До талого.

В психологии существует понятие «регрессия к среднему», при котором экстремальные значения (очень высокие или очень низкие) со временем стремятся к среднему значению. Проще говоря, очень яркие эмоции — невероятно сильная грусть, или наоборот, яркая эйфория, обычно длятся недолго, и естественным образом ослабевают, после чего всё приходит в норму. Льюис считает, что это полная чушь, выдуманная псевдоучеными и шарлатанами — иначе он не может объяснить тот факт, что уже вот десять лет он ощущает себя всё также. Всё так же отвратительно. Но десять лет — это только цифра. На самом деле всё началось гораздо раньше. Снега той зимой выпало много. Льюис запомнил, потому что об этом говорили абсолютно все вокруг; потому что в людских головах совершенно не укладывался тот факт, что Лондон, обычно прогретый собственным микроклиматом, уже больше недели был окутан в белоснежное покрывало. Народ кутался в большие пуховики и шерстяные шарфы, взрослые бурчали из-за отмененных занятий в школах, а дети радостно резвились в сугробах в те недолгие часы, когда сквозь серые тучи пробивались редкие лучики солнца. Студентам, впрочем, занятия никто не отменял – и поэтому, как бы сильно Льюису не хотелось остаться дома, в теплой постели, ему пришлось заставить себя подняться, натянуть на себя большой вязаный свитер и выйти на улицу. Посещаемость, увы, сама себя не поднимет. Учеба давалась юноше тяжело. Не потому что он глупый и не потому что ему не нравится специальность – наоборот же, он долго выбирал себе сферу, прежде чем остановиться на модном дизайне. Отстаивал этот выбор перед близкими и родными, а потом и в мотивационном письме для поступления, красиво объяснял, что это одна из самых актуальных профессий, и что он непременно выбьется в большой мир. Станет известным дизайнером, будет мелькать на показах, и может даже, откроет собственный бутик. И нельзя сказать, что Хэмильтон врал – в то время он правда верил в то, что всё получится. Но примерно на втором курсе что-то в его жизни пошло не так. Сначала был развод родителей. Глупое и совершенно бессмысленное «Сынок, ты уже взрослый и должен всё понимать» его никаким образом не успокаивало. Льюис не должен был понимать и не собирался понимать. Для него было немыслимо двадцать лет жить во лжи — перед собой, близкими и собственным ребенком. Потом не стало бабушки. Она, конечно, уже долго болела, но видимо, стресс из-за развода дочери был слишком сильным для ослабевшего организма. Льюис пропустил похороны намеренно и не поехал в Стивенидж – если он увидит всё это своими глазами, это будет означать, что бабушки и правда больше нет. Льюису казалось, что сам Господь, если он есть, пытается его наказать – но за что именно, он не знал. И он наверняка бы и вовсе отказался от веры, если бы всё тот же Господь не послал ему Нико. Нико был единственной причиной, по которой Льюис продолжал просыпаться по утрам. Он же был одной из тех немногих причин, по которым Льюис все-таки вышел тем утром на снежную улицу. Откровенно говоря, Хэмильтон не помнил, как они с Нико познакомились. И тем более он не помнил, в какой момент они начали встречаться. Нико просто был рядом, с самого начала, и никогда не уходил – и Льюис словно по умолчанию считал, что Нико принадлежит ему, а он принадлежит Нико. Так ведь всегда и было. — Ты выглядишь ужасно. — он встречает его у ворот, поправляет Льюису воротник пальто и целует в морозную щеку, — Доброе утро. — Утро. — Льюис произносит одними губами и целует его в ответ. Выглядит он и правда ужасно. Они просиживают три пары вместе – на третью Нико мог даже не приходить, потому что это даже не его предмет, но он всё равно остается рядом с Льюисом. Льюис слушает ленивое бурчание профессоров, пытается делать заметки, но по итогу всё равно сдается и бросает карандаш. В такую погоду хочется спать, а не учить теорию цвета. После пар они выходят на улицу к небольшому ларьку – Нико покупает себе эспрессо без сахара, а Льюис мятные сигареты. Нико болтает что-то про мороз, сугробы и ужасные утренние пробки. Льюис только кивает и делает затяжку, чувствуя как ядовитый дым наполняет его легкие. Вообще-то, он ненавидел курящих. Но это другое. — …Ну так что, ты пойдешь со мной? — неожиданный вопрос вытаскивает его из раздумий. Льюис переводит взгляд на Нико и тушит окурок об ближаший столб. — Куда? — На крышу, Лью. Я же сказал, что хочу пофоткать, пока не стемнело. — Росберг тихо шмыгает носом и смотрит прямо ему в лицо. Льюис заглядывает в его голубые глаза, пожимает плечами и соглашается. Они нашли эту крышу незадолго после переезда в столицу. Здание было заброшенным, но как сказал Нико, судя по планировке, это должен был быть жилой дом или даже отель, наверняка большой и красивый, с высокими потолками и завышенными ценами на содержимое мини-бара. Льюис был рад, что у кого-то не хватило денег воплотить эту идею – и теперь чья-то мечта капиталиста превратилась в их с Нико тайное убежище. С крыши отеля открывался вид на весь Лондон, и они часто приходили сюда вместе, просто посидеть вместе, поделать уроки или поболтать ни о чем. Льюису нравилась идея того, что они могут спрятаться от всего мира. Нико думал, что это потому что они оба – парни, но Льюис так не считал. Даже если бы Росберг был его девушкой, Льюис все равно бы стремился укрыть их любовь. Счастье любит тишину, так ведь говорят? — У меня такое ощущение, что он не тает вообще, — Нико прикрывает один глаз, наводя фотокамеру на заснеженные дома с тусклыми огоньками в крохотных окошках. Он всегда мечтал стать фотографом – говорил, что это как быть художником, но уметь за минуту создать десятки невероятных картин. И они всегда шутили о том, что Лью будет создавать шикарные, уникальные наряды, будет устраивать показы, и съемки Нико с этих показов будут продаваться за огромные деньги. Льюис молча встает рядом, облокачиваясь на холодную бетонную стенку. Взгляд лишь на секунду устремляется вдаль, на шумный город, а затем сразу переносится на Нико. Нико вписывался в ненавистную картинку зимы идеально, и выглядел как принц – белоснежная кожа контрастировала с черным пальто также, как снег с серым Лондоном. Нико фотографировал город, тонкими покрасневшими пальцами крутил колечко объектива и настраивал свет. Он уже несколько раз пытался обьяснить Льюису что-то про диафрагму и выдержку – тот, правда, никогда не мог его понять. — Мне кажется – тает. — Хэмильтон отвечает ему спустя пару минут тишины и снова смотрит на город. — Я проявил снимки. Посмотри в сумке, — Росберг не отрывается от дела, делая пару шагов к краю. Льюис хватает его рюкзак и сразу вытаскивает небольшой рулон – пленка с фотографиями такая же черно-белая, как и всё вокруг. Он осторожно раскрывает скрученную ленту и наводит ее на свет, пытаясь разглядеть снимки. В негативе всё наоборот – серые безжизненные дома отливают белым, а снег укрывает их черным, как сажа, полотном. Эта крошечная фотография выглядела так, словно ее сделали в другой вселенной – и Льюису требуется пара минут, чтобы сравнить ее с настоящим миром. — Это прошлая неделя? — Ага. — Нико кивает, подходит к юноше и тоже глядит сквозь пленку. — Да, точно не тает. — Дерьмово. — Льюис вздыхает и убирает ленту, аккуратно скручивая ее обратно в рулон, затем кидает его обратно в чужой рюкзак. Нико провожает фотопленку глазами, а затем тянется к Льюису. Обнимает, лезет своим холодным носом к чужой шее и вызывает у парня тихий смешок. От блондина пахнет фотобумагой, кофейной гущей и аммиаком, от которого печет в носу. — С кем будешь праздновать Рождество? Домой поедешь? — Нико бурчит ему в шею и пытается согреться, прижимаясь ближе. У Льюиса бегут мурашки по коже и мерзнут ладони. — С тобой. — он даже не думает. — Ты всё еще обижен на них? — Нико чуть отстраняется, чтобы заглянуть в темно-карие глаза. Льюис слабовато улыбается, ловя этот взгляд, а затем аккуратно прижимает пересохшие губы к чужому лбу. Ничего не отвечает – хотя для Нико это молчание и есть ответ. Они стоят так еще какое-то время, не желая отлипать друг от друга. Холодный ветер обдувает их со всех сторон, а с уходом солнца за горизонт воздух становится только морознее. Оба понимают, что пора спускаться, но оба почему-то этот момент оттягивают. — Знаешь, я просто смотрю на них… И мне сразу думается – может любви и нет вовсе. — с губ срывается опасное признание. Льюис даже не собирался этого говорить – просто так вышло, как-то глупо и неожиданно, даже для него самого. Рядом с Нико он привык думать вслух. — Ты меня любишь? — Росберг задает этот вопрос моментально, даже не задумываясь. — Я тебя люблю. — Значит любовь есть. — Нико спокойно смотрит ему в лицо, кладет ладонь на чужую щеку и поглаживает, — Я тоже тебя люблю. До талого. — Что это значит? — Льюис усмехается, накрывая своей ладонью чужую. У Нико руки холоднее, но все равно греют, по-своему. Так только Нико умеет. — Значит – до талого. Потому что этот чертов снег никогда не растает. — расплывается в улыбке. Льюис целует его, тихо смеется и прижимает крепче, запуская холодные руки под шерстяное пальто. И любит его бесконечно сильно. До талого. Летом после выпуска они едут в отпуск. Подарок богатеньких Росбергов – путевка на двоих в лучезарную Грецию. Льюис был бы безмерно благодарен, если бы не знал, что второй билет предназначался не ему – Кеке подобрал своему сыночку красивую, высокую шатенку, которая наверняка сыграла бы идеальную роль его невесты, если бы Нико не послал ее далеко и надолго. Так или иначе, едут они вместе – Нико всю дорогу щебечет о море, о белоснежных песках, о теплых солнечных лучах и чудесах античной культуры. И Льюис слушает его в полуха, будто бы не верит, что такое волшебное райское место есть на земле – не верит до того момента, как сам там не оказывается. Крит оказывается даже лучше, чем описывал Нико. Они проводят время лениво, бродят по развалинам Кносского дворца, питаются одними салатами, и практически не вылезают из теплого моря. Нико фотографирует всё, что видит – зеленые оливковые рощи, ярко-рыжие нектарины на прилавке уличной палатки, пенистые волны Средиземного моря, и Льюиса, который завязывает кудрявые волосы в неряшливый пучок. Островчане живут размеренно, никуда не торопятся и ни о чем не беспокоятся – эта всеобщая расслабленность словно перекидывается и на Льюиса, отчего он впервые за долгое время перестает тревожиться о будущем, о работе, о переезде, и о тысяче других вещей, которые занимали его разум в невообразимо больших количествах. Юноша словно ненадолго оживает – его влечет пляж, шум морских волн и возможность отдохнуть. Нико шутит, что Льюис так много купается, что непременно превратится в рыбу и уплывет от него, а Льюис говорит что заберет “свою русалочку” с собой. Они смеются. Смеются много и долго, над каждой ерундой. Это ощущается непривычно и странно, но очень хорошо. Даже правильно. За пару дней до отлета Нико снимает яхту. — Я так не хочу домой. — они лежат на открытой палубе, пьют вино и смотрят на просторное, широкое звездное небо. Фраза получается неловкая, почти клишированная – но Льюис говорит правду. — Я тоже не хочу. — Нико вздыхает и осторожно берет парня за руку, сплетая их пальцы. Воздух наполнен запахом морской соли и сладким ароматом винограда и его хочется вдыхать всей грудью, глубоко-глубоко, чтобы хватило на подольше. — Хотелось бы пожить здесь хотя бы месяца два. Я бы сделал серию фотографий. Назвал бы «Балканский ветер». Или «Соль и камень». Или… — Мне страшно. — Льюис его перебивает. Он разглядывает небо и пытается найти хотя бы одно знакомое созвездие, хотя вообще-то, ни одного не помнит. Последний раз он видел настолько яркие звезды в глубоком детстве, еще в Стивенидже, когда воздух в Англии еще не был загрязнен смогом больших городов. — Страшно возвращаться в Лондон. Там нас не ждет ничего хорошего. — Почему ты так говоришь? — Нико глядит на возлюбленного с искренним, неподдельным удивлением. — Потому что так и есть. Там всё тяжело. Нам надо искать квартиру, работу… А если ничего не выйдет? Я даже не садился за своё резюме. Зато смотрел цены на жилье, и знаешь, Нико, это откровенный кошмар. Я просто переживаю–... — Льюис, посмотри на меня. — Росберг резко прерывает пьяный бред. Льюис замолкает и наконец переводит рассеянный взгляд с неба на собеседника – и Нико выглядит невероятно красиво. Его Нико. — У нас всё будет в порядке. Смотри, всё ведь хорошо. Мы вместе. — его голос льется медленно и успокаивающе, словно колыбельная, — И в Лондоне мы тоже будем вместе. Ты станешь дизайнером, а я буду снимать твоих моделей для журналов. Помнишь? — А если нет? — брюнет делает прерывистый выдох. — Если ты уйдешь от меня? Ты же никогда со мной не жил. Может, тебе не понравится, может ты во мне разочаруешься… Нико ничего не отвечает и тянется к чужим губам. Поцелуй получается смазанным, резким, но сладостным, как хорошее вино. Льюис притягивает возлюбленного к себе уложив ладони на тонкую шею. Легкий бриз ласкает золотистые локоны юноши, и Льюис осторожно убирает их со светлого лица, заглядывая в голубоватые глаза, которые в темноте кажутся ему мрачными, почти цвета индиго. — Я никогда от тебя не уйду. — Нико заявляет тихо, но четко. Прижимается холодными губами к смуглой щеке, затем ко второй, а потом вновь целует Льюиса в губы, прислоняясь своим лбом к чужому. Какое-то время они лежат так, и молчат, просто потому что после такого обещания им обоим нечего сказать. Да и не нужно. Льюис прикрывает тяжелые веки, будто намеревается уснуть прямо на палубе, но Росберг быстро прерывает его несостоявшиеся планы, вдруг перемещаясь с холодной древесины на своего возлюбленного. С довольнейшей улыбкой усаживается на чужих бедрах и глядит сверху-вниз. Хэмильтон приподнимается на локтях. — У тебя когда-нибудь был секс на яхте? — Нико покачивает бедрами. Смешно ему. — Ты ужасный. — Льюис усмехается и вновь впивается в мягкие губы, слизывая с них морскую соль. — Люблю тебя. — Я тебя тоже люблю. — Нико легонько кусается и льнется ближе, запуская пальцы в каштановые кудряшки. — До талого. В Лондоне Льюис снова потух, как перегоревшая лампочка. Они переехали в небольшую студию, которая казалась британцу совершенно неуютной и тесной, до тех пор, пока Нико не начал обустраивать ее на свой лад. Очень скоро на голых стенах появились общие фотографии и всевозможные милые картинки; пустые полки наполнились украшениями и холодный пол был закрыт большим мягким ковром. Льюиса всегда удивляло то, как Нико умел создавать жизнь и свет там, где это практически невозможно. Хотелось надеяться, что в их отношениях происходило тоже самое. Оба устроились на работу. Льюис стал консультантом в магазине одежды – не самая престижная должность, но для начинающего дизайнера в самый раз. Нико всё искал хорошую студию, но не смог устроиться даже стажером-фотографом, а потому начал работать ретушером на удаленке в какой-то немецкой компании. Он почти постоянно находился дома. Хэмильтона это радовало – он приходил домой поздно и тут же падал к возлюбленному в объятия, надеясь хоть как-то восстановиться после целого дня работы с людьми. Они пережили холодную осень и страшную зиму, встретили вместе Рождество, Новый год и День всех влюбленных – никто не поругался и никуда не ушел. И всё было хорошо. По крайней мере, Льюис так думал. — Вивиан сказала мне, что возможно начальство переведет всех фрилансеров на офисный режим, представляешь? — Нико тихо смеется, нарезая морковку для супа. Бульон медленно кипит на плите. — Что, блять? Офисный режим? — Льюис сидит в телефоне, но после чужой фразы тут же поднимает глаза на Росберга, словно пытаясь понять, послышалось ему или нет. — Да… — Нико смотрит с удивлением, сразу напрягаясь из-за раздраженного тона в голосе возлюбленного, — Льюис, там еще ничего не решено. Не волнуйся. — То есть, ты можешь в любой момент уехать в Мюнхен и я не должен волноваться? — Льюис встает с места. Сердце ускоряет свой ритм, а руки чуть подрагивают от мгновенной тревоги, которая нахлынула огромной волной. Нико закидывает овощи в суп и полностью поворачивается к нему торсом, с недоумением глядя в родное лицо. — Лью, я никуда не уезжаю. Это даже не официальный приказ, это просто слухи в коллективе. Что с тобой? — Ты не можешь уехать. Нико, ты не можешь оставить меня одного. — Льюис подходит ближе и хватает юношу за ладони, — Ты же не поедешь? — Льюис, всё в порядке. Еще ничего не происходит. — Нико смотрит прямо в глаза. Помогает сделать глубокий вдох и выдох, а затем осторожно прижимает к себе. Льюис тает в этих объятиях, и Нико улыбается, чувствуя как расслабляется чужое тело. — Мы во всем разберемся и всё будет хорошо. Нико уехал в Германию через пару недель. Льюису казалось, что вместе с ним их квартиру покинула вся радость и жизнь, но Нико обещал вернуться через месяц, а потому ему нужно было просто потерпеть. Он отправлял ему фото и открытки, показывал красоты мюнхенских улиц и площадей, рассказывал о Баварской культуре – Хэмильтон, если честно, вообще не хотел этого слышать. Всё что он мог это ждать заветного момента, когда Нико вернется. Но Нико задерживается. Сначала на неделю. А потом на еще одну. Месяц превратился в два, и Хэмильтона спасает только бесконечная работа – он безумно скучает, до истерик и ссор. А потом – в день, который Льюис до сих пор проклинает – Нико звонит ему и выдает что-то совершенно дикое. — Я хочу, чтобы мы переехали сюда, Льюис. Здесь хорошо. Мне предлагают работу полноценным фотографом, а не просто редактором. Что думаешь? Льюис ничего не думает. И не хочет думать. Его трясет от злости, голова кипит и ему хочется разбить телефон вдребезги, а не о чем-то думать. Это совершенно нечестно и эгоистично – Нико не думал ни о том, что Льюис не знает языка, ни о том, что у них снята квартира, ни о том, что они планировали остаться в Великобритании и забрать того самого бульдога из приюта вниз по улице. И это убивает Льюиса только сильнее. — Возвращайся. Нико, мне плевать, возвращайся в Лондон немедленно. — Льюис, ты хотя бы подумай. Мы найдем тебе здесь работу. Я помогу. Мне предлагают хорошие деньги, и я думаю, что… — Нет. — Льюис произносит в трубку четкий и резкий ответ, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, — Ты вернешься в Лондон и всё. — Это моя мечта, Лью. — Нико звучит разбито. Британец напрягает челюсть, делая тяжелый выдох. — Либо ты возвращаешься, либо я ухожу от тебя. На обратном конце повисает тишина. Нико прекрасно знает, что Льюис не шутит – на такие темы он никогда не шутил. — Хорошо. Я возьму билеты на субботу. И Нико действительно прилетает в субботу. Льюис встречает его с цветами и думает только о том, что теперь у них всё наконец-то наладится. Но этого не происходит. Нико больше не наполняет их квартиру жизнью и светом; совместные вечера за хорошими фильмами меняются на вечное «извини, устал»; и даже в постели вся их страсть сходит на нет. Нико постоянно молчит, не рассказывает о своих глупых клиентах или странных фотографиях, и не зовет на свидания, как раньше. И Льюис правда, искренне не понимает, что не так – он продолжает звать возлюбленного на прогулки, болтать про придурков с работы и про того самого бульдога из приюта вниз по улице. Каждый чертов день Льюис говорит Нико, как сильно он его любит, и тот отвечает взаимностью, говорит о том что тоже любит его, любит до талого. Льюису слабо верится, но он не хочет проверять. И однажды случается то, чего он ужасно боялся, но всё-таки ожидал. Нико встречает его после работы, как всегда с теплым ужином и горячим чаем, а потом спокойно и буднично, совершенно невозмутимо говорит: — Нам надо расстаться. Так, будто он каждый день уходит от людей, рядом с которыми он прожил всю свою жизнь. Льюис всё ждет привычных криков, какой-нибудь истерики, обвинений и разборок, но Нико уходит быстро, без разговоров и жалости, без прощального секса, без эмоциональных речей и громких рыданий. Льюис лежит с закрытыми глазами и всю ночь слушает как юноша ходит по квартире, пакует одежду по чемоданам, снимает со стен фотографии – уже к следующему утру Нико собирает вещи и выезжает из квартиры. Льюис много думает о том, в какой момент он ошибся и в какой момент всё пошло не так. Льюис видит в своих снах Нико и сотни тысяч разных сценариев – он уговаривает его не уходить, просит прощения, обвиняет во всех грехах, избивает до полусмерти и целует так сладко, будто наверняка знает, что это их последний поцелуй. Льюис напивается до полусмерти и каждый раз в этой полусмерти он звонит Нико, пытаясь добиться от заблокированного номера хоть какого-то ответа. И каждый раз он слышит только короткие гудки, которые звучат как смертельный сигнал – такой, который ты слышишь в больничной палате перед началом конца. Льюис выгуливает того самого бульдога по имени РосКо и мечтает о том, чтобы в Лондоне снова выпал снег, который еще очень-очень долго не растает – а зима, как назло, получается теплая. Несколько лет откладываются в памяти одним сплошным черным пятном, в котором нет никаких ярких событий и моментов. Работа, дом, работа, дом. Льюис ощущает себя так, будто достиг самого дна и выбраться наверх – попросту невозможно. Ни психологи, ни коучи, ни гадалки ему не помогают, а потому ничего не остается, кроме как учиться жить без Нико. Хэмильтон думает, что у него получается неплохо, до тех пор пока не видит Нико по телевизору. Смазливенькой внешности ведущий рассказывает о серии фотографий, которая победила на каком-то конкурсе – «Балканский ветер» за авторством В. и Н.Росбергов. Фотосъемка охватывает ряд стран Балканского полуострова и показывает их сквозь призму искренности и счастья – на снимках женатая пара прогуливается по солнечным улицам, их дети радостно плескаются в море, а зеленые оливковые рощи отливают золотом абсолютно точно также, как и десять лет назад. Льюис смотрит на них, и думает, что наверное, любви всё-таки нет вовсе. По крайней мере в нём.