Цикл

За Анаксой всегда следует запах чернил и алхимических ингредиентов — ничего конкретного, лишь смесь из бесконечного множества составляющих, въевшаяся в само его естество за многие годы; об этом скажет любой. Нос Мидея раздувается при каждой встрече от другого: словно царская мантия, за Анаксой неизбежно стелется кровавая вонь. Кровь не засохшая, но отмыться от неё тот не сможет никогда — потому что, Мидей знает, эта кровь просто вытекает из него снова и снова. Люди постоянно шепчутся о том, что еретик положил свой глаз на стол переговоров с непредсказуемой своей наукой, однако на этом все разговоры и кончаются, потому что обязательно найдется ещё кто-то, кто одёрнет. Нельзя, мол, о таких и громко так; у стен ведь уши, а процветающая Охема — не раздолье свободы слова. Мидею не нужно ни с кем говорить, чтобы знать, что под повязкой у Анаксы — и вправду зияющая пустота. В других случаях Мидей не чувствует кровь так отчётливо; по крайней мере — не без желания это сделать. С Анаксой всё было иначе с самой первой встречи: не цепляться за его абсолютно опьяняющий запах просто не выходило. Мидей ведь, блядь, не животное, даже если глаза горят безумием бессмертного. Но рядом с Анаксой он ощущает себя ебаным зверем, который — двинься не так и вопьётся в запястье стальными когтями; повернись спиной — вцепится намертво в затылок зубами. А Анакса этого, словно, не видит — не обращает внимания, может. Анакса при нём активно жестикулирует, выражая любое негодование на правящее религиозное большинство; рассуждает о том, каково само по себе понятие Бога — эфемерно, с горящим взглядом; произносит мысли, одну за другой, не стесняясь запинаться от недостатка дыхания; Анакса безукоризненно делится всем, о чём думает, и Мидей не может не смотреть, не слушать, не слышать. Да, Анакса — еретик злостный, яростный, однако — Мидей проблемы в этом не видит. Когда все следуют лишь одному взгляду, не сворачивая с предоставляемой тропы, истина неизбежно ускользает. Новый, отличный взгляд на запыленный путь может оказаться светом и спасением, которое нужно. В конце концов, Мидей и сам выбрал совсем не тот путь, какой предписывали — потому что так решил. С его решением мирились, вздыхая, или принимали с гордостью. Анакса оказался же погребен в презрении, насмешках и подозрении — и Мидей не может понять, чем же тот его, бездумного вояки, созданного ради тупой смерти на поле брани, хуже. — Что воздух птице, что вода рыбе, то презрение — презренному. — сказал однажды Анакса, совершенно верно истолковав примятую мысль во взгляде. А как иначе? Как бы мог он и не понять? Истинно, в глазах Мидея — Анаксагор и есть Бог мудрости. И Мидеймос, существо крови и битв, оружие, принявшее человеческий облик, наследный принц народа варваров, готов преклонить пред ним колени, биться лбом о землю, по которой Он ходил, и молиться до изнеможения. Руки Анаксы в его ощущаются тоньше рукояти меча, а истончающееся здоровье — толкает к совершенно отвратительному сравнению со стеклом. Анакса не хрупкий — лишь, разве что, в краткой части буквального смысла, с тех пор как положил своё тело под нож алхимии — и нож тот держал он сам. Мидей не должен страшиться последней встречи — бояться стоит лишь возможностей, потенциального развития. А прощание для них — неизбежная константа. Место Мидея в развалинах Каструм-Кремноса, в его руках — сила божеского безумия, и на шее удавка неизбежного долга, путь к которому он проложит себе сам. Место Анаксы в зелени Рощи муз, в тени Древа размышлений и свете доступных ему одному откровений и открытий. Мидей умрёт в бою с единым врагом, а до тех пор его битва будет бесконечной, смерть — неприветливо толкать обратно в гущу сражения. А Анакса... Что ж, Мидею бы хотелось — чтобы Анакса жил вечно, чтобы нашёл способ превзойти саму смерть. Но чужое безумие подталкивает к мысли о цикличности истории; чужое безумие говорит, что судьба преследующих пламя — смерть. Анакса себя к ним причисляет в последнюю очередь, однако Мидей не так наивен, чтобы думать, что отказ причисляться к общему названию — спасение. Им нет спасения, и не нужно быть мудрецом, чтобы это осознавать. Поэтому Мидей не лезет в чужую шкуру; остаётся клинком, участь которого расколоться на куски в одной из тысяч битв, зверем, преследующем запах крови, и обреченным любовником. Анакса не растягивает прощание, только ведёт ладонью по щеке в последний раз и, кивая, смотрит с глубинной тоской во взгляде — Мидей знает, у самого такая же. Бормочущие заросли Рощи муз сковывают невидимыми путами его ноги, когда настаёт пора уходить, но он не оборачивается. Остановиться, задуматься — проиграть самому себе. Каструм-Кремнос встречает тишиной, которая долго не продлится. Впереди последний бой — оттягивание неизбежного. Последний бой — на самом деле последний. Опускаясь на законный трон, Мидей вспоминает, какими мягкими ощущались чужие волосы, если пропускать их осторожно меж пальцев. Перед глазами возникает напоследок тусклый — и такой горячо лелеемый — образ, и думать дальше себе Мидей запрещает. Мидеймос встретит Анаксагора по ту сторону реки душ — это предрешено. И лишь тогда примкнёт к сухим и тонким губам вновь. А сейчас нужно дать бой.