего зеленого чая. Он, к сожалению, не мог найти нужных слов, чтобы хоть как-то поддержать беседу. Все это время он обходил тему с Павликовским, не обсуждал его с другими, но здесь, когда твоим собеседником является мать покойного, оставаться равнодушным не получается. — Ты веришь, что он все еще жив? - Продолжала она, с надеждой глянув в окно. Она ждала. — Верю. — Тогда он жив. Борис никогда так легко не сдавался. И в этот раз тоже. — Надеюсь, что так оно и есть. - Отчужденно ответил Тео, Они вдвоем потеряли близких людей, вдвоем продолжают верить и оставалось надеяться, что это вера будет сильнее горькой правды, на которую они закрыли глаза. Мария и Тео еще никогда не были так близки. Она еще никогда не обнимала его с такой силой, словно родного сына, не прижимала к своей груди, успокаивая и нашептывая молитву. Теодор знал, что она – стальная, сплетенная из тугих железных проволок – рыдала глубоко в душе. Дама отвела юношу на кладбище, показала надгробие, поросшее вереском и изувеченное от жестокого течения времени, но даже тогда не сломалась. Она говорила о сыне спокойно, словно заучила каждое слово, чтобы не рассыпаться на осколки. Хотя иногда ее голос, подрагивающий, выдавал все лучше любых эмоций. Мария рассказывала Тео о своей молодости, как она ждала мистера Павликовского с войны и какие тяготы ей пришлось пережить. Женщина говорила о детстве Бориса так, будто он – маленький, неуправляемый, слегка смуглой кожей, хватался за подол ее юбки и тянул обратно в дом, потому что устал ходить. У Декера сердце защемляло в груди, стоило ему понять, что никакого мальчишки не было. Плод воображения, рожденный их общим горем и оживший в их рассказах. Она готовила его любимую еду. Оставляла одну щеколду от двери открытой, потому так будет легче зайти в дом. В его комнате всегда было чисто, прибрано, кровать заправлена, окно нараспашку. «Он часто вылезал через окно на улицу. Я его оставляю открытым, вдруг…» И у Тео ни разу не появлялось желание остановить это отчаяние, исходившие от дамы, у которой от горя помутнел рассудок. Юноша и сам был таким. Они сами наносили себе увечья в том, что не могли принять очевидное.

***

Стук в дверь вырвал Тео из сна. Он распахнул глаза, с трудом различая тьму комнаты. Второй стук заставил Декера подняться с постели, включить свет в коридоре и подойти к двери, прислушиваясь к звукам за ней. Тишина. Он не думал, просто распахнул дверь, мгновенно обомлев то ли от ужаса, то ли от удивления. Теодор отошел в сторону, широко распахнув глаза. Перед ним, весь в уродливых шрамах – они покрывали лицо, шею, уходили под рваную ткань, что когда-то было одеждой; с костяшками пальцев с запекшийся кровью, явно старой – стоял Борис. Щеки впалые, глаза пустые, как у призрака, увечья на теле грубые, обрывистые, совсем не медицинские. Сердце больно бухало в груди, стоило Теодору увидеть такой отвратительный вид его любимого человека, теперь похожего на восставшего из мертвых. На того, над которым жизнь издевалась за всех людей, оскорбляющих её веками. Тео упал на колени, прижался к нему, хватался за лохмотья так, словно сейчас Борис рассыпется в прах, исчезнет в дымке, как мираж. Он прижимал его к себе, ревел, не тая накопленных ранее слез, пока юноша впутал свои огрубевшие пальцы в золотистые пряди, продолжая молчать. Дверь так и осталась открытой, как и чувства. — Тебя не было год, Борис. ‐ Почти беззвучно шептал Тео, подняв на него затуманенный от слез глаза. — Год, Господи, Боря, где ты был? Ответа не последовало. Только шелест сквозняка у двери. — Скажи, Боже, не молчи, Борис! Я целый год думал, что ты погиб. Пожалуйста, не молчи. Я скучал, Боря. Тео вплел пальцы в его руку, сжимая, словно хотел вдохнуть в нее жизнь. Тело Бориса казалось ледяным. — Я вернулся, Тео. Вернулся…

***

Тео отправил матери Бориса короткую телеграмму, с одним лишь словом “Вернулся”. Вот только радоваться здесь было явно рано. От прежнего Бориса осталась лишь безжизненная оболочка. Того, кого он знал больше не существовало в этой жизни. Была копия, не умеющая разговаривать, ходить и любить. Декер тщетно достучаться, вытянуть хоть слово о пережитом. Но Борис молчал. Тео находил его по ночам – сидящим на полу, зажатым в угол, трясущимся в панике. И даже в такие моменты ему как язык отрезало. Это было невыносимо – видеть, как он страдает, словно его пытают каждый день заново. Он упорно не хотел ничего рассказывать. Говорил мало, ел тоже. Делать что-либо он просто отказывался, проводя целые дни на кровати. И вот – снова ночь. Приступ. Час Тео сидел рядом, держал, прижимал, ждал. Только тогда, впервые за долгое время, Борис пробормотал: — Я был в концлагере.

***

Только после этих слов Тео стало понятно. Добиться толкового ответа не выйдет, пока он не заговорит, пока не отпустит те ужасы, что с ним делали немецкие солдаты. Каждую неделю Борис говорил по одному слову, а после юноше приходилось собирать эти образы в одну единую картину, сплетать между собой, чтобы добиться точности, интерпретировать, додумывать. Борис успел побывать у матери, но даже там, находясь в крепких объятиях, ничего не сказал. На все это время, Павликовский беззвучно ушел на кладбище, где около нескольких часов сидел возле могилы отца, делясь с ним последними событиями. Без угрызений, грусти, замкнутости. Мария и Тео поняли, что им – живым людям – он совсем не скоро поведает свою историю. Приходилось молчать, даже когда хотелось говорить. — Он скоро все расскажет, Тео. - Говорила Мария. — Если Борис рассказал отцу, значит не за горами и остальное. Материнское чутье еще никогда не подводило. И даже в этой сложной ситуации, похожей на затянувшийся спектакль, миссис Павликовская оказалась права. Тео совсем не ожидал услышать правду так скоро. Но видно, Борису надоело хранить обет молчания. Теперь оставалось только слушать и, по возможности, увидеть все это через глазами Бориса. — Я не помнил, как очутился в концлагере. Там было мокро, сыро, пахло тленом, а на языке крутился железный привкус крови. Они обращались к нам, как к собакам – безжалостно. Кидали, вырывали, били. Им было плевать, был ли перед ним ребенок или взрослый. Ко всем у них был один подход. – Шрамы на его лице не давали покоя. Тео так и не смог к ним привыкнуть. Каждый раз от их вида его передергивало. — Резали, обливали кипятком, играли с нами. Многих забирали, закрывали в газовых камерах, а тела – сжигали, развеивая прах. До меня не дошло, но издевались они знатно. Эти шрамы… - Он указал на лицо. - …были сделаны в первые дни пребывания там. С какой целью – одному только Богу известно. Был там один мальчик, лет двенадцати, по национальности еврей. Они ему рот зашили. Пришлось похоронить его заживо, в молчание, без лишних слов. Не могу забыть его лицо, когда один из нас кидал землю сверху. Не хочу даже вспоминать. А один раз, они загнали нас в небольшую комнату, положили кусок хлеба и дали нож. Кто первее схватит – тот будет жить, только с грузом на плечах. Я убил двоих, Тео. За кусок еды. Просто, чтобы выжить. На моих руках кровь, я не могу ее отмыть, потому что убивать своих – это бесчеловечно. Но я ничего не могу исправить. И вряд ли уже смогу. И вот, они выпустили нас, но эта была ловушка. Они перестреляли всех, кроме некоторых, тех, кому удалось сбежать в леса. Нас не искали, мы не были никому нужны… Он замолчал и в комнате вмиг похолодело. Тео не мог поверить. Все, что он услышал, казалось невероятным, чужим, невыносимым. Но это была правда. — Эти рубцы напоминают мне о тех днях, когда я считал минуты до своей смерти. Я не надеялся на хороший исход, не надеялся еще раз увидеть тебя и маму. Я смирился со своей участью. Но как видишь мне дали еще один шанс, Тео. Клянусь, я больше никогда не вернусь туда, где все началось. Это с самого начала было плохой идеей. Зря я туда поехал. Отец бы не одобрил. Теодор взлохматил волосы, тяжело дышал, пока его мозг всячески отказывался анализировать случившиеся. Он не мог смириться, что именно Борис, не заслуживший такой участи, оказался в Адском котле, где демонами были люди. Он больше не плакал. Просто смотрел в одну точку, будто внутри все выгорело. Тео не знал, что сказать. Ни одно слово не могло бы утешить того, кто пережил такое. Он лишь тихо сел рядом, обнял за плечи и остался с ним в тишине. Иногда молчание – единственное, что действительно нужно.