Submitting to jealousy

      Запястья плотно стянуты веревкой за спиной и привязаны к спинке стула. Чтобы наверняка. Чтобы он не мог ими шевелить, как бы не напрягал мышцы и не выворачивал кисти. Анальная пробка давит на стенки изнутри, сдвигается при каждом движении и входит глубже, заставляя дыхание сбиваться. Чан откидывается на спинку стула, оголяя шею, которую плотно сдавливает кожаный ошейник с буквами, что сверкали маленькими камешками, составляя его имя: “Chris”. Грудь обжигает металл цепи, прикрепленной к ошейнику, которая гремит, стоит ему в очередной раз откинуть голову назад и сквозь слегка вьющуюся от пота длинную челку посмотреть на Чонина, сидящего на кровати, скрестив ноги и улыбаясь своей милой улыбкой с ямочками. Вот только глаза его выдают: в них нет милого блеска смущения, только разгорающийся огонь надменности, власти, и кажется… кажется Чан видит в них тот самый хитрый блеск. Что там сказал Чонин в самом начале? “Немного поиграем”? Только играл здесь он один, плавно водя по экрану телефона, то заставляя пробку вибрировать на максимальной скорости, то наоборот полностью отключая ее.              Он уже давно потерялся во времени, не понимая, как долго это продолжается. Чонин игрался с ним, плавно садясь на колени, обманчиво нежно целуя и оглаживая мышцы груди, а после резко тянул за соски или волосы на затылке, заставляя Чана скулить от боли и удовольствия; умело тянул за цепь так, чтобы ошейник перекрывал кислород, одновременно с этим легко касаясь губами и языком груди, сводя с ума от контраста. Чан ощущал себя игрушкой для развлечения младшего, беспомощно дергая руками, пытаясь привстать, чтобы игрушка не давила так сильно, но ему удавалось лишь хныкать, то роняя голову на грудь, то откидывая ее назад, каждый раз напрягая шею и задыхаясь – ошейник слишком плотно обхватывал его шею. Член стоял и болезненно пульсировал, прижавшись к животу, а пот стекал ручьями, щекоча грудь и чувствительную шею под полоской кожи, но даже его он не мог смахнуть. Он явно переоценил свои возможности, соглашаясь на эту игру. И явно недооценил жестокость Чонина, который все еще не произнес ни слова с самого начала этой игры.              Неожиданно его мокрой шеи касается холодная рука, обманчиво нежно проводя по ней, смахивая капли пота. Чан фокусирует плывущий взгляд, но может разглядеть перед собой только знакомый принт на черной ткани.        — Это моя толстовка на тебе? — единственное, что удается прохрипеть, когда вибрация утихает, а после и вовсе прекращается. Единственное, что он сейчас может делать – это смотреть, так что из его рта вырывается первое, что приходит в голову: — Сними. — Ох, неужели тебе жалко для меня своей одежды? — Чонин хватает его за челюсть, поднимая голову и заставляя посмотреть в глаза. — Предпочитаю видеть ее на тебе, когда ты млеешь после оргазма, прикрывая мои отметины, — улыбка плывет, а в глазах читается лишь голод, который эта дурацкая толстовка только усиливает, — А сейчас я хочу видеть тебя полностью. Сними. — Тц-тц-тц, — Чонин с улыбкой качает головой в разные стороны, перехватывая Чана за челюсть сильнее, резко приближаясь к самому лицу и шепча прямо в губы: — А с чего ты взял, что можешь приказывать сегодня? Почему думаешь, что это ты сегодня главный?       Чонин слегка отстраняется, наблюдая за недовольством в глазах напротив с безумной широкой улыбкой и хватается рукой за волосы на затылке, сжимая их и оттягивая назад. Он ведет носом по мокрой коже шеи, втягивая запах, обманчиво нежно ведет губами, зубами задевает ошейник, а после прикусывает натянувшуюся от напряжения кожу. Чан хрипит низко, без возможности двинуть головой или руками, только сглатывает часто, заставляя кадык нервно дергаться. Воздуха катастрофически мало. Чонин, словно хищный зверь идет на движение, прикусывая в этом месте, заставляя Чана гудеть и трястись. Тихий смех заполняет комнату.              Словно змей, Чонин двигается плавно, вновь садясь голыми бедрами на колени Чана, придавливая его, нарочно ерзая, чтобы тот не забывал о том, что игрушка находится внутри. Он ведет носом и губами по груди, собирая капельки пота, ладонью оглаживает накаченную грудь и плечо, цепляя длинными пальцами цепь и наматывая ее на кулак, удерживая. Скользя по мокрой коже, он губами вновь касается шеи и приближается к уху, облизывая его и легонько кусая.        — Йени… Когда ты предлагал поиграть, то я надеялся, что мы будем оба в этом участвовать, — Чан дергается, когда зубы на этот раз ощутимо прикусывают мочку, — Но ты только мучаешь меня… Черт! — глаза непроизвольно закатываются, стоит Чонину лизнуть нежную кожу за ухом. — Все еще не понял, что это наказание, милый? Мне так не нравится твое поведение в последнее время, — шепчет в чувствительное ухо, заставляя мурашки по коже Чана пронестись табуном, но тут же натягивает цепь, прогоняя их и заставляя Чана задыхаться на несколько секунд, — Не хочешь объясниться передо мной? — Ни малейшего, а-ах, — Чан судорожно глотает воздух и жмурится, не в силах отодвинуть голову, когда Чонин вновь кусает мочку, а после языком облизывает ушную раковину, — Понятия, о чем ты… — грудная клетка часто и сильно вздымается, а руки напрягаются от каждого касания Чонина. Слишком много всего за раз.       Чонин пользуется тем, что Чан жадно глотает воздух и целует резко и глубоко, проталкивая язык в рот и смешивая их слюну. Чан стонет на выдохе, стоит ему заполучить Чонина хотя бы так. Желание коснуться его слишком велико, но он чувствует, что пока не выяснит, зачем тот все это затеял, его мучения будут длиться слишком долго, а он уже плохо соображал. Одну из рук Чонин вновь вплетает в отросшие волосы, стягивая их, удерживая голову на месте и буквально трахая языком рот Чана, а тот скулит и дрожит под ним от ощущения близости и самого Чонина. Но оторвавшись, Чонин облизывается, словно насытившийся хищник и медленно соскальзывает с его колен, намеренно отходя с цепью в руке, натягивая ее и пережимая мощную шею. В итоге цепь все же остается висеть грузом, вновь обжигая покрасневшую и мокрую от пота грудь. Снова. Чан уже давно готов умолять, но он по глазам видит, что тот все еще не наигрался.              Выход только один: поддержать эту игру.        — Детка, я правда не понимаю, что сделал не так, — пот заливает глаза, но он не смеет оторвать взгляда от Чонина, который медленно от него отдаляется. — М-м-м, как бы помочь тебе вспомнить? — он притворно задумывается, и лезет в карман толстовки за телефоном, вновь заставляя пробку внутри Чана вибрировать практически на максимальной скорости, вырывая из Чана низкий стон, уронившего голову вперед.       Он с довольной улыбкой вздергивает на секунду брови вверх, как бы намекая, что Чан будет мучиться, пока не найдет ответ. Отвернувшись к кровати, он становится перед Чаном спиной, который не может видеть, что он делает, зато может видеть длинные и стройные ноги, не скрытые одеждой, и ягодицы, которые еле прикрывала его собственная толстовка. Их хотелось раздвинуть. Он невольно дергает руками, натягивая веревки и заставляя металл тихо прозвенеть, забывая о том, что сам дал себя привязать к стулу. Чан не может видеть, но он чувствует, что Чонин настраивает пульсирующую легкую вибрацию внутри него. Он ерзает, но только прижимает пробку к набухшей простате, задыхаясь от своих же действий, шумно выдыхая. Чонин держал его на грани, мучал и наказывал, но терпение у Чана не железное: мышцы напрягались, дышать было тяжело, яйца тяжелели, а тело начинало дрожать от перевозбуждения.              Он чувствовал, что еще немного и взорвется. Чонин откидывает телефон в сторону, притягивая все внимание Чана к себе, а после упирается руками в кровать, выгибаясь, заставляя толстовку задраться и открыть вид на округлый зад. И в этот момент Чан понимает: Чонин не просто решил его помучить, он решил устроить шоу, где главную роль играет он сам, а Чан для него сегодня лишь зритель, игрушка и предмет для достижения цели – собственного удовольствия. Член дергается от этих мыслей, а слюна становится слишком вязкой. Он долго наблюдает за тем, как Чонин сгибает одну ногу в колене, ставя ее на мягкую кровать, тем самым раскрываясь перед ним, и оборачивается через плечо, облизывая губы длинным языком и усмехаясь. Улыбка так и остается на его лице, когда он оттягивает ягодицу одной рукой, показывая Чану всего себя, завораживая, заставляя смотреть и не моргать. В животе завязывается уже сотый узел за этот вечер. Чан думает, что точно умрет к концу. — Неужели тебе так мало этого, хен? — Чонин сминает собственную ягодицу, оттягивая ее и расслабляя хватку, заставляя свой вход раскрываться и закрываться. — Мне всегда тебя мало, — Чан хрипит ответ не задумываясь, и смотрит, завороженный зрелищем. — М-м-м, — наигранно грустно протягивает Чонин, — Поэтому ты так много стал уделять внимания другим? — он дует губы, убирает руку от ягодицы и тянется за смазкой, капая ею на ложбинку, выдавливая слишком много. Смазка стекает по бедрам вниз. — Что? — Чан вновь начинает плыть, наблюдая за открывающейся картиной перед ним, когда Чонин размазывает смазку и оставляет ногу дальше, раскрываясь еще сильнее. Хотелось припасть к этому месту губами, толкнуться языком и услышать сдавленные стоны в подушку, но он лишь вновь дергает напряженными руками, связанный веревками. Цепь на шее тихо и жалобно звенит от его движений. — Знаешь, Чанни-хен, меня расстраивает, когда ты так много флиртуешь с другими, не обращая на меня внимания, — он вставляет в себя два пальца, толкаясь ими на всю длину, — Вот видишь, мне уже приходится трахать самого себя, пока ты занят другими. — О чем ты? — он не может сосредоточится, сглатывая от напряженного возбуждения, — Развяжи меня, и тебе не придется делать это самому. Чонин вновь цыкает, толкаясь в себя пальцами пару раз, наигранно пошло постанывая, вынимает их и собирает стекающую смазку с бедер, вновь проталкивая ее в себя, намеренно сжимаясь, чтобы вытолкнуть ее меж пальцев обратно. Чан мог бы наблюдать за этим вечность, если бы руки его были свободны, и это его пальцы сжимал Чонин, сводя брови и постанывая уже тихо и натурально, а не наигранно громко и пошло. Три пальца явно входят туго, но Чонин толкается ими внутрь всего пару раз, вынимая их и сжимаясь, выталкивая из себя вязкую жидкость.       Чан задыхается, хотя никто не тянет его за цепь.       Чонину быстро наскучивает играться одному, так что он поднимается и подходит к связанному Чану. Молча улыбается и ведет рукой в смазке сверху вниз, начиная от шеи, задевая соски, собирая пот на шее и касается напряженного члена, заставляя его дергаться от прикосновений. Он вновь плавно садится на бедра, наматывая на кулак цепь, чтобы Чан не забывал, в чьей власти он находится, а после, не отрывая взгляда от Чанова, приподнимается и перехватывает его член в руку, потираясь о него влажным растянутым входом. Чан напрягается еще больше, получая крупцы долгожданной стимуляции. — Ты вновь забыл, кто сегодня главный, Чанни… Также, как и забыл о том, как много ты флиртуешь с другими, — он медленно опускается, насаживаясь на член и пропуская внутрь головку, вырывая высокий звук из мощной груди, — Как часто обнимаешь других, — он тянет цепь на себя, заставляя Чана судорожно и хрипло вдохнуть, и плавно опускается до конца, но тут же резко двигаясь, не давая им обоим привыкнуть, — Ха-ах! И как уделяешь всем гораздо больше времени, чем мне, — он вновь хватает его за соски, оттягивая их и одновременно подпрыгивая на члене, заставляя простонать обоих. —М-мх-м, Йени, — Чан хмурится и часто дышит, ощущая, как Чонин плотно обволакивает его член. Он терпел слишком долго, так что сдерживаться, а тем более думать становится слишком трудно с каждым движением плотно обхватывающих его стенок, — Ты сейчас серьезно?.. — Абсолютно, милый, — Чонин прекращает движения, полностью насаживаясь на член и расслабляясь. Пальцы медленно потирают набухшие соски темного цвета, успокаивая после грубой стимуляции, — Слишком уж часто ты обнимаешь других мужчин, когда у тебя есть я. — Чан собирается возразить, но Чонин резко дергает его за волосы, заставляя откинуть голову немного назад, напрягая сдавленную шею, одновременно с этим начиная плавно двигаться на члене, — Неужели кто-то из них сможет заменить меня? — Что за глупости, — не будь руки Чана крепко привязаны к стулу, то он уверен, что навалился бы грудью на Чонина, сгребая его в объятия, чтобы успокоить: это не просто игра, Чонин действительно его приревновал; но вместо этого он тянется губами к шее и острой линии челюсти, целуя ее и шепча в кожу: — Ты же знаешь, что так, как к тебе, я не отношусь ни к кому. Те чувства, что я испытываю к тебе, не сравнятся с тем, как я отношусь к другим. — Ты лжешь мне, Чан, — Чонину всегда было недостаточно одних лишь слов, так что он злится, скрывая это все меньше и двигается резче, заставляя обоих зашипеть. — Йени, потише, ты слишком… узкий. Навредишь себе, — эмоции перемешиваются с возбуждением, мысли путаются, но только одна всегда имеет четкие очертания в его голове: Чонин важнее всего для него.       Но он сдавливает слишком сильно, стонет слишком возбуждающе, от прикосновений к соскам и волосам на затылке разряды по всему телу, ошейник слишком туго затянут, а пробка уже пульсирует словно в голове. Слишком много всего. И Чан ничего не может с этим сделать, только целуя мелко под челюстью, когда Чонин ослабляет хватку, стараясь хоть как-то проявить нежность, пока он изводил их обоих. — Был бы ты внимательнее ко мне в последние дни, то мог бы заметить, что я нуждаюсь в тебе, — горячий шепот опалил пересохшие губы, — Уделил бы время и растянул, как следует… А теперь я весь следующий день буду чувствовать последствия того, что ты не удосужился меня подготовить, — Чонин дует губы, откидывается немного назад и намеренно сжимает Чана в себе, чтобы двигаться было труднее, чтобы оба чувствовали каждое движение максимально ярко.       Он двигается быстро и жестко, не давая Чану и шанса передохнуть или ответь хоть что-то, кусая его, облизывая и пошло постанывая в ухо его имя, запечатленное на ошейнике. Каждое его движение намеренно сильное и быстрое, не оставляющее Чану и шанса продержаться дольше, сказать хоть что-то, заставляя его протяжно и высоко простонать, напрягаясь всем телом и выплескиваясь глубоко внутри Чонина, который продолжает двигаться еще какое-то время. Чан дрожит и жадно глотает воздух, ощущая, как мокро и горячо внутри Чонина, который намеренно продолжал его стимулировать дальше. Чан наконец кончил, но никакого облегчения это не принесло. Хотелось одного – почувствовать Чонина, насладиться им по настоящему, показать, как сильно он ему не безразличен. В итоге Чонин замирает, прекращая раскачиваться на члене, который и не собирался опадать, и вновь наигранно дует губы и заламывает брови. — Это ведь твое наказание, а не мое, верно? — Чан только хлопает мутными глазами, уже совсем теряясь в этих разговорах, и Чонин понимает, что тот больше не в силах ясно мыслить, — Я еще не получил своего удовольствия, не так ли? — в голове уже было проскользнула мысль, что это очередная причина для еще одного наказания, ведь он намеренно довел его раньше себя, но Чонин соскальзывает с колен с пошлыми звуками, обходя Чана со спины, отключая наконец пульсирующую вибрацию, — Милый, я собираюсь тебя развязать, но пообещай мне, что будешь вести себя хорошо.       Чан мычит что-то невнятное, но утвердительно кивает головой несколько раз. Чонин внутренне ликует, что смог довести его до такого состояния, но изводя своего парня, он томился в возбуждении и сам, от чего руки его дрожали, а узлы из веревок не поддавались. Желание продолжить как можно быстрее было слишком велико, так что стягивающие сильные руки путы пришлось разрезать, оставляя их лежать теперь ненужными кусками на полу.       Он вновь обходит послушно сидящего на месте Чана, тянет его за цепь и ведет за собой к кровати на подгибающихся ногах; такого послушного теперь, обычно берущего свое, но теперь желающего только подчиняться. Таким Чан бывал редко, но довести его до такого состояния мог только Чонин. Он бы никому не позволил и близко увидеть Чана таким.              Не отрывая взгляда от чановых мутных глаз, он медленно ложится спиной на кровать, так же медленно раздвигая ноги и натягивая цепь, заставляя того опуститься на колени перед кроватью. Лицом Чан оказывается возбуждающе близко к промежности Чонина, из которой начинает вытекать белесая жидкость. — Давай, Чани, покажи, как ты ко мне относишься, как выделяешь среди других и как сильно ты ценишь меня, — он дергает цепью, заставляя его приблизиться лицом еще ближе. На нежной коже ощущается горячий выдох, — Вылижи.       Ни что иное, как приказ, которому Чан следует, не думая ни секунды. Чонин стонет больше не наигранно, ощущая мокрый язык, что собирает сперму и смазку с его растянутого входа. Пухлые губы причмокивают, а с языка стекает слюна, пачкая его бедра еще больше. Чонин задыхается, сжимаясь и расслабляясь, пока Чан с обожанием вылизывает его, раздвигая ягодицы в стороны и проникая языком в растраханный вход, позволяя собственной сперме стекать ему в рот. Чонин намеренно выталкивает ее, пачкая Чана и стонет не громко, но протяжно, вплетаясь рукой в отросшие пряди, прижимая голову сильнее к себе, ощущая крупный нос, что ведет по чувствительному месту под мошонкой.              Чавкающие звуки слишком пошлые, но от того возбуждали сильнее.              Сминая в руках бедра, наконец касаясь Чонина, Чан готов замурчать от удовольствия. Глаза его закатываются от мягкости кожи, которую сжимают руки, от возбуждающего запаха, от одного только осознания, что он доставляет удовольствие Чонину, глотая собственную сперму. Губы ощутимо припухли, но он продолжал целовать и облизывать края входа, которые от грубых проникновений тоже припухли.       Руки Чонина не слушают, натягивая цепь, от чего Чан движется выше, обхватывая пухлыми губами мошонку и посасывая яйца, мягко погружая их по одному в свой рот. Теперь уже на пределе был Чонин. В его руках цепь, прикованная к ошейнику Чана – в его руках его воздух, сама жизнь, он подчинялся ему и выполнял все, что приказывал Чонин, стремился доставить ему удовольствие, но стоило Чану заглотить его член, пропуская в горло, как Чонин понял, что теряет контроль. И ни рука в волнистых волосах, насаживающая Чана глубже на член, ни цепь в руках не давали ощущения контроля.              Словно завороженный, наконец дорвавшийся до Чонина, желая показать ему действиями и подчинением свои слова, Чан вновь совсем теряется во времени, отдаваясь процессу. Натренированное горло легко пропускает крупный член глубже, сдавливая его узкими стенками, заставляя Чана невольно издавать пошлые и хлюпающие звуки, когда он выпускает член наружу, чтобы облизать выступающие венки, а после вновь заглотить, мелко двигая головой, самостоятельно трахая себя в горло членом Чонина, который не переставал надавливать рукой, вплетенной в волосы.       С ужасно пошлым хлюпающим звуком Чонин все же поднимает голову Чана, заставляя того выпустить член из глотки, и тянет его за цепь на себя, переворачивая их и усаживаясь тому на бедра. Потираясь вылизанным задом о сочащийся смазкой член, Чонин наслаждался картиной перед собой: отросшие волосы разметались по подушке, пот стекал со лба и блестел каплями на груди, губы припухли и покраснели, блестя от слюны, а глаза слезились и смотрели неотрывно. Весь вид его Чана был потрясающе разбитым, и причина всему этому – он сам. Прекрасное зрелище.       Натягивая цепь, словно поводок, он заставляет Чана приподняться, облокотившись на свои руки, чтобы поцеловать глубоко и мокро, ощущая свой собственный вкус, одновременно с этим вновь насаживаясь на его член, выдыхая ему в губы. Чан наконец может его коснуться, полноценно садясь и обхватывая под кофтой руками, не переставая трогать, сжимать пальцами кожу и водить ладонями, прижимая к себе.       Пробка хоть больше и не пульсировала, но продолжала давить на стенки, ровно как и его собственный член давил на стенки Чонина, раскачивающегося на нем. Она была в нем так долго, весь этот вечер дразня и растягивая, что теперь ему было мало. Тело его дрожало от перевозбуждения, ведь Чонин так долго игрался с ним и дразнил, что, дорвавшись, хотелось почувствовать его всего, полностью. Хотелось почувствовать его также глубоко, как пару минут назад он чувствовал его член глубоко в глотке. Пробка была крупной, но ему хотелось еще больше.              Ему хотелось Чонина. — Й-йени… — он судорожно выдыхает в губы, отрываясь от влажного поцелуя, — Йени, пожалуйста… — М-м, все еще думаешь, что можешь просить сегодня? — Чонин держит его за подбородок, смотря в наполнившиеся влагой глаза, перед которыми всегда было тяжело устоять, — Ладно, может быть, если мне понравится твоя просьба… — Пожалуйста, — Чан крепче сжимает его талию в руках, обнимая и притягивая к себе вплотную, — Я хочу тебя, — слова даются слишком тяжело, и он надеется, что Чонин сможет понять его. — Но разве ты уже не получаешь того, чего хочешь, милый? — он двигается на пробу, напоминая, что Чан все еще распирает его своим членом изнутри. — Не так… — головой он опускается на плечо, целуя шею и шепча около уха, — Йени, войди в меня, прошу. Хочу чувствовать тебя, а не эту игрушку.              Чану казалась, что лисьи глаза не могут гореть еще сильнее, но они вспыхивают новым огнем, когда Чонин вновь роняет его на спину, стягивая наконец с себя толстовку, обнажая подтянутое тело, взмокшее от пота. Он больше не раскачивается на его члене, но и не спешит меняться местами, медленно нависая над ним, расставив руки по обе стороны от головы и опустившись, практически касаясь губами губ.        — Неужели Чани действительно настолько нуждается во мне, что готов просить себя трахнуть?       Чонину хватает судорожных кивков заламывающего брови Чана, так что он все так же плавно соскальзывает с его члена, движется назад, устраиваясь между его ног и разводя их, сгибая в коленях. Но ревность все еще давала о себе знать, так что просто так исполнить эту просьбу он не мог. Пробка была достаточно большой, чтобы она не могла выскользнуть без усилий, так что потянув ее на себя, стоило ей приблизиться к тому, чтобы выскользнуть, он вновь протолкнул ее внутрь, заставив Чана всхлипнуть.              Чана буквально трясло от перевозбуждения, а эти игры с пробкой ничуть ему не помогали. Стоило Чонину растянуть его вход на самой широкой ее части, как он тут же пропихивал ее обратно, позволяя проскользнуть глубже. Он неосознанно начал раздвигать ноги шире в попытке намекнуть Чонину, чтобы тот уже прекратил эту пытку. И наигравшись, не в силах больше наблюдать за припухшими краями, желая быстрее их почувствовать, обхватывающих его самого, Чонин все же позволил пробке выскользнуть из сжимающих ее мышц, заставляя Чана охнуть.              Слишком пусто. Чан неосознанно начинает хныкать, полностью разбитый, не похожий на самого себя, сжимаясь вокруг пустоты и желая почувствовать Чонина. — Только посмотри на себя, — Чонин нависает над ним, потираясь членом о вход, — Куда же подевался мой харизматичный и стойкий лидер?       Он продолжает играться, теперь уже собственным членом слегка раздвигая покрасневшие края, проникая внутрь совсем немного и вновь выходя. Но всхлипы и ходящая ходуном грудь от дрожи в теле заставили Чонина сжалиться над ними обоими. Смазанный лубрикантом член слишком легко проникает между расслабленных мышц, которые тут же его сжимают.       Чан стонет протяжно, наконец почувствовав, как Чонин наполняет его правильно и достаточно сильно, толкается глубоко и целует мокро, с громким чмоком отстраняясь. Он поднимается, и продолжает плавно раскачиваться, стоя на коленях, но оба понимают, что долго в этом темпе не продержатся. Так что Чонин подхватывает Чана под бедрами, поднимая их над кроватью и заставляя его опереться на собственные лопатки и плечи, насаживая на себя так глубоко, как только может, сжимая челюсти и выпуская низкие стоны, слушая хрипящие в ответ.       Взгляд невозможно было оторвать от такого Чонина, удерживающего его бедра на весу, насаживающего на себя, цепким взглядом заставляющего смотреть только на себя. Чан не может больше стонать, он лишь скулит и продолжает всхлипывать, сжимая пальцами одеяло под собой и смаргивая влагу, скапливающуюся в глазах, чтобы продолжать смотреть. Смотреть на то, как шея Чонина напрягается, как мышцы его рук и груди перекатываются в тусклом свете, пока он буквально натягивает Чана на себя. Простата давно набухла, и каждый толчок члена, задевающий ее, посылал разряды тока в поясницу. Еще пара таких толчков и он не выдержит, взорвавшись.       Понимая, что почти довел Чана до грани, не сбавляя скорости толчков, Чонин опускает его бедра обратно на кровать, перехватывая член у основания, не позволяя кончать. Чан вскрикивает, а слезы начинают течь из его глаз с новой силой, сопровождаемые всхлипами, ведь он уже был так близок. Но взгляда он не отводит, продолжая с обожанием смотреть в горящие пламенем лисьи глаза, в которых читалось что-то на грани отчаяния.       Чонин еще не закончил начатое. — Скажи это, хен, — хрипит.       С самого начала ему нужно было услышать только одно. — Ч-что сказать, — Чан всхлипывает, грудь его ходит ходуном, а взгляд все хуже фокусируется над нависшим над ним Чонином. — Скажи, что любишь меня, — шепчет практически в самые губы, внутренне замерев в ожидании. Он знает ответ, но ему необходимо было услышать это, — Скажи это. — Я люблю тебя, Йени, — Не задумываясь ни на секунду.       Чан задыхается, когда Чонин отпускает основание его члена, вместо этого обхватив его сверху, начиная водить в такт толчкам. — Скажи это. Скажи это ещё… — Я люблю тебя… Йени… малыш, я люблю тебя… а-ах!.. люблю…       Чонин потерял счет времени, сквозь поцелуи повторяя “еще”, слушая в ответ тихое “люблю” сквозь стоны. Не сбавляя темпа, позволяя притягивать себя ближе, хвататься за свою спину, оставляя следы не контролирующему себя Чану, обнимать и доводить их обоих. Громкий вскрик, смешанный из двух голосов застыл в воздухе, когда Чонин замер, наконец кончая и наполняя собой Чана, сжимающегося в оргазме, продолжающем дрожать и всхлипывать.       Чан тянется за очередным поцелуем на ощупь, уже не видя заплаканными и опухшими глазами, не в силах их открыть, и Чонин сам целует его, до боли нежно, собирая соленую влагу с щек и глаз, зачесывая руками волосы и убирая мокрые пряди, прилипшие ко лбу. Он расстегивает и откидывает ошейник, нежно целуя вдоль покрасневшей кожи шеи, одновременно оглаживая и разминая затекшие руки, на которых все еще остались следы от веревок.              Слишком нежно для того, кто изводил и испытывал вначале, и слишком правильно после того, как услышал то, что хотел бы слушать вечность.              Уже сидя в ванной, облокотив Чана спиной на свою грудь, он позволяет ему ненадолго задремать в своих объятиях, потираясь носом о висок, легонько целуя и шепча те же слова в ответ.