“When you’re gone, who’ll watch over you? When you’re lost, who will give you strength to carry on?”

Мир не замирает, когда умирают ангелы. Он просто забывает, как напевать. Сэм идёт сквозь тишину — ту, что прилипает к рёбрам, густую и неотступную. Он не знает, сколько времени прошло с тех пор, как сгорел Гавриил. Минуты? Дни? Под ногтями засохшая кровь. Он больше не спит. Не видит снов — только тонет в воспоминаниях. Последнее, что он помнит, — это свет. А потом — ничего. А потом — всё. Гавриил умирает, как смех, застрявший в горле. Как сахар, ставший пеплом. Как шутка, в которую никто не рассмеялся. Сэм смотрит на обугленное пятно на полу, будто оно может заговорить. Сказать: «Шучу». Треснуть, разверзнуться — и вернуть его обратно. Оно не говорит. — Люди возвращаются, — слишком тихо говорит Дин. Сэм не отвечает. Он не говорит: Только не этот. Шум в голове. Шепот за зеркалами. Всполохи крыльев под веками. Он разваливается по швам — и не хочет зашивать себя обратно. Он слышит Гейба в колыбельных старых реклам. В шипении телевизора в мотеле. В резком вдохе перед тем, как лезвие не коснётся горла. Идёт дальше. В Детройте дождь идёт боком. Сигил светится, как сердцебиение. — Вернись домой, — говорит Сэм. Голос — на изломе. Душа — разлита чернилами. Ответа нет. Только гром. Он готов упасть в это. В тишину. В долгий сон. Но вдруг — Сахар. Тепло. И голос — хриплый, насмешливый, живой. — Скучал, Сэмсквотч? Гавриил истекает золотом, когда падает в объятия Сэма. Улыбка дрожит. Губы иссечены загробьем. Сэм держит его, как молитву. Как крик, проглоченный целиком. — Ты умер, — шепчет Сэм. — Я поправился, — пожимает плечами Гейб. Голос — тонкий, как бумага. Они не говорят «я тебя люблю». Они говорят: ты остался. Они говорят: ты вернулся.