Между злостью и желанием — только шаг

Наши дни. Университет Корё (Korea University). Сеул. Универ, как обычно, гудит и благоухает: тут тебе и кофе в три захода, и запах невыветрившегося вчерашнего клубника-лайм-блэк-айса, и вся Франция в одном коридоре — от «мама купила» — и до стипендии, потраченной на литр Dior в переходе. Тэхён ползёт по коридору, криво зевая и матерясь про себя: глаза — узкие щёлки, волосы — мочалка, в руке брякают ключи от его не очень новенького «Хундая», который то ли пыхтит, то ли молится перед каждой горкой. Утро выебало его без вазелина: проспал, зубную пасту выдавил с боем — осталось на ползуба, носки — один с котиком, второй — чёрный, впрочем, как и его вера в завтрашний день. И тут — хуйня какая-то. — Доброе утро, Тэхён! — Ого, крутой прикид, брат! — Увидимся на лекции, Тэ! Он замирает на секунду, дёргает бровью. — Чё за нах? Он же не декан, не инста-инфлюенсер и даже не этот мажор с юридического, который всех задрал своей новой Tesla. Был обычный Тэ — и вдруг резко стал «Эминем». Толпа перед ним расступается, как будто он Моисей, а пол — Красное море. Сзади кто-то шепчет его имя, спереди кивают, улыбаются. Он офигевает. — Пиздец, — цедит сквозь зубы. — Я чё, умер? Это рай? Где, блядь, мой нимб? Прорывается к кафешке, на полпути ловит взгляд от девчонок у автомата. Одна — с хвостиками и губами, как у рыбки — манит ему пальчиком и хихикает, будто влюбилась по уши. Он оборачивается назад, ищет, кому она так манит. Может, сзади опять тот качок с театралки идёт? За спиной пусто. Никого. — Ау, я тебе кто? Рекламный баннер? Перепутала, что ли?.. — бормочет он. Тэхён встряхивает головой, как собака после ванны, и идёт дальше. Но в груди уже зудит: что-то не так. Окей... Это что сегодня происходит? Он же не президент студсовета и уж точно не звезда кампуса. Ну… не был. Кафе. Их столик в углу — как всегда, выкуплен под постоянку. Чимин развалился в своей дурацкой панамке и худи, с которого можно сшить ещё два таких. Хосок, будто дегустатор отрав, ковыряется в телефоне и прихлёбывает капучино с выражением «это последний глоток в моей жизни». Тэхён плюхнулся на стул и только собирался сказать «привет», но лучший друг не дал ему этого сделать. — Ну ты, сука, и крыса! — орёт Чимин, захлёбываясь смехом, со всего маху швыряя ему под нос глянцевую хрень. — Ты что, охуел? Даже не намекнул?! Журнал. Толстый. Тяжёлый. Летит со свистом и приземляется аккурат перед Тэхёном. Он смотрит. И видит… себя. Себя, блядь — на обложке. Ким Тэхён собственной персоной: в алом костюме-двойке на голое тело — из серии «мама, отвернись». Весь в побрякушках, как новогодняя ёлка: браслеты, кольца, серёжки — полная ювелирка. Мордочка прищуренная, взгляд — как будто только что кого-то трахнул и пошёл за латте. А сверху жирная надпись, по глазам шлёпает: «Даже студенты выбирают Cartier. Тот, кто знает, чего хочет. Ким Тэхён». Мир замирает. Секунда — и у него в голове белый шум. Пустота. Как после фразы: «у тебя зачёт завтра». — Чё за хуйня? — выдавливает он. — Не-а, бро, — Хосок медленно поднимает глаза. — Это, мать его, GQ Korea. Официальный релиз. Вот твоя жопа на двадцать третьей странице, между прочим. Подпись: «самый провокационный взгляд года». — Взгляд?! — Тэхён тупо смотрит на свою глянцевую, лакированную копию, где он весь такой красавчик в пижоне — как будто не в универ на пары ходит, а на красную дорожку в Каннах. Глаза цепляются за побрякушки на фото: браслет, кольцо на мизинце, серёжка с подвеской — всё это дерьмо он моментально вспоминает. Фотосессия. Мама. Мать его мать. — Подождите… Блядь. Это было у мамки две недели назад. В студии. Она меня заставила всё это напялить, сказала: «для портфолио, Тэ, ну ты же у меня такой харизматичный, давай-давай». Шмотки дали, свет, фон, дым, белая лампа, побрякушки блестящие. Я думал — это так... для неё. — Ага. И, кстати, блеск на губах у тебя был, — Хосок, не отрываясь, листает журнал. — Кто бы мог подумать, что ты — ходячий секс-бренд. Тэхён замирает, тыкает пальцем в кулон на обложке. — Пиздец, — шепчет он. — Это Cartier. На мне, блядь, Cartier. — Ты думаешь, они просто так пишут: «даже студенты выбирают»? Бля, ты теперь официально люксовый студент. Поздравляю, теперь твоя шея стоит дороже твоей машины, — ржёт Чимин. — Мамка случайно тебя в люкс-модельное агентство сдала, а ты даже не в курсе. Где, сука, подписывают такую жизнь? — Ещё круче, — Хосок машет телефоном. — Интервью твоё, слышь. Цитата: «Я считаю, что мужчина должен быть немного опасен. В идеале — слегка нарушать закон». Ты чё, блядь, Джеймс Бонд? — ЧТО?! — у Тэхёна уже нервный тик. — Ага. И дальше по тексту: «Любит джаз, красное вино и кошек», — Чимин зачитывает с выражением. — «Предпочитает бельё сдержанных оттенков». Чувак, СДЕРЖАННЫХ. Это ты где такому научился? — Я, сука, даже кошек не люблю! Они как бывшие — приходят, царапают душу и уходят жрать из чужой миски. Джаз? Это когда музыкант рассыпал ноты по полу, поскользнулся на страданиях и решил, что это композиция. А сдержанное бельё — это вообще оскорбление моим визуальным рецепторам. Кто, блядь, возбуждается от серого? — Ну чё сказать, брат… — Хосок важно кивает. — Тебя официально хотят трахнуть пол страны. Вторая — сесть на твой хуй. И абсолютно все — хотят быть тобой. Чимин хлопает его по плечу: — Привыкай, Тэ. Ты теперь — топчик. Один чих — и тысячи фанаток беременны. Только попробуй теперь выйти в шлёпанцах с носками — сам лично тебя закопаю. Тэхён залипает на журнал. Всё ещё не верит.

— Я, походу, реально проснулся знаменитым, — бурчит Тэхён, доставая из кармана телефон. Пальцы дрожат — не от страха, а от какого-то дикого тока под кожей. Он жмёт на первый контакт в списке — «Маман». — Тэ, милый, ты уже видел? — мамин голос на удивление бодрый, будто она и не сомневалась, что он в один прекрасный день окажется на обложке. — Видел?! МАМА. Ты ЧТО наделала?! — визжит он. — Ты что, продала меня Cartier?! — Ай, Тэ, не ной, — тепло отозвалась мама. — У тебя такие скулы, грех не зарабатывать ими деньги. К тому же ты сам согласился. — Я думал, это для тебя! Для твоего портфолио! Не для всей, мать её, страны! — А страна что? Страна довольна. Я довольна. Агент довольна. И вообще, не волнуйся. Пик. Вибрация. Сообщение от банка. Тэхён, чуть не роняет телефон. — МАМА. Ты перевела мне… — он тупо считает нули. — …СТО миллионов вон?! — Ну да. Cartier платит нормально. Купи себе что-нибудь, а то в этих растянутых худи скоро за миллениала перестанешь сходить. — МАМА, ТЫ В СЕБЕ?! — Всё, целую, не ори. Веди себя как звезда. А то снимут с кампании — и будешь снова на стипендию выживать. Пока! Пик. Сброс. Тишина. Он оборачивается к пацанам, глаза оленёнка, которого только что сделали лицом Кореи. — Ребят… — А? — синхронно, как греческий хор. — У меня на карте сто миллионов вон. Примерно семьдесят штук баксов. Мамка реально вкинула меня в люкс. — ПОШЛИ В ТОРГОВЫЙ! — орёт Чимин. — Костюм тебе нужен. И очки. Ты же теперь икона, блядь, — подхватывает Хосок. — Мы тебя проапгрейдим, бро: с «университетского краша» до «бога секса», — подытоживает Чимин. Они не могут дождаться конца. Последняя пара тянется как вечность — идентично замедленной плёнке, на которой преподаватель говорит исключительно на скорости 0.25x, жуя слова и время. Тэхён под столом листает телефон и то и дело поглядывает на свои ноги, мысленно примеряя новые ботинки. Чимин сидит, опершись лбом на стол, и считает время до реинкарнации: — Ещё десять минут… десять, мать их, минут… Хосок пытается что-то записывать, однако вместо конспекта на бумаге возникает: «Cartier, сука, серьёзно?» — и нарисованный смайлик с выпавшими глазами. Препод выдыхает финальное «На сегодня всё», и Тэхён вскакивает с места, будто ему в штаны кинули петарду. — МЫ СВОБОДНЫ! — Шопинг! — подпевает Хосок. — Вперёд! — вопит Чимин. Они втроём вылетают в коридор, как пробка из бутылки. И сразу же врезаются в стадо студентов, которые тоже ломятся к выходу — толпа двигается медленно, с гулом и топотом, точно корабль, протискивающийся через узкий шлюз. На улицу они буквально вываливаются. Воздух прохладный и резкий, их вообще не касается — они распалены от смеха и адреналина: ржут, хватают друг друга за плечи, сгинаются пополам от веселья и стебут друг друга. Чимин спотыкается, падает на колени, Хосок пародирует позу Тэхёна с обложки, а Тэхён в ответ заливается истерическим смехом, хватаясь за живот: — Я щас реально сдохну, блядь! Погодите!.. Под хохот и ржач они несутся к торговому центру. И вот — центр. Огромный, стеклянный, сияющий. Двери при их приближении разъезжаются мягко, плавно, приглашающе. Они переступают порог, проходят внутрь. Продавцы в бутиках поднимают головы. — Готовьтесь, сучки. Лицо с обложки пришло выбирать носки, — шепчет Тэхён, приглаживая волосы. — Первым делом — Louis Vuitton. Потому что если уж шопиться — то начинать с храма, — подсказывает Хосок, утаскивая друзей за руки в бутик. Они берут всё: футболки, свитера, куртки, аксессуары. Хосок хватает косуху, Чимин — рубашку с абстрактным принтом, Тэхён — вельветовый жакет цвета чёрного кофе. С горками вещей они заскакивают в примерочные. Минут через десять — трое выходят из разных кабинок одновременно. Один миг — и все замирают. Даже продавцы. Даже они сами. Хосок — в чёрной куртке с серебристой молнией, белых кедах, как у кинозвезды на премьере, и в зауженных брюках. Чимин — в оверсайз-рубашке, мягко струящейся по телу, узких брюках, подчёркивающих талию, и бежевом пальто нараспашку. А сам Тэхён — в приталенном пиджаке, с чёткой линией плеч. Он сидит на нём так безупречно, словно сшит на заказ по его меркам. Брюки насыщенного тёмно-синего оттенка лоснятся по ногам и едва касаются пола, создавая ощущение аристократизма и точности. Белоснежная рубашка с узким воротничком-стойкой акцентирует изящество шеи, придавая облику сдержанную и дерзкую элегантность. — Мать вашу, офигеть круто… Берём всё! — орёт Тэхён, разглядывая друзей. — Ты сейчас серьёзно? — Хосок хлопает глазами. — Ты вообще видел ценники? На мне сейчас шмоток на сумму двух ноутбуков. — Ну так ты и выглядишь, как музыка Spotify Premium. Я оплачу. — Чего? — оба замирают. — Вы, блядь, мои друзья или нет? — Тэхён разводит руками. — Не могу же я один выглядеть как наследник модного холдинга, а вы — как декорации. Хватит. — Тэхён... это… это бренд, — осторожно говорит Чимин. — У меня на карте минус сорок тысяч вон. Я в долг брал на лапшу. — Теперь лапшу будешь есть в пальто за полтора миллиона. Считай, это инвестирование в коллективный образ. Ты — сексуальный, я — красивый, Хоби — стильный. Всё. Парни мечты. Тэхён расплачивается и в ту же секунду вживается в образ. Шагает по кафельному полу, словно идёт по подиуму: плавно, с достоинством, с высокомерной уверенностью. Вместо вспышек — ровный мертвенно-белый свет люминесцентных ламп, а вместо фотографов — продавцы, бросающие косые взгляды и гуглящие: «Кто это, чёрт возьми?». Хосок перекидывает шарф через плечо и позирует с профессиональной грацией. Чимин кружится у зеркала, поправляет воротник, рассматривая себя с лёгким прищуром. А Тэхён хлопает в ладоши и одобрительно кивает, словно только что нашёл звёзд для рекламной кампании стоимостью в миллиард, способных закрыть собой всю «Неделю моды в Сеуле». — Хосок — ты «вечер пятницы с драмой», Чимин — «дорогой кофе и бессонница», а я — «продюсер». В одном из бутиков они устраивают настоящий мини-показ, примеряя буквально всё подряд. У кассы — пакеты, целая гора. Тэхён держит в одной руке свои обновки, в другой — чужие. — Тэ, ну нельзя же так, мы же… студенты, — начинает Хосок. — Именно потому, что вы студенты, — перебивает Тэхён. — Не мешайте кайфовать. Они вываливаются из торгового центра, будто только что получили «Оскар». Лица сияют, как у безработных после выигрыша в лотерею. В руках — пакеты, в походке — осанка богов. — Мода на максималках, — подытоживает Чимин, оглядывая друзей. — Ага, жрём дошик в кредит, зато выглядим на миллион, — гогочет Хосок. — Зато стильные, как ёб твою мать, — Тэхён улыбается. — А это, пацаны, бесценно. Спустя год. Баскетбольное поле университета Ёнсе (Yonsei University). Сеул. Пыль под ногами, сетка вибрирует от только что заброшенного мяча. Перерыв. Игроки стекаются к скамейкам: кто-то уже растянулся на спине, кто-то полощет рот водой, а кто-то машет майкой. Чонгук уже отдышался, провёл рукой по шее, сделал глоток — и тут взгляд спотыкается. Там, на трибуне — трое. Один — в обтягивающих джинсах и пиджаке, типичный мажор из рекламы дорогих часов. Второй — с камерой, эстет на минималках, будто сбежал с гольф-клуба. А третий… тот вообще как новогодний спецвыпуск Forbes: весь блестит, вылизан, блокнот на коленке, взгляд пронизывающий, как сканер на таможне, и чупа-чупс во рту. Причём сосёт он его так смачно, что это выглядит почти как приглашение. — Юнги, — выдыхает Чонгук, указывая подбородком в сторону троицы. — А это ещё кто такие деловые? Следят за нами, сканируют, конспектируют. У меня ощущение, будто нас уже разобрали по абзацам. — Медийщики, — лениво бросает Юнги, развалившись на скамье. — Газету ведут. Ну, вся эта университетская херня: «Студенческий голос», «Мысли в толпе», «Мнение кампуса» и прочее пафосное дерьмо. Самое бесячее — это реально все читают и потом обсуждают. — Журналюги, что ли? — Ага. Тэхён, Чимин и Хосок. Пишут вообще обо всём, что движется: курсы, тусы, тренинги, спорт, драмы, скандалы. Однажды даже замутили студенческий секс-опрос про «эмоциональную совместимость в туалете клуба» — я, блядь, потом полчаса ржал с комментариев. Юнги делает глоток из бутылки и кивает в сторону парней. — Вон тот, в обтягивающих джинсах, с лисьим прищуром и планшетом в руке, — Чимин. Он от меня шарахается, как от чумы, блядь. Будто я не человек, а ходячая радиация. Хотя иногда смотрит так подозрительно, что хрен поймёшь — то ли боится, то ли у него какие-то совсем другие мысли. — А тот с блокнотом? — прищуривается Чонгук, наблюдая, как чупа-чупс медленно исчезает во рту. — Он у них главный, что ли? Работает языком так эпично, что я, блядь, сам хочу купить этот леденец. — Это Тэхён, — хмыкает Юнги. — Пишет тексты. Резко, холодно, с приправой — и обязательно так, чтобы потом у половины студентов жопа горела. Фотоаппарат в руках не держит, зато за слова отвечает. Говорят, скоро вообще на телик пойдёт. Не удивлюсь, если через пару лет будет сидеть в костюме и с серьёзным лицом разносить политиков в прямом эфире. — Интересно… — тянет Чонгук, всё ещё не отрывая взгляда от троицы. — Не залипай так откровенно, — усмехается Юнги, толкая его локтем. — Он, конечно, парень симпатичный, спору нет, но ты лучше по мячу атакуй, а не по Тэхёну. — Да я просто смотрю… Финальный свисток. Трибуны ревут, счёт — 82:79. Чонгук закинул решающий — почти вслепую, на адреналине, через двоих, на последних секундах. И всё, понеслось: парни бегут к нему, будто он не мяч забросил, а мировой гол в рай. Орут, пихают, вешаются на плечи. Трибуны скандируют его имя: — ЧОН-ГУК! ЧОН-ГУК! ЧОН-ГУК! Потом — как в ускоренном ролике: награждение, улыбки на автопилоте, медали — дешёвый металл на ленточке, фотки с кубком: один держит, пятеро обнимают, все потные и довольные, словно выиграли Олимпиаду, а не межвузовский турнир.

Команда исчезает в раздевалке. Там — как всегда: гремят шкафчики, парни ржут, матерятся, кто-то наяривает протеинчик, кто-то разбирает момент с последнего броска. И вот — хлопок двери. Троица. Как с обложки. Нет, буквально. Походка — от бедра, чуть замедленная, выверенная. Плечи ровные, лица наглые, ни один мускул не дёргается. Первый — с камерой, с серьёзным лицом, держит объектив, как прицел. Второй — с планшетом, с видом эскортника, который только что подписал контракт на миллиард. Третий — в белой рубашке, расстёгнутой на три пуговицы: острые ключицы, поблёскивающая серьга и глаза, стреляющие без предупреждения. Вердикт — «без шансов». Чонгук тут же даёт им ярлык: «Глянцевая Троица». Те даже не смотрят на хаос. Входят в раздевалку, точно как главные герои триллера. Кто-то из ребят — вполне предсказуемо — присвистывает. Ничего удивительного: в команде трое открытых геев, и Чонгук уверен — каждый уже выбрал себе фаворита. Ставки сделаны. В это время Чонгук, уже без майки, на автомате вытирает затылок полотенцем — и, сам того не планируя, взглядом ныряет туда: в серёжку, в ключицы, в ухмылку. И надо признать: ухмылка эта — дерзкая, уверенная, с лёгким прищуром, словно её обладатель только что подписал приговор Чонгуковой самооценке. Чонгук вообще-то не из тех, кто тушуется. Наоборот — стоит его только слегка задеть, и включается режим «не вздумай недооценивать». Он встречает взгляд — лоб в лоб. Прожигает в ответ. С ухмылкой — не менее вызывающей. — Чонгук? — А ты кто? — Чонгук включает дурачка, как будто не расспрашивал Юнги полчаса назад про эту глянцевую троицу. — Тот, кто сейчас возьмёт у тебя интервью, — бросает Тэхён, чуть склоняя голову набок. Ледяные платиновые пряди мягко скользят по виску, и он одним ленивым движением откидывает их назад, оголяя лоб. Серьга коротко поблёскивает, предупреждающе: да, парень, ты по уши в дерьме. — Сегодня ты в фокусе, брутальный мальчик. Постарайся не разочаровать меня первыми тремя словами. — Серьёзно? Я настолько интересен? — Чонгук приподнимает бровь. — Пока не решил, — мгновенно парирует Тэхён, лениво листая блокнот. — Всё зависит от того, что сейчас вылетит из твоего рта. Только умоляю, без этого спортивного набора для скучных интервью: «играли до конца», «спасибо команде», «главное — поддержка фанатов». Я этими штампами уже умывался, завтракал и морально умирал. Хочу услышать не фасад, а нутро. — Осторожнее, Тэхён. У тебя язык, конечно, как скальпель — режет тонко и сразу по больному. Но Чонгук тоже не из тихих, — замечает Юнги, стоящий рядом. — Он недавно одному нападающему чуть нос не сломал за базар без фильтра. — Это вообще-то Чонгуку надо быть осторожнее, — усмехается Чимин, складывая руки на груди. — Тэхён у нас только выглядит сладким и очаровательным, как пирожное с витрины. А на деле — жёсткая плётка. Щёлкнет разок — и потом неделю сидишь, анализируешь, почему тебе одновременно стыдно, больно и, сука, всё равно приятно. — Он тебе цитату вырежет из контекста и оформит интервью так красиво, что ты сам не поймёшь — то ли восторгаться, то ли охуевать, — со смехом подхватывает Хосок. — Ну тогда я вообще молчу, — тут же отрезает Чонгук, поднимая руки в притворной капитуляции. — Всё. Ни слова. Ни звука. С этого момента я загадочный и недоступный. — Ага, конечно, молчит он, — фыркает Чимин, закатывая глаза. — Секунду назад ты Тэхёна глазами раздевал и слюнями весь пол заливал, а сейчас внезапно строишь из себя стесняшку-обояшку. Аж тупо, не находишь? Тэхён лениво обводит Чонгука взглядом — медленно, бесцеремонно, оценивающе: от оголённого пресса с чёткими рельефами до натянутых вен на шее. — Не думал, что ты из робких. С такой-то внешностью… — тянет он и несколько раз бессовестно толкает языком щёку изнутри, не сводя глаз с Чонгука. — Скулы — лезвие. Плечи — будто тебя не мать рожала, а греческие боги собирали вручную. А взгляд вообще из серии: «трахаю без смс и эмоциональных последствий». Не поверю, что вокруг тебя фанатки штабелями не падают. Любишь внимание или просто делаешь вид, что тебе плевать? Хосок тихо шипит, прикрывая рот ладонью: — Тэхён, ты бы всё-таки кнопку «раздражать качков» чуть потише крутил. А то я уже жопой чувствую, что он вот-вот взорвётся. — Я никого не раздражаю, — спокойно отзывается Тэхён, даже не пытаясь скрыть интерес и продолжая сканировать торс напротив. — Я просто говорю в лоб. А если чей-то лоб слишком мягкий — не моя проблема. — Ну охуенно, — фыркает Чонгук. — Я не подписывался быть твоей статьёй. Тем более без прелюдий и нормального вступления. — Дай мне пять минут, пару честных фраз и хоть одну эмоцию без этой альфа-маски, — Тэхён сердито хлопает блокнотом по ладони, — и, может быть, я перестану думать, что под этими мускулами у тебя только пот, тестостерон и спортивное упрямство. — А ты не боишься, что вместо слов я тебя в шкаф впечатаю? — уже откровенно злится Чонгук, делая шаг навстречу. Тэхён тут же сокращает расстояние сам. Между ними остаётся сантиметров десять. Очень мало для спокойного разговора и очень много для напряжения, которое между ними уже искрит. — Если ты целишься лучше, чем говоришь, тогда нет. Не боюсь. — Я не только по мячу меткий, — ухмыляется Чонгук, опуская взгляд на его губы и снова поднимая на глаза. — Ты разговариваешь со мной как с очередным скандальным, удобным и временным заголовком. Тэхён чуть склоняет голову, и голос становится интимным — тихим, цепляющим. — Тогда не веди себя как сырой черновик, Чонгук. И, может быть, мне впервые не захочется переписывать человека под штамп. Тишина. Воздух натянут. Чимин, с улыбкой добивает: — Не знаю, кто кого трахнет в этом интервью — ты его, Тэхён, или он тебя. Но я — за зрелищность. — Ставлю на Тэхёна, если что, — хихикает Хосок. — А я вообще за дружбу, — невозмутимо вставляет Юнги, шагнув ближе к Чимину. — Хотя, если честно, тут дружбой уже не пахнет. Скорее либо очень ярким засосом, либо гипсом. Пока не совсем понятно, что случится раньше. Чимин захлёбывается воздухом, принимая слова на свой счёт и тут же прячется за спину Тэхёна: — Ставлю на поцелуй, а уже потом — на травматологию. Тэхён медленно облизывает губы, не сводя взгляда с Чонгука. — Ну, раз ты всё ещё не определился и не решил, чего именно хочешь — впечатлиться мной или всё-таки испугаться, — значит, на сегодня мы закончили. Этой информации мне уже достаточно. Всё остальное и без букв хорошо читается у тебя на лице. — Думаешь, что выиграл? — щурится Чонгук. — Конечно, — спокойно отвечает Тэхён, убирая блокнот под руку. — Трёхочковый в мою пользу. И я уверен: второй успешный баззер-битер — лишь вопрос времени. Чонгук стоит, не двигаясь. Взгляд держит, не моргает. Троица разворачивается и уходит.

Они вышагивают из раздевалки к парковке, как финалисты подпольного бойцовского клуба — потные тела сзади, дым из входа, а на лицах — выражения богов, которые только что снесли Олимп. Хосок первым открывает рот, с прищуром на Тэхёна: — Ты же его в статье не просто как игрока подашь, а? Типа… загнанный пёс с красивым фейсом. Ты не думаешь, что он потом припрётся к тебе ебучку бить? — Пусть приходит. Только без футболки сразу — чтобы кровь не стирать, — Тэхён достаёт сигу, щёлкает зажигалкой и затягивается. — Да у него поджилки тряслись, — хихикает Чимин, закидывая руку Тэхёну на плечи. — Он на тебя как на Сатану смотрел, будто ты сейчас душу потребуешь. — Не неси хуйню, Чимин, — отмахивается Хосок. — А я вот спорю, что не придёт. Член не дорос. Он чё, второй курс? Студентик — не взять, не трахнуть, не выдержать. Эго — тонна, а духа с гулькин хуй, — фыркает Чимин. — Спорим, придёт, — упрямо кивает Хосок. — И на что спорите, клоуны? — вопрошает Тэхён, затягиваясь. — Если я выиграю, — Хосок тычет пальцем в Чимина, — он красит башку в рыжий и идёт к своему крашу. Да-да, к тому самому. Юнги. По которому течёт, как сгущёнка в микроволновке. Полгода, сука. Ни «привет», ни «как дела». Только страдальческий стояк и слюни в подушку. — Стоп, — Тэхён резко тормозит шаг, глаза расширяются, мозг выдает три уравнения одновременно. — Подожди. В раздевалке... это тот самый Юнги? Тот, которого ты описывал как «самый охуенный пацан в Сеуле»? — Ну… да, — бурчит Чимин, как будто друзья поймали его с розовыми трусами в сумке. — Бляяядь, Чима, — Тэхён стукает себя ладонью по лбу. — Я думал, ты его выдумал. Ну, знаешь, как символ несбыточной дрочки. Такой мрачный, холодный краш из головы, с идеальным телом и голосом хриплого Будды, который с тобой всегда молчит — а ты потом пишешь в дневник: «сегодня он кашлянул в мою сторону, а я не дышал 13 секунд». — Он реальный. И он охуенный, — твердит Чимин, надувая свои пухлые губы варениками и защищая честь объекта обожания. — Он красивый, умный, сильный и с вайбом котэ. А перед котюнями я вообще бессилен. — Он-то реальный, блядь, — усмехается Хосок. — А вот ты — нет. Потому что ты, бро, трус с дипломом. — Короче, пацаны, — гаденько улыбается Тэхён. — Если этот Чонгук припрётся мне рожу бить, Чимин становится апельсином, надевает смелость и идёт признаваться своей химерной любви, а ты, Хосок, если не придёт Чонгук, бежишь по университету в одних труханах и кричишь: «Кому крупный болт? Бесплатная раздача!» — ты обязан до окончания универа лишиться девственности. — Ебать ты урод, Тэхён, — выдыхает Хосок, но тянет руку к Чимину для скрепления пари. — Пиздец, — Чимин протягивает ладонь Хосоку. — Что за жизнь. Что за друзья. — Мы не друзья, Чима, — философски бурчит Тэхён, разбивая пари ребром ладони. — Мы ржавая банда. Только с ебучим огнемётом.

***

Уже в машине, в ревущем салоне Cadillac, Тэхён на секунду задумывается: «А ведь если бы не маман и эта вся заваруха с Cartier — где бы сейчас была наша банда?» Девять месяцев назад. Университет Корё. Сквозняк распахнул дверь аудитории, где студенты вяло конспектировали тему «Медиаграмотность». Секретарь стремительно влетела в кабинет, прерывая процесс с видом человека, которому либо прямо сейчас вручат премию, либо уволят к чёрту: — Ким Тэхён! Срочно к ректору! — выдала она, не моргнув. — Блядь, Тэ, что ты опять натворил? — пробурчал Чимин, развалившись в кресле. — Это ж Тэхён. Ему просто быть — уже преступление, — добавил Хосок, не отрывая взгляда от тетради. Тэхён закатил глаза, поднялся, отряхнул пиджак и молча направился за секретарём, размышляя на ходу, зачем он понадобился самому главному по башке. Кабинет ректора. Не успел он переступить порог и закрыть за собой дверь, как воздух в помещении ощутимо сгустился. Просторный кабинет с деревянными панелями, кожаным креслом у массивного стола и картиной с философским пейзажем выглядел вроде бы спокойно — но в этом спокойствии явно пряталась угроза. — Ким Тэхён, у нас с вами, мягко говоря, серьёзный небаланс. У вас прогулов по курсу «Социокультурные практики» хватит на кандидатскую по похуизму, — сразу пошёл в наступление ректор. Без приветствий — чистый академический апперкот. — Вы же понимаете, что я не специально, — мягко улыбнулся Тэхён. — Есть предложение. Один из наших спонсоров — человек влиятельный и… эстетически падкий — обратил внимание на вашу медийную персону. Он хочет с вами встретиться. За ужином. А вы, ненавязчиво напомните ему о его щедром намерении обновить компьютеры в аудиториях и стиральные машинки в общежитии. Взамен мы… забываем о ваших исчезновениях с пар. — То есть вы хотите, чтобы я стал приманкой на ужине с акулой? А в обмен — всего пара прогулов? — Тэхён достал жвачку и закинул её в рот. — Не пара. Семнадцать. И да, это… очень важный ужин. — Хорошо. Но с одним условием. — Говори... — Вы ведь в курсе, что я на факультете журналистики? Так вот — хочу студенческую газету. Полностью. В мои руки. Потому что сейчас она унылая, как учебник по латинскому. Читать невозможно, смотреть — тем более. У меня есть команда, — не дожидаясь ответа, продолжил Тэхён. — Пак Чимин — будущий графический дизайнер, у него в голове Adobe живёт. Хосок — медиакоммуникации, фотожурналистика. Один щелчок — и у нас будет обложка, за которую студенты будут драться. Дайте мне эту газету — и она станет не просто печаткой. Она будет влиять. На студентов. На спонсоров. На весь, мать его, универ. — Он упёрся руками в стол и глянул ректору прямо в глаза. — Если уж мы тут торгуемся, как на рынке — то это моё условие. Не газетёнка, а медиа-оружие. Целиком. В мои руки. Почему он так загнул? Ну, во-первых, начать практику, не дожидаясь окончания университета, — уже весомо. Во-вторых, хотелось втянуть своих ржавых друзей в общее дело, чтобы они тоже получили опыт в будущей профессии и не остались с одной теорией за плечами. К тому же: деньги от рекламы в газете идут в карман тем, кто над ней работает. А уж как это обернуть в свою пользу — он отлично понимал. Да и просто знал: ужин этот не закончится десертом. Всё шло к тому, что его девственная задница войдёт в курс валют. А если уж жертвовать телом ради университета — то по максимуму. Газета. Ресурсы. Свобода. Иначе пусть ректор сам идёт на сделку — и жопу свою прилагает к контракту, вместе с заявкой на стиралку. Может, и стиралки выбьет получше. — По рукам, — отчеканил ректор и протянул ладонь. Через несколько часов на айфон Тэхёна пришла смс — короткий пилик: «Ресторан La Vie en Rose, 20:00» — Мистер Х. Тэхён не удивился. Ни капли. Он прекрасно знал, что это за место. La Vie en Rose — святая обитель тех, кто покупает не еду, а влияние. Политики, звёзды, акулы медиа. Здесь собирались те, кто держал за яйца не только Сеул, но и полстраны. Стены — из стекла и света. Персонал скользил, как тени. Вино стоило дороже аренды лофта в Каннаме. Фраза «у нас всё занято» здесь не существовала — если твоя фамилия написана в книге клиентов золотыми буквами. Температура — идеальная. Свет — мягкий. Посуда — золотая. Пол — мрамор. Суета — пахнущая роскошью. Тэхён пришёл с опозданием. Намеренно. В приталенном чёрном Alexander McQueen. Рубашка — расстёгнута чуть ниже нормы, запястья — в цепочках. Волосы — уложены небрежно, как будто он только что проснулся и уже был шикарен. Но под всей этой маской он жутко боялся. Как перед допросом в комнате с шёлковыми простынями. Он сел в VIP-ложу. Откинулся. Сделал вид, что всё под контролем. А сам — кусал губу, скользя взглядом по мужчине напротив. Он ожидал увидеть старого хрыча. Однако, напротив сидел ухоженный, молодой, красивый человек в горчичном пиджаке и белой рубашке с жемчужными пуговицами. Его взгляд жёг. Улыбка — не доброжелательная, а опасная. Как у шахматиста, играющего чёрными и всегда выигрывающего. Стол ломился: устрицы, тартары, мраморная говядина, артишоки, сашими, икра, вино. На фоне — мягкий джаз. Разговор шёл гладко. Без грязи. Без пошлости. Только намёки, комплименты и вино. — Вы очень притягательны, мистер Ким. В жизни выглядите на миллиард, — Мистер Х прищурился. — Прямо как моя яхта. Только она не такая сексуальная. — Благодарю, — Тэхён улыбнулся и сделал вид, что его не проняло. — Вы правда талантливы, Тэхён. И дело не только во внешности — такие лица индустрия штампует пачками. У вас есть то, что невозможно сыграть: харизма, взгляд, подача, этот внутренний огонь чувствуется даже с обложки журнала, поэтому вы произвели на меня впечатление. Однако вживую от вас невозможно отвести глаз: цепляет всё — умение преподносить себя, хорошие манеры, само присутствие в пространстве и даже молчание. Сейчас понимаю — камера даже близко не передаёт того эффекта, который вы создаёте здесь. Такой талант нельзя оставлять без поддержки: его нужно развивать, показывать миру, давать ему расти, потому что из таких, как вы, получаются громкие имена, и их запоминают надолго. — Поддержка бывает разная, — Тэхён отпил вино, обвёл губу языком. — Кто-то влаживается деньгами, кто-то — лицом, кто-то — влиянием. Напомню: вы обещали господину ректору помощь с техникой. — Я человек слова. Раз ректор уже выполнил свою часть уговора, ничто не помешает мне осуществить свою, —улыбнулся Мистер Х. А потом, между делом, к столу подошёл официант с безупречной осанкой и положил ключ-карту от люкса. Аккуратно завернутую в салфетку с золотым тиснением отеля. Без слов, без лишних взглядов — словно для Тэхёна это такая же обыденность, как выпить кофе после пар. Минута паузы. — Тэхён, может, продолжим в более уединённой обстановке? У меня шикарный номер на семнадцатом этаже, с фантастическим видом на Сеул, — предложил Мистер Х с лёгкой непринуждённостью, которой обладают только люди, знающие себе цену, не придавая этому особого значения и воспринимая комфорт, тишину и приватность как само собой разумеющееся продолжение вечера. Тэхён опустил взгляд, разглядывая нити на скатерти. Губы скривились в лёгком оскале — от предсказуемости момента и внутреннего напряжения, сжавшего грудную клетку. Он взял бокал, сделал глоток вина — медленно, наслаждаясь вкусом: последний штрих ритуала перед прыжком с крыши. На языке — терпкость. В голове — ураган. — Ммм... Конечно, — кивнул он, не поднимая глаз. Поставил бокал обратно на стол, встал, расправил плечи и направился к лифту — с той самой уверенной походкой, от которой у других перехватывало дыхание. Он даже не обернулся — шёл так, словно именно он здесь главный. Тот, кто решает. Тот, кто ведёт. А в мыслях: «Ну всё, мать его, понеслась». Настоящее время. Общежитие университета Ёнсе. Вечер. Комната в полумраке. Где-то орёт сигналка, кто-то бьёт мяч об асфальт. Окно открыто. Воздух — плотный, как затяжка. Юнги сидит на подоконнике, курит. Чонгук швыряет рюкзак об стену, матерится, снимает кроссовки пинком. Весь на нервах, в поту, щёки раскрасневшиеся. — Он даже не попрощался, прикинь? — выпаливает Чонгук. — Просто развернулся и ушёл. Ни «пока», ни «на связи», ни «я тебя в рот ебал» — нихуя. — Кто бы сомневался. Он всегда так: сначала появляется — и всё вокруг замирает, — выдыхает дым Юнги. — А потом исчезает, оставляя после себя только запах дорогого парфюма и ощущение, что тебя использовали как фон. — Ты его хорошо знаешь? — спрашивает Чонгук. — Пару раз пересекались. На тусовках. Входил — как клип, выходил — как похмелье, — отвечает Юнги. — Бля... — Чонгук садится на пол, раскидывая ноги и опираясь спиной о шкаф. — А он, типа... всегда такой? — Такой — это как? — продолжает курить Юнги. — Блядский. Уверенный. Словно ему за это очки начисляют. У него эта... подача, сука. Даже не глянцевая — ядовитая. Говорит так, будто трахает тебя словами. А ты молчишь, потому что хочешь ещё. — Газету эту... его? — Юнги улыбается уголком губ, сигарета догорает. — Читал? — Первый раз про неё от тебя услышал. Весь универ, говоришь, читает? — Как утренний кофе. Хуёво идёт, но помогает проснуться. Тэхён не пишет — он, блядь, режет. Недавно разоблачил профессора, который годами продавал оценки за экзамены. До этого раскопал историю о студсовете, отмывавшем деньги через «благотворительные сборы». А ещё раньше — вытащил наружу доказательства унижений и домогательств к студенткам волейбольной команды вместе с фотками тренера. Одного теннисиста вообще разнёс в хлам за допинг. Тэхён умеет превращать чужие секреты в заголовки. Может сделать из тебя символ. А может — посмешище. Чонгук шумно выдыхает, пот с шеи на грудь стекает. Нервная энергия скапливается в кулаках. — Вот дерьмо... — Чонгук вскакивает, начинает метаться по комнате. — Мне нужно... мне нужно знать, что он обо мне думает. Что напишет. — У него, скорее всего, уже готова черновая. Ты — просто попал в объектив. Готовься, брат. — Если он напишет, что я тупой качок — я его найду. Я ему лично в лицо процитирую. — Чонгук показывает кулак и делает удар в воздух. — Ну всё, началось. — Юнги гасит бычок. Каждый грёбаный день до конца недели Юнги держался, как фронтовик под обстрелом. Просыпался сжав зубы — не от боли, от напряжения. Пил кофе как лекарство. Затягивался сигаретой не ради кайфа — ради тишины в голове. Потому что утро начиналось не с кофе. Утро начиналось с: — «Юнги, а у него серьга была на левом или правом ухе? Я не помню. Мне кажется, на левом — это ж, наверное, что-то значит?» Днём в библиотеке шёпотом: — «Ты видел, как он чёлку убирает? Он точно знает, как это сексуально. Это же приём, да? Он этим, блядь, на меня охотился и пытался соблазнить». Вечером в курилке: — «Ты слышал, какой у него голос низкий? Такой… как если бы вкрадчивость трахалась с угрозой». Юнги просто слушал, кивал и наблюдал, как Чонгук по-тихоньку сходил с ума от своего дерзкого краша. Только сигареты становились короче, а руки — едва заметно стали дрожать. Потом он перестал кивать. Потом — перестал смотреть. А потом стал выискивать глазами ближайший острый предмет, чтобы выпилить себе барабанные перепонки. Апогей был в среду. Три часа ночи. Тишина — как перед выстрелом. Юнги уже спал. Кровать вдруг прогибается — кто-то пинается рядом. Он открывает глаза. Чонгук. В спортивных шортах, с телефоном в руке, уже лежит сбоку, как будто так и надо. — Смотри. Вот он — в отражении. Видишь, как он на меня смотрит? Это не просто так. Он меня помнит. Он мне этот взгляд посылает. Вот как, блядь, он всё просчитал? Юнги молча перевернулся на другой бок и засопел. В душе — молитва. «Господи, дай мне сил. Или бей уже насмерть». К обеду в пятницу Юнги сдался. Столовая гудит. Обычный шум — ложки о тарелки, обрывки разговоров, чужой смех. Он ест лапшу, не глядя по сторонам. Напротив — Чонгук. Он ковыряет палочками в рисе, уставившись в окно. Плечи скованы, губы прикушены. — У него родинка на шее. Прямо под кадыком. Я раньше не замечал. И ещё он не моргает, когда говорит. Вот прям смотрит и давит. А вдруг он напишет обо мне хуету? Типа, что я агрессивный идиот? Я, сука, уже гуглил, как сбежать в монастырь. Без Wi-Fi. И без тебя. — Чонгук, брат, послушай внимательно. — Юнги отложил ложку. Уперся ладонями в стол. —Ты видел его два раза. Один из них — в раздевалке, и то вы хотели друг друга размазать по шкафу. Второй — на фотке. А ты сидишь тут как проклятый и считаешь его родинки! Чонгук смотрит. Моргает. Потом улыбается. — Зато теперь я знаю, что их две. Одна — на шее. Вторая — в мозгу. Моя. Юнги прикрывает лицо ладонью. Мысленно пишет предсмертную записку. Адресует её Тэхёну: «Забери этого долбоёба. Пока я его не сдал в ломбард». Вот и наступил субботний день. «Мускулы есть. А что глубже, Чонгук?» Рубрика «В фокусе» — тот, кого невозможно игнорировать в радиусе баскетбольной площадки: Чон Чонгук. Красавчик. Машина. Король бросков. Парень, от которого пульс уходит в колени — не только у противников, но и у половины болельщиков. Особенно когда он снимает майку. Вопрос только один: а что ещё? Потому что то, что снаружи, — красиво, спору нет. Даже слишком. Лицо — как у Аполлона: идеальное, но с угрюмостью Зевса. Тяжёлое, давящее выражение не даёт расслабиться — он не улыбается, не раскрывается собеседнику. Я бы даже сказал: у него встроен «антивирус» против контакта — он заранее выставляет защиту от любого, кто попробует подойти слишком близко. Аура гипнотическая, загадочная и не располагающая к себе. Фигура — закачаешься: плечи широкие, мощные, с чётко проступающими мышцами, бицепсы собранные и рельефные. Руки сильные, с уверенной пластикой каждого движения. Талия узкая, атлетичная, бёдра плотные, выстроенные под нагрузку и скорость. Ноги упругие, пружинящие, с той самой взрывной лёгкостью, когда кажется, что земля для него — просто точка опоры для следующего рывка. Он двигается резко и точно, без лишнего жеста, словно всё тело работает как единый механизм. Мяч ему поддаётся, команда слушается, публика скандирует его имя. Но он молчит. У меня сложилось чувство, что он боится делиться эмоциями и мыслями. Или слишком горд, чтобы уделять внимание журналисту, или просто считает это пустой тратой времени. На интервью не шёл. Отвечал коротко, обрывисто, смотрел голодным волком: любая попытка задать лишний вопрос сразу глохла на корню. Словно разговор — это не просто неудобство, а ловушка, из которой не выйти без потерь: каждый вопрос как шаг по тонкому льду, где одно неверное движение — и ты уже внизу, под тяжестью его молчания. И вот тут начинается проблема. Ты либо легенда, либо поза. Ты либо что-то говоришь этому миру, либо просто красиво потеешь в форме. А пока ты, Чонгук, — просто очень хороший фон для хайлайтов. Да, у тебя талант. Да, ты тащишь. Да, ты взрываешь трибуны. Но ты даже не пытаешься показать, что за этим всем кто-то есть. Человек. Характер. Мысль.Что угодно. А пока — только пресс, понурый взгляд и одна и та же фраза: «Мы выиграли». Неужели это всё, на что ты способен? Ты в центре внимания. Тебя обсуждают, тебя снимают, за тобой следят. Но ты — пустой файл. Или притворяешься? Если хочешь это опровергнуть — найди меня. Докажи. Скажи хоть что-то, что не звучит, как стенограмма с послематчевой пресс-конференции. У тебя есть шанс стать кем-то большим, чем просто красивая обложка — тем, кого слышат, чувствуют, кому подражают и кого запоминают. Не картинкой, к которой привыкают и пролистывают дальше, а историей, которая остаётся в голове даже тогда, когда победы уже стёрлись. Но, к чёрту, придётся для этого открыть рот.

Автор: Ким Тэхён.

Тэхён откидывается на спинку кресла и на пару секунд замирает, уставившись в потолок. Экран ноутбука гаснет, а в голове всё ещё крутятся строчки статьи — резкие формулировки, заголовки, цепляющие с первого взгляда. Работа готова. Очередной материал. Очередной фокус. И всё же что-то… не отпускает. Он прикрывает глаза, и сознание само соскальзывает в прошлое. Воспоминания всплывают без разрешения — резкие, живые, словно всё случилось всего час назад. Люксовый номер. Интерьер встретил чёрно-золотой гаммой, каждая деталь дышала деньгами: тяжёлые шторы в пол, дизайнерская мебель с идеально выверенными формами, приглушённый тёплый свет, полный мини-бар алкоголя. Воздух пах древесным парфюмом, кожей и чем-то сладким. Всё выглядело слишком идеально — ровно для демонстрации статуса. Всё это могло бы впечатлить в другой вечер, в другой ситуации. Тогда же Тэхён был настолько напряжён, что не обратил внимания на роскошь. Он прошёл к панорамным окнам. За стеклом ночной Сеул растворился в огнях — неоновые вывески, полосы фар, бесконечное движение машин и людей, которым было плевать на чужие сомнения. Ладонь машинально упёрлась в холодное стекло в попытке сохранить самообладание. Мозг работал на перегреве, лихорадочно выискивая «достойные» пути отступления: забыл выключить утюг, кошка окотилась, завтра зачёт, пятка болит, сифилис, внезапная аллергия на рыбу, боязнь высоты, экстренный звонок соседа снизу, сердечный приступ у троюродного дяди, обет целомудрия, о котором он «вспомнил» только сейчас. От осознания того, чем пахло продолжение вечера, его буквально подбрасывало изнутри. Мистер Х не торопился. Закрыл дверь на замок — щелчок прозвучал в тишине достаточно громко, напоминая выстрел прямо в висок, — и остановился за спиной Тэхёна. В отражении панорамного окна его силуэт выглядел по-настоящему хищно: расслабленная поза, руки в карманах, холодное терпение человека, привыкшего к покорности. Он наблюдал молча, выжидая момент, не давя напрямую — и именно это нервировало сильнее всего. Тэхён чувствовал его желание кожей. Оно оседало на плечах тяжестью, прессовало между лопаток, заставляло контролировать слова, жесты, движения, чтобы случайно не выдать внутренний тремор. Сердце билось слишком громко, мысли метались, а воздух в номере наполнился электричеством. — У тебя хорошая осанка, — лениво произнёс Мистер Х, подходя ближе. — Видно, что привык держать спину прямо. Даже когда пол вот-вот обвалится под ногами. Похвально. Не все умеют так красиво сохранять лицо на грани паники. Тэхён медленно выдохнул, не отводя взгляда от его отражения в стекле. — Я думал, меня позвали… на ужин. Позади послышался тихий смешок — короткий, довольный. — Ты и есть ужин, — легко бросил Мистер Х. — Не притворяйся, что ты этого не понял. Тэхён нервно сглотнул и всё-таки повернулся к нему. По позвоночнику сползла капля пота — от жара или от страха, он уже не знал. В груди неприятно кольнуло: слова Мистера Х прозвучали слишком спокойно для шутки и слишком жёстко для метафоры. Мистер Х смотрел на него прямо — без спешки, без суеты — и буквально излучал уверенность человека, привыкшего получать всё, что душе угодно. И всё же в этом взгляде мелькало что-то странное. Не голый голод. Не дешёвая похоть. Что-то мягче. То ли ласка. То ли нежность. То ли пугающая серьёзность. И именно это выбивало почву из-под ног сильнее всего. Если бы на него смотрели грубо — было бы проще. Можно злиться, защищаться, строить стену. А серые глаза изучали его осторожно, внимательно, смаковали каждую эмоцию, каждую микрореакцию, каждое изменение в самообладании. От такого внимания становилось тесно в собственной коже. — Знаете, вы совсем не похожи на мецената, — Тэхён склонил голову набок, перебирая пальцами овальные звенья собственного браслета. — Скорее на режиссёра, который слишком любит правильный фон. Вы ведь всё выстроили заранее, да? Ресторан, отдельная ложа, правильный свет, дорогое вино, шёлковые салфетки, номер с видом на ночной Сеул. Каждая деталь находится ровно там, где должна. Даже паузы между словами у вас выглядят отрепетированными. Он чуть прищурился. — Так что это? Финальная сцена? Или вы просто наслаждаетесь тем, как люди постепенно понимают, во что именно их втянули? Мистер Х тихо хмыкнул — без раздражения. Неторопливо взял бутылку «Романе-Конти», откупорил её с той привычной обыденностью человека, для которого подобные вещи давно стали нормой, и разлил вино по бокалам. Тёмно-рубиновая жидкость мягко качнулась в хрустале. — Сцены у меня всегда с интригой, — спокойно произнёс он, протягивая бокал Тэхёну. — Слишком скучно и совершенно безвкусно получать всё сразу. Куда интереснее наблюдать за человеком в тот момент, когда он перестаёт полностью контролировать ситуацию. Мистер Х сделал медленный глоток вина и едва заметно улыбнулся. — А тебе, Тэхён, нравится быть в фокусе. Не отрицай. Ты слишком хорошо осознаёшь, какое впечатление производишь на людей. И, если честно, сейчас ты выглядишь как человек, который одновременно хочет сбежать… и остаться, чтобы увидеть, чем всё закончится. Для Тэхёна услышанное прозвучало с двойным дном. Ещё дома он смирился с мыслью, что отдаёт себя как пешку — ради чего-то большего: шанса, влияния, газеты, которая перестанет быть галимой макулатурой и станет его будущим. Он принял правила этой шахматной игры. Хотя без боя сдаваться всё равно не собирался. И всё же, прокручивая в голове последние десять минут, Тэхён вдруг начал улавливать суть происходящего. Мистер Х подавал вино с уважением — не властно, а бережно. Держал дистанцию, выверенную до сантиметра. Не приближался, словно прекрасно понимал цену чужим границам. Не давил авторитетом, не позволял себе даже случайного прикосновения — только смотрел. Терпеливо и даже трепетно. Он явно не хотел разрушить момент резкостью. И это напрочь сбивало с толку. Потому что Тэхён готовился к давлению, к грязной прямолинейности, манипуляциям, к ощущению сделки. А вместо грубости Мистер Х почему-то обращался с ним так, словно выбор всё ещё оставался за ним. И тут его осенило. Здесь не было сделки. Ни условий, ни оговорок, ни фиксированной цены. И чем отчётливее Тэхён это осознавал, тем громче стучало в висках: всё оказалось абсолютно не так, как он себе представлял. Роли на шахматной доске распределялись иначе. Он — не жертва. Не инструмент. Не размен. Не тело за ресурсы. Он — личность с достоинством, с голосом, с правом выбора. А значит — пора делать ход: с силой, с дальновидностью, с осознанием своей позиции. Он мгновенно вписал в эту партию себя — в качестве равноправного партнёра. Поднял бокал. Стекло хищно блеснуло в полумраке. Взгляд зацепился за отражение — и в этом отражении он себе понравился. Спокойный. Собранный. Опасный. Неважно, кто будет сверху. Важно — кто выйдет победителем. И Тэхён знал: это будет он. — Тогда я предлагаю десерт, — улыбнулся он, подходя ближе к Мистеру Х. Сам протянул руку, коснулся ладонью его затылка и мягко притянул к себе. Они остались вдвоём. В роскошной тишине номера, где воздух сжимался от напряжения, а позиции — кто главный — менялись с каждой локацией. Нет, он не сдался тогда. Он просто понял правила игры раньше, чем их начали диктовать. А за полгода рядом с Мистером Х он адаптировался. Стал самоуверенным. Более острым. Бесстыдным. Готовым на риск. Дерзким до провокации. Нахальным до вызова. Наглым, как уличный кот, выживший во всех своих девяти жизнях. И опасно обаятельным — настолько, что это перестало быть слабостью. Это стало оружием. Какие это были отношения? Скрытые. Тэхён до сих пор не знал его имени. Ни настоящего, ни даже псевдонима. В интернете — пусто. Ни одной фотографии. Ни одного тега. Мистер Х будто существовал только для него. И, может быть, действительно — только тогда и существовал. Он исчез три месяца назад. Просто испарился. Словно кто-то вырезал эпизод из сериала — без титров, без объяснений, без финала. Оставил машину, квартиру в центре Сеула, шкатулку с бриллиантами и золотом, полезные связи и знакомства. И вместе с этим оставил в сердце пустоту. Тэхён пытался отрицать её наличие. Забивал это место статьями — цепкими, дерзкими, громкими, как пощёчина. Работал до ночи, цеплялся за дедлайны, за шум редакции, за постоянное движение, лишь бы не вариться наедине с мыслями. Он даже назвал свою новую колонку «В фокусе» — как однажды сказал Мистер Х: «Тебе нравится быть в фокусе». А теперь, глядя на фото капитана баскетбольной команды, Тэхён вдруг задаётся вопросом: интересно, а Чонгуку понравится быть в фокусе? Он потягивается, поднимая руки вверх. Суставы тихо хрустят. Из динамика айфона едва слышно играет старая джазовая композиция — из тех, что раньше он терпеть не мог, а теперь включает просто для фона. Это помогает думать. Телефон вибрирует. Чимин скидывает мем: огромный золотой трон посреди спортивной площадки, на нём сидит Тэхён в короне и меховой мантии, а снизу подпись: «Властелин текстов». Хосок — видео с кофе и голосовым сообщением: «Функционируй благодаря кофеину, сарказму и силе отрицания. Если перестанешь отвечать — победа автоматически засчитывается в мою пользу». Тэхён смеётся. И наконец отпускает мысли о прошлом. Работа ждёт. Жизнь бьёт ключом. И он, как всегда, в эпицентре. Общежитие университета Ёнсе. Чонгук сидит на кровати с телефоном в руках. Вены на шее напряжены, лицо — горит. Рядом — Юнги, жующий жвачку. — Юнги. Он написал, что я — пустой файл. Пустой, мать его, файл! Как будто я Google Doc без содержимого! — злится Чонгук. — Мда. Жёстко. Но звучит даже круто. Типа ты как чистый лист — можешь стать кем угодно. Поэтично, нет? — лениво тянет Юнги. — Он выставил меня тупым, пустоголовым идиотом с мячом в руках и херовым внутренним миром! И это, мать его, поэтично?! — кипит Чонгук, вскакивая с кровати. — Ладно, что делать будем? — зевает Юнги, наблюдая как мечится по комнате друг. — Найду этого ублюдка, схвачу за его дорогущий воротничок — и посмотрим, как он будет выдыхать вдохновение с фингалом под глазом. А потом пусть пишет вторую часть — «Как я выжил после интервью с Чонгуком». — Вот теперь я в деле. Беру попкорн. Поехали? — встаёт с кровати Юнги. — Пойду переоденусь в чёрное. Чтобы соответствовать своему новому амплуа — «эмоционально опустошённого агрессора». — скалится Чонгук. — Стой. Сегодня в Нацунивере дискарь. — Юнги хлопает друга по плечу. — И чё? Ты меня сейчас на самотерапию зовёшь, или что? — не понимает Чонгук. — А то, что Тэхён там будет. Сто процентов. Вот и словим его там. Пусть вся его глянцевая тусовка увидит, что бывает, когда трогаешь не того парня. — скалится Юнги. — О, это даже лучше, чем я думал. Публично, да? Отлично. — хмыкает Чонгук. — Сторис в Инсту сниму. — Снимай. Назови: «Пустой файл загружается». — довольно подмигивает Чонгук. Национальный университет. Сеул. Толпа дышит в спину. Бас рубит по рёбрам — не музыка, а полноценная драка со звуком. Свет моргает, как при эпилепсии, — режет глаза, поджигает нервы. Половина зала уже слепа, вторая — разгорячена и мокрая, как после жёсткой тренировки. Юнги пробивается сквозь этот мясной коктейль пота, феромонов и тащит Чонгука за шиворот: — Ну ты же хотел ему втащить? Вот тебе сцена. Вот он. Давай, Джон Уик. Чонгук молчит. Челюсть сжата так, что скулой можно орех колоть. Футболка впритык, на шее — пульс. Пальцы — в кулаки, ногти врезаются в ладонь. Он даже не моргает. Потому что сцена — а там они. Вся Глянцевая Троица. Чимин — в серебре и чокере, двигается так, словно трахает весь танцпол одним движением бедра. Он за аппаратурой, но не просто крутит биты — рвёт их, лупит по ним голыми руками, и каждый сэмпл отзывается в груди ударом молота по грудной клетке. Он и есть звук этой ночи. Грязный, вкусный, бесстыдный. Хосок танцует так, что сцена дребезжит под его ботинками — ещё немного, и пол проломится до самого центра Земли. Вокруг хаос: крики, вспышки света, руки, взлетающие вверх в такт музыке. А он — беспредел во плоти. Ритм на максималке. И между ними — Тэхён. Как Бог в центре иконостаса. Он не просто стоит. Он властвует. Тэхён — в полурасстёгнутой кожанке. На шее — цепи, разномастные, поблёскивающие в свете софитов. Чонгук в ту же секунду представляет, как наматывает их на кулак и резко тянет этого нахала на себя, стирая с чужого лица самодовольную, дерзкую ухмылку. На пальцах — кольца, на запястьях — браслеты, а светлая джинса обтягивает ноги так плотно, что по ней впору изучать анатомию. Волосы в беспорядке — словно кто-то зарывался в них перед выходом на сцену. Губы блестят вызывающе — явно не случайно, явно с расчётом провоцировать публику. И хочется их — не просто прикусить, а оставить след, чтобы знал, кому не следует дерзить. Говорит в микрофон наверняка что-то ядовитое — с прицелом на очередной скандальный заголовок, — но Чонгук не слышит ни слова. Ни. Одного. Стоит в толпе, плечами распирает чужие спины, а глаза намертво прибиты к сцене. Просто пялится. Как олень в свете фар, только вместо машины — вожделение. Юнги только и может выдавить истерический смешок, потому что никогда в жизни не видел Чонгука настолько заклиненным. Лицо — словно вырубили весь верхний мозг, оставив работать только нижний. Дыхание сбито, зрачки расширены. — Ну ты и попал, — цедит Юнги, косясь на него. — Только, ради бога, не сдохни прямо здесь. Я не собираюсь объяснять тренеру, почему капитан баскетбольной команды внезапно нашёл смысл жизни, по уши втрескался и словил инфаркт от журналиста в кожанке. Чонгук сглатывает, даже не моргая. — Он… — голос предательски дрожит. — Он, блядь, как выстрел в упор. Я вообще пошевелиться не могу. — Да, и, судя по твоему виду, пуля прошла навылет. У тебя дыра в груди размером с этот чёртов зал. Поздравляю, Чон Чонгук. Добро пожаловать в ад, — фыркает Юнги. И тут Тэхён смотрит. Прямо. На. Него. И это не просто взгляд. Это удочка с приманкой, на которую Чонгук уже клюнул. Это захват без шансов на побег. Это кляп и приговор одновременно.

Чонгука буквально вдавливает в пол. Он пришёл сюда с серьёзным настроем, готовый втащить этому пижону за статью и за каждую строчку. А теперь стоит посреди зала и, как полный псих, ловит себя на мысли, что уже колеблется не между «ударить или нет», а между поцелуем в щёку или сразу в губы. И от осознания этого хочется самому себе врезать по лбу. Цель появления растворяется под светом софитов, под невероятно красивыми глазами, под видом чужих блестящих губ и цепей на шее. В ушах шумит. Басы бьют прямо по рёбрам. Тело вибрирует от злости — дикой, вязкой, животной. Потому что все вокруг таращатся на Тэхёна. И Чонгука от этого выворачивает. А под злостью, глубже, где-то в животе, уже медленно разрастается кое-что гораздо хуже. Ревность. Тупая, иррациональная, совершенно необъяснимая ревность, на которую у него нет ни единого права. — Он, сука... — бросает Чонгук. — Не говори. Я вижу, — отзывается Юнги. — Ты уже мысленно с ним. И это даже без прелюдий. — Я всё равно его трахну. Либо в прямом смысле, либо в переносном. Не знаю, что случится первым, — мотает головой Чонгук. — Только не перепутай. Хотя с такой химией это, кажется, неизбежно, — ухмыляется Юнги. Взгляд у Тэхёна становится острым, как лезвие. Он подносит микрофон к губам. Что-то говорит, не отводя глаз от Чонгука. Слова теряются в рёве колонок. Губы двигаются — и медленно расплываются в хищной улыбке. Чонгук считывает между строк: «Смотрю, статья понравилась». В голове щёлкает — пошло оно всё. Он прёт вперёд. Локтями расчищает себе проход. Пробирается, как по спортзалу — жёстко, напористо. — Ну всё, понеслась душа в адреналиновую жопу, — бурчит Юнги, закатывая глаза. Чонгук останавливается у самого края сцены. Ни один не отводит взгляда. Тэхён стоит под прожектором, как под прицелом — только оружие здесь явно у него в руках. Полурасстёгнутая кожанка сползает с плеча, цепи вспыхивают в свете софитов, губы изгибаются не в приветствии — в откровенной провокации. Он смотрит на Чонгука так, словно перед ним не человек, а долгожданный соперник перед финальным матчем. В глазах — знакомое острое остекление, как в раздевалке. Только сейчас оно перемешано с азартом. Тэхён, ни на миг не разрывая зрительного контакта, наклоняется чуть ближе. Чёлка падает на глаза, цепи медленно соскальзывают с ключицы. Он подносит микрофон к губам и выдаёт спокойно, как будто между делом, но с такой подачей, что слышно даже в сердце: — Друзья… похоже, моя статья «В фокусе» пожаловала к нам в гости. Толпа взрывается. Аплодисменты, визги, кто-то орёт: «ДАААА!» Луч прожектора резко бьёт в лицо Чонгука. Он щурится, дёргает головой — но стоит. Никуда не уходит. И тут — рука. Тэхён тянет к нему ладонь. Ровно, уверенно, открыто. Не как помощь. Как приглашение. И Чонгук, сам не понимая почему, подаёт свою. Почти рефлекторно. Будто проверяет, на месте ли пульс. И в следующую секунду Тэхён одним движением рвёт его на себя. — Ебать... — только и успевает подумать Чонгук, прежде чем его затаскивают на сцену. Толпа ржёт, свистит, визжит. Чонгук в ахуе — стоит на сцене, в центре, рядом с этим исчадием ада в кожанке, но остаётся стальным. В голове: «Вот только не это. Только не живое интервью, мать его». Такой подставы он точно не ожидал, а слазить со сцены уже поздно. — Итак, знакомьтесь: Чон Чонгук собственной персоной. Баскетболист. Восходящая звезда. Пресс — как плита. Тэхён протягивает ему второй микрофон. Чонгук тяжело выдыхает. Пальцы смыкаются на рукояти — добровольно принимая ловушку. Всё. Шоу началось. — Ну что, Чонгук. Раз уж ты здесь, сыграем в быструю разминку. Только правила мои — я задаю, ты отвечаешь. Готов? — Тэхён оборачивается к толпе, затем снова к нему. — Давай. — Ууууу! — реагирует толпа. — Скажи честно: ты с этой челюстью родился или её специально вырезали под пресс-релиз? — Тэхён делает пару ленивых кругов вокруг него. — А ты с таким острым языком родился или на меня наточил? — выпаливает Чонгук. — Аааааа! — взрывается зал. — Говорят, ты на площадке — зверь. А вне её? Тоже кусаешься или просто бука? — Зависит от того, кто пытается сунуть руку в клетку, — пожимает плечами Чонгук. — Допустим — я. — Тогда удачи тебе, дрессировщик. Хохот, аплодисменты. Чимин уже хлопает, как на стендапе. — По слухам, у тебя с командой культ тела. Кто больше приседает — тот и главный. Это правда? — Нет. Кто лучше попадает — тот и главный. Но ты, я вижу, любишь по другим критериям судить. — Уууу, горячо! — гудит толпа. — На последних секундах прошлого матча ты кинул через двоих. На страхе или на эго? — Ни то, ни другое. Это было «либо я, либо никто». Страх мешает, эго мешает, а игра — дышит. Я просто дышал. — А кто тебя держит на плаву, когда всё валится? — Команда. И конечно пленительный журналист, который пишет дерзкие статьи. Хочется доказывать. — Ооооооооу! — взрывается зал снова. — Хорошо. Тогда по делу. Кто ты такой, Чонгук? Без цифр, формы, бросков. Есть что-то под этим панцирем? Или мы и правда смотрим на очередного парня с пустой головой и красивыми деталями? — Я — тот, кто выходит на поле каждый чёртов день. Не потому что так надо, не ради побед или кубков. А потому что не могу иначе. Когда я играю — я живу. Я кайфую. От боли в мышцах, от бешеного пульса, от падений и взлётов. Поэтому я не умею наполовину. Мне плевать на лайки, на овации, на взгляды. Я не играю ради публики — я играю, потому что иначе сдохну, потому что это — мой огонь, мой кислород, моя суть, — выпаливает Чонгук на одном дыхании в зал и возвращает взгляд на Тэхёна. — И если ты этого не понял... значит, ты плохо видишь, — голос дрожит на последнем слове. Зал замирает. Молчание. Все вслушиваются. — А если серьёзно… Чего ты хочешь дальше? Не в карьере — в жизни? — чуть смягчается Тэхёна. — Спокойствия. Найти того, кто не будет хотеть меня только в пульсе, в победах, в игре. А в тишине. Когда я просто… обычный. Сложный, злой, уставший. Настоящий. — Чонгук говорит не в зал — в глаза Тэхёну. — Ммм… — довольно тянет народ. — Значит, ты всё-таки не просто пресс и бросок? — А ты всё-таки не просто язва с микрофоном. Оба смеются. Толпа — аплодисменты, искренние. — Ну что ж, студгородок, вы всё слышали сами, — Тэхён обращается к залу. — Не знаю, изменил ли он ваше мнение, но моё — точно пошатнул. Иногда под панцирем — не просто мышцы. Иногда — броня, которую человек сам выковал, чтобы не развалиться. Судить легко. Понять — труднее. — Спасибо, что пришёл и не сбежал, — добавляет он, глядя на Чонгука. Чонгук кивает. Их взгляды пересекаются. — Чёрт, да он вообще красавчик, — шепчет кто-то в толпе. В зал, будто по команде, возвращается бит. Толпа, как зверь, встряхивается и погружается обратно в танец. Студенты двигаются с новой силой — но теперь с новым баскетболистом в голове. Свет гаснет с прожекторов, музыка накрывает, как волна, и уже кажется, что ничего особенного не случилось. Просто вечер. Просто сцена. Просто парень — Чон Чонгук. — Чего? — бросает Тэхён, когда Чонгук внезапно хватает его за запястье. Чонгук не говорит. Он тянет его. Через толпу, через вспотевшие спины, сквозь дым-машину, под вспышки телефонов. Люди отступают. Чонгук своей уверенностью расталкивает гущу танцпола, как ледокол айсберг. — Эй, вы куда? — кричит Хосок, подскакивая на ходу. Он пристраивается следом, на автомате. Чимин бросает на них взгляд со сцены, поднимает брови, но остаётся. Его бит держит этот зал. Юнги, с другого края зала, схватывает сцену на лету. Он видит руку Чонгука на запястье Тэхёна. Видит, как Хосок вприпрыжку догоняет. Он швыряет свой пластиковый стакан в сторону — и ломится за ними. Чонгук тянет Тэхёна к выходу. Дверь за их спинами с грохотом захлопывается от сквозняка, а он продолжает волочить его вглубь тёмного коридора, не давая ни секунды на раздумья. Коридор сырой, узкий, стены дышат холодом. Воздух густой, натянутый, как струна перед срывом. Их шаги гулко отдаются под ногами. Тэхён упирается, дёргает рукой, пытаясь вырвать запястье, однако Чонгук не отпускает — прёт дальше. Шум дискотеки, вспышки света, рёв толпы — всё остаётся позади. Чонгук наконец тормозит, резко разворачивается. Он на пределе. Глаза горят. Челюсть ходуном. Рука Тэхёна остаётся в тисках, но его лицо не выражает страха. Он смотрит на Чонгука с таким же хладнокровием, с каким управляет толпой. В этот момент коридор становится ареной. — Ты вообще ебанутый? — выпаливает Чонгук. — Это что было, блядь? — Интерактив. Хайп. Тебе что, свет не понравился? Надо было губы надуть, как в раздевалке, — юрничает Тэхён, всё-таки вырывая запястье из железной хватки. — Ты меня подставил, ублюдок. — Чонгук дышит тяжело, руки в кулаки. — Я вообще не собирался на сцену. — А выглядел так, будто всю жизнь этого ждал. — Тэхён подходит ближе, как хищник. — Камеры, крики, ты весь такой "пришёл доказать, что не пустой качок". Не гони, Чонгук, тебе понравилось. Между ними искрит, как между оголёнными проводами. — Ты слишком много себе позволяешь, — злится Чонгук. — А ты — слишком мало. — Улыбка Тэхёна — скальпель. — С таким лицом, телом и злостью ты мог бы быть легендой. А вместо этого носишься с баскетболом, как будто он тебе вены режет. Спроси себя — ты кого трахнуть пытаешься этим напором? Себя? Команду? Или, может, меня? Пауза. В глазах Чонгука темнеет. — Ещё слово — и я тебя... — Попробуй. Я хоть узнаю, на что ты реально способен, кроме понтов. Расстояние между ними сгорает. Они не касаются. Напряжение — физическое. Электрическое. Воздух начал плавиться. Тэхён наклоняется ближе: — Сделай что-то вне шаблона. Что-то дикое. Не как игрок. Как зверь. Сделай это. Или исчезни. Чон Чонгук. И всё. Кончилась игра в слова. Чонгук даже не моргнул. Просто шаг — короткий, быстрый. Его ладони врезаются в талию Тэхёна, хватают как на бросок, и в следующую секунду грохот спины об бетон, глухой стон Тэхёна — и тут же... Поцелуй. Не осторожный. Не романтичный. А хищный. Жадный. С нажимом, пробивающим каждый барьер между ними. Поцелуй, от которого у Тэхёна выбивается весь воздух из лёгких. Такой, что в груди что-то хлопает — или это от удара о стену? Он рефлекторно, судорожно, хватается за футболку Чонгука, пытаясь удержаться в реальности. Колени подгибаются. От жара, от ярости, от неудобного возбуждения, которое, похоже, давно копилось где-то на дне и теперь вырвалось наружу. А ещё — потому что Чонгук в раздевалке и вне её — одно и то же. Только вторая версия страшнее, наглее и куда глубже. Поцелуй затягивается на пару секунд — долгих, пропитанных желанием и злостью. А потом — тишина. Только их дыхание. Только пальцы, всё ещё сжимающие друг друга. — Достаточно не по шаблону? — шепчет Чонгук, отстраняясь на долю сантиметра, прямо в губы напротив. Тэхён — молчит. Только смотрит. Глаза в глаза. Его взгляд то дерзкий, то растерянный. Границы внутри него — сгорели. Но он ещё держится. Вдыхает шумно, кислорода явно не хватает, и сбрасывает с себя остатки шока: — Ты охуел? — голос срывается. — Я не это имел в виду. — А я думаю, ты как раз на это и нарывался, — улыбается Чонгук. Тэхён дёргается, хочет оттолкнуть, только руки не слушаются. Пальцы всё ещё крепко вцеплены в футболку Чонгука. — Ты вообще нормальный? — Ты хотел безумия. Получил. Теперь в фокусе — ТЫ. — Чонгук опирается лбом в стену рядом с ухом Тэхёна, говорит шёпотом. — И не ври, что тебе не зашло. Тэхён сглатывает. Челюсть напрягается. Он кладёт подбородок Чонгуку на плечо. — Ты думаешь, я впечатлился? — Нет. Думаю, ты загорелся. И теперь, если не будешь осторожен, сгоришь. Коридор наполняется стуком быстрых шагов. Первым из-за угла вылетает Юнги, за ним — Хосок. Оба резко тормозят, явно ожидая застать драку. Или труп. А вместо этого — два идиота у стены, дышащие друг другу в лицо так, словно им впадлу делить кислород. — Всё-таки трахнулись? — Юнги оглядывает сцену и поднимает брови. — Я же говорил, если оставить их одних, кто-то кого-то в стену впечатает, — хохочет Хосок и хлопает Юнги по плечу. Тэхён отталкивает Чонгука и тут же отстраняется, лицо — каменное, уши красные. — Закрой рот, Хосок. — Не-а, поздно, брат. У меня этот момент уже в сетчатке сохранился. Чонгук проводит ладонью по лицу, пытаясь стереть с кожи остатки жара — и хоть немного прийти в себя. — Чонгук, у тебя на лице написано: «я-всё-ещё-чувствую-его-губы», — фыркает Юнги, косясь на раскрасневшегося Чонгука. — Подправь маску брутального, а то трещит по швам. — А у тебя на лице «я-хочу-умереть-от-чужой-любви», — огрызается Чонгук. — Я, в отличие от тебя, не в эфире поцелуев с нагибатором, — парирует Юнги. — Я не нагибатор, — вскидывает подбородок Тэхён. — О, то есть ты уже в другом статусе? Можно нажать на повтор? — прищуривается Хосок. — Сдохни, Хосок. — Тэхён пихает его рукой по затылку. — Объясни уже: чего ты, блядь, хотел добиться этой статьёй? — Чонгук не отводит взгляда от Тэхёна. — Ты же понимаешь, что если бы не выиграл межвузовский турнир, в эту статью ты бы не попал. Ну а раз попал — я хотел, чтобы ты показал, кто ты на самом деле, — парирует Тэхён. — Показал? Может, начнём заново? Без статьи. Просто ты и я? — предлагает Чонгук. — Слишком просто, — шепчет Тэхён. — Но звучит охуенно. — Я вас обожаю, у меня от вас уже сахар в ушах, — фыркает Юнги. — Пошли, Хосок, там дискарь ждёт. Оставим голубков переваривать химию. — Эй, вы там не переплавьтесь в лаву! Нам ещё фотки выкладывать! — улыбается Хосок, разворачиваясь. Тэхён хватает Чонгука за запястье — резко, без предупреждения, с нажимом, от которого кровь вскипает в жилах. Пальцы холодные, цепкие. Терпения на лишние разговоры у него нет. Чонгук даже не успевает спросить, что происходит — его просто волочат вперёд, через коридоры университета, хранящие память о интервью и жарком поцелуе. — Эй, ты куда? — бурчит он, без сопротивления. — За мной, — отрезает Тэхён. Ни объяснений, ни пауз. Только топот, глухо отдающийся эхом по всему зданию. Они выскакивают на парковку, где в лунном свете блестит серебристый Cadillac Escalade — массивный, хищный, словно только что сошедший с рекламного ролика, пропитанного роскошью и самоуверенностью. Не машина, а заявление: «Я в этом городе — король». — Это что, твоя тачка? — выдыхает Чонгук, останавливаясь как вкопанный. — У студента? Тэхён открывает водительскую дверь и запрыгивает внутрь. Движения точные, резкие, быстрые. Чонгук, всё ещё ошарашенный, обходит Escalade и плюхается на пассажирское сиденье, с силой захлопывая дверь, машина едва заметно содрогается. — Надеюсь, подушки безопасности работают, — бурчит он. А Тэхён уже проворачивает ключ зажигания. Двигатель отзывается глухим рёвом — низким, хищным. Панель вспыхивает мягким светом, фары рассекают ночь, а салон заполняет музыка — тяжёлая, пульсирующая, идеально попадающая в ритм мотора, злости, желания и чистого безумия. Чонгук замечает на приборной панели журнал. На обложке — сам Тэхён. Наклон головы, кольца на пальцах, взгляд на миллионы. Под заголовком: «Лицо нового поколения. Cartier». — Блядь… Это ж твоё лицо на всех билбордах по городу! — Чонгук хлопает глазами. — Вот это да… — Пристегнись, красавчик, — бросает мрачно Тэхён. — Я вожу как псих. Чонгук, всё ещё охреневший, защёлкивает ремень и, глядя на обложку журнала, цедит: — Ну охуеть. Я, значит, ломаюсь, как девочка на первом свидании, а ты, оказывается, лицо Cartier. Мог бы хоть намекнуть, что ты не просто местная язва. — А ты мог бы не вести себя, как персонаж из рекламы дезодоранта. Тогда и сказал бы, — усмехается Тэхён. — А я думал, ты журналист. — А я думал, ты тупо симпатичный качок, и твои яйца дрожат при встречном ветре. Видишь, как мы друг друга недооценили. Машина срывается с места, шины визжат, как и студенческий чат после их стендапа. Улицы несутся мимо, неон заливает салон вспышками света. — Слушай, — Чонгук поворачивается к нему. — Ты вообще кто, блядь? Модель? Студент? Или тебе просто стало скучно, и ты решил прокачать мне самооценку через публичный шейминг? Тэхён медленно переводит на него взгляд. Глаза горят ярко, опасно — как фары в темноте перед резким поворотом. — Я тот, кто наконец вытащил из тебя всю воду наружу, — спокойно чеканит он. — Снял всю броню идеального капитана. И знаешь что? Мне понравилось то, что оказалось внутри. Чонгук коротко усмехается, проводя языком по губе. — Ага. Особенно момент, когда вода закипела. Признайся, ты кайфанул, когда я впечатал тебя в стену? — Я кайфую, когда меня что-то выбивает из колеи, — роняет Тэхён. — А ты, Чонгук, ты не просто выбил. Ты, мать его, перевернул весь мой маршрут. Они останавливаются у перекрёстка. Светофор — красный. Оба молчат. Чонгук наклоняется ближе: — Если ты хотел экшн, адреналин и сюжет для новой статьи — поздравляю, получил. — Не статью, — тихо говорит Тэхён. — Историю. И, может, наконец, не про себя. Зелёный. Cadillac снова рвётся вперёд. Спустя пять минут они буквально вваливаются в таунхаус — дверь с грохотом распахивается, словно за ними гнались черти, и тут же захлопывается с оглушительным треском, отрезая всё, что осталось снаружи. Тэхён не даёт ни секунды на вдох — ни слова, ни намёка на экскурсию. В холле приглушённый свет, мраморный пол, от потолка до пола — зеркальная стена, отражающая их в искажённой вспышке желания. Чонгук немного успевает оглядеться: ширина пространства, лаконичные формы, аромат дорогих духов — и тут же Тэхён швыряет его в эту самую зеркальную панель. Звук — глухой, стекло едва поддаётся, но выдерживает. Ладони раскинуты, припечатаны к панели, грудь тяжело вздымается. В зеркале — он сам: растрёпанный, взъерошенный, с глазами, полными всепоглощающей страсти.

Тэхён прижимается сзади вплотную: одной рукой упирается над плечом, другой уже цепляется за его пояс. От него пахнет Christian Dior — смесью тлеющих углей, сладких восточных специй, цветков лаванды и чего-то животного. Он тянет Чонгука за подбородок, заставляя смотреть в отражение: — Смотри на нас. Вот как выглядит наше безумие. Чонгук хмыкает, разворачивается, перехватывает Тэхёна за талию и тащит вглубь дома. Тэхён подаётся навстречу без сопротивления. Губы скользят по губам, зубы царапают кожу, горячее дыхание, вызывает покалывание в кончиках пальцев. Они движутся сквозь пространство, как два столкнувшихся шторма — порывисто, рвано, хаотично. Тела то сцепляются вплотную, то отрываются друг от друга на долю секунды, чтобы снова сомкнуться с яростью и голодом. Ни один не уступает. Всё — на импульсе, на чистом инстинкте. Тэхён прилипает губами к его шее, ладонью хватает за футболку и сдёргивает её так, что ткань трещит по швам. — Ты совсем дикий? — улыбается Чонгук, упиваясь нетерпеливостью и сам снимает с плеч Тэхёна кожанку. — Я дико жажду тебя, — рычит Тэхён и тянет его за ремень джинсов дальше по коридору. Следующая остановка — угол у лестницы. Здесь Чонгук берёт реванш: резко прижимает Тэхёна к стене, губы цепляются в его рот, как в кислород. Они почти не дышат — только рычат, стонут, сбивают друг другу ритм. Руки срывают кожаные ремни, расстёгивают джинсы, шарят под тканью, исследуют. Чонгук стягивает с него рубашку и впивается поцелуем в шею так жадно, что Тэхён едва не теряет сознание, хватаясь руками за воздух, как утопающий. — Чёрт… — шипит он. Где-то по пути скидываются кроссовки и джинсы, шлёпаются на пол. Тэхён прижимается всем телом, язык чертит дорожку вдоль ключицы, зубы легонько впиваются — не больно, но чтобы Чонгук помнил. Руки Чонгука не знают покоя — сжимают, держат, гладят, пытаются впитать тепло, алчно, до дрожи. Он запрокидывает голову, когда Тэхён касается его живота, а потом срывается в полустон, полусмех — это сильное желание. Громкое, в каждом вздохе. Свет ночного города за окнами дрожит, рассыпается бликами по мебели, по коже, по стенам. Всё — размывается. Есть только влажность губ, биение сердец, ритм тел, сплетённых в одно целое. Они падают на стол в столовой — глухой грохот, по полу катятся свечи, бумаги, какой-то телефон. К чёрту всё. Они — горячие, липкие от возбуждения, пальцы роются в волосах, ногти оставляют метки на спинах, но этого мало. — Сегодня я нагибатор, — хрипит Тэхён, скользя губами по мощной шее, оставляя мокрые следы на светлой коже. Он цепляет пальцами нижнее бельё Чонгука и тянет вниз, освобождая каменное возбуждение. Хватает за пятки, разводит колени в стороны и хищно оглядывает рельефное тело перед собой. Под кожей играют мускулы, плечи широкие, грудь плотная, выточена тренировками. Пресс — прорисованный, как навигация к запретному. Бёдра мощные, ноги — как у бегуна, у которого все дороги ведут к постели. Чонгук не просто обнажён — он снаряжён, как оружие массового поражения. Тэхён опускает взгляд — и чуть прикусывает губу. Перед ним красуется не просто член, а произведение вожделения и соблазна: крупный, подрагивающий от напряжения, как угроза и обещание одновременно. Гладкий, налитый, роскошный. — Не тормози, Тэхён, — шепчет Чонгук. — Тш-ш, дай насладиться моей властью, — бросает сквозь зубы Тэхён. — Ты охренел? — злится Чонгук, не в силах сдерживать огонь и желание внутри. Он резко отталкивается от стола, хватает ладонью цепи, всё ещё свисающие с шеи Тэхёна, тянет его к себе, цепляется пальцами за затылок и притягивает ближе — это последняя точка контроля в Чонгуке. Горячее дыхание обжигает мочку уха, и Тэхён едва сдерживает стон. Чонгук не терпит. Он срывает с него бельё. Отстраняется. Обнажённое тело напротив — воплощение греха: каждый изгиб зовёт прикосновением. Спина — как крылья, готовые к полёту. Грудь вздымается ритмично, как барабанный бой перед атакой. От пресса хочется откусить кусок, а за бёдра — держаться, чтобы не утонуть. Взгляд падает вниз — и зрачки расширяются. Этот охуенно красивый член — массивный, твёрдый, с венами — пульсирует от желания. Никакой скромности — только гордость. И Чонгук точно слышит, как он говорит: «Ну давай, приручи меня». И Чонгук не просто хочет — он жаждет. Тэхён завлекает его в поцелуй, ласкает губами, мягко прикусывает нижнюю губу и получает в ответ сладкий стон. Не отрываясь от горячих губ, Тэхён скользит рукой под стекло, нащупывает флакон в полке стола, щёлкает крышкой, выливает себе на пальцы, прижимает колени Чонгука к груди и медленно кружит по входу. Нажимает сильнее, проскальзывает внутрь на целую фалангу и сразу прокручивает палец. Чонгук стонет, хватается за край стеклянного стола — пальцы белеют от напряжения, дыхание рвётся, спина выгибается дугой, как от удара током. Он держится из последних сил, но всё внутри уже горит и рушится. А Тэхён продолжает: двигает пальцем внутри, то вынимая, то вонзая до основания. — Когда в последний раз трахался? — хрипло спрашивает Тэхён, пытаясь втиснуть в узкий проход уже два смазанных пальца. — Никогда, — тихо отвечает Чонгук и сжимает зубы; глаза зажмурены, дыхание сбито, весь он в напряжении, как натянутый канат. Тэхён замирает на секунду. Затем заливается смехом — низким, как рычание. — Ах вот как, — тянет он с наслаждением, облизав губу. — Значит, я у тебя первый? — Да чтоб тебя ад разорвал, — огрызается Чонгук, цепляется кулаком в цепи на шее Тэхёна, смотрит ему в глаза, набирает в лёгкие воздух и сознательно подаётся бёдрами навстречу, насаживаясь на длинные пальцы полностью. — Значит, не просто втащить пришёл… а отдаться? Мне? — Тэхён склоняется ближе, так, что нос касается щеки Чонгука. — Сука, даже не знаешь, во что влез. Он проводит языком по уху, прокручивает пальцы внутри и добавляет: — Ну держись, второкурсник. Теперь ты мой проект. А я не люблю незавершённые дела. Чонгук стонет — глухо, грязно, из самой диафрагмы. Снова берётся за край стола так, что ногти впиваются в стекло. Мышцы на руках напряжены до судорог, всё тело пылает, покрывается дрожью. Спина выгибается, как натянутая струна, бёдра подаются назад и вперёд — инстинктивно, животно. Он сгорает — не от боли, а от кайфа, который разносит его по частям. В голове пусто — только гул и удары сердца, где-то в горле. Тэхён отстраняется и склоняется над членом Чонгука. Сначала обхватывает головку губами, ласкает уретру, а затем медленно насаживается до основания, пропуская ствол глубоко в горло — и повторяет манипуляции. Он внимательно изучает лицо Чонгука, каждую судорожную эмоцию. И да, он блаженствует и тащиться от того, как быстро рушится эта грубая, колючая бравада. — Сука, блядь… — выпаливает Чонгук, когда в его задницу протискиваются уже три пальца, а такие возбуждающие ласки члена выбивают последние мысли из головы. Тэхён отстраняется, нависает сверху. — Ты рычишь, будто злой зверь, — шепчет, прикусывая край его челюсти. — А внутри — просто мальчик, который впервые пускает кого-то глубже, чем пальцы в чат. Чонгук буквально падает в бездну возбуждения, и только этот бархатный голос удерживает его на поверхности. Тэхён продолжает движения пальцами внутри, входит и выходит, мучает. — Думал, придёшь меня бить, а ты пришёл сдаться. — Он улыбается нагло, дерзко, гладит грудь Чонгука ладонью, а потом без предупреждения сжимает сосок между пальцами. — Проблема в том, что я не умею играть в нежность. Я раздеваю до нервов. — Делай что хочешь, — гневно вырывается у Чонгука. — Но молчи, блядь. Тэхён усмехается, как хищник, получивший добро на охоту. — Ну, если ты сам просишь… — и он разворачивает Чонгука, пригибая к столу. — Запомни, брутальный мальчик, — шепчет Тэхён ему в ухо. — Первый раз не бывает лёгким. Но, сука, со мной он будет легендой. Чонгук нервно выдыхает, когда чувствует горячие и жадные губы на своём загривке, позвоночнике, рёбрах. Эти губы спускаются ниже, обжигают дыханием ягодицы, засасывают кожу и оставляют яркий засос. — Ты чертовски опасный, — шипит Чонгук, ощущая грудной клеткой холодную поверхность стола. — А ты чертовски охуенный. И мне нравится, как ты сдаёшься мне, — чеканит Тэхён, прокладывая поцелуи вдоль лопаток. Тэхён больше не может терпеть — он вынимает влажные пальцы, добавляет смазки на ладонь, обхватывает свой член, несколько раз двигает рукой по всей длине ствола. Возбуждение на пике. Он тянет бёдра Чонгука на себя, приставляет головку к входу и резко толкается внутрь до середины. Чонгук сдерживает крик. Его грудь — сдавлена, дыхание — резкое и поверхностное, тело напряжено. У обоих перехватывает дыхание. — Ебать тебя в рупор, какой же ты узкий… — Тэхён не двигается глубже. Мышцы Чонгука сжимают его член, как петля, готовая сомкнуться. Он склоняется над ним, обжигает дыханием, отвлекает поцелуями — неторопливыми, тягучими, словно горячий мёд. Сначала по спине, вдоль позвоночника, медленно спускаясь, отсчитывая каждую выпуклость. Затем — к загривку, туда, где кожа особенно чувствительна, где волосы влажные от пота. Он прикусывает, ласкает, шепчет: — Ты мой. Целиком. Такой сладкий. Такой тесный. Такой невероятный. Я никогда не трахал девственника. И, чёрт возьми, это сносит мне крышу. Рёбра Чонгука становятся клавишами пианино — Тэхён водит по ним языком, оставляя мокрый след. Останавливается на каждом, и высекает из тела мелодию. Чонгук тихонько стонет, дёргается, вздрагивает, сжимается, не зная, куда деться — потому что Тэхён убивает боль своими ласками и вниманием. Переводит всё в удовольствие. Играет с ним, как с инструментом, настраивает под себя — точно, чувствительно, властно. А сам Тэхён с каждым поцелуем всё глубже утопает в этом теле, в этой реакции, в этой власти. Он не просто отвлекает — гипнотизирует, убаюкивает перед бурей. И в какой-то момент уже сам не понимает, кому нужнее эти прикосновения — Чонгуку или ему. Спустя несколько долгих секунд Чонгук наконец расслабляет мышцы и позволяет ему двигаться. Тэхён медленно отстраняется бёдрами назад, а потом толкается снова внутрь. Несколько раз повторяет движение — и насаживает Чонгука до упора. Затем не спеша набирает темп и через некоторое время срывается в динамичный ритм. Стол скрипит в такт толчкам, как барабан перед казнью, а в паху у Чонгука всё горит — от стимуляции простаты. Он подаётся бёдрами, насаживается сам, стонет, всхлипывает, извивается. Спустя несколько минут Тэхён резко выходит полностью, переворачивает Чонгука на спину, разводит его ноги, хватает за бедро, притягивает ближе к себе, направляет свой член — и снова входит. Движения ускоряются, он меняет угол проникновения. Чонгук упирается спиной в поверхность стола, пытаясь удержать себя на месте. Взгляд Тэхёна цепляется за его лицо и всё становится ясным — они оба на грани. Он, как бешеный, набирает темп, почти выходит и вгоняет снова — с громкими, пошлыми ударами яиц о задницу. Чонгук стонет, рычит, подаётся бёдрами навстречу. В этот момент Тэхён накрывает горячей ладонью его член, сжимает пальцы вокруг ствола и двигает рукой вверх-вниз в такт своим толчкам. Всего несколько рывков — и Чонгук покрывается мурашками, выгибается в спине, откидывает голову, открывает рот в немом стоне, вздрагивает и пульсирует вокруг члена Тэхёна, изливаясь жемчужными каплями в его кулак и себе на живот. Тэхён делает несколько фрикций, останавливается на особенно глубоком толчке — и выстреливает спермой внутрь. Тишина. Минута. Две. — Тэхён, я, наверное, без ума от тебя… Я злюсь, теряюсь, не могу нормально дышать рядом с тобой… Моё сердце замирает каждый раз, когда я вижу тебя. Интересно, это заразно? Потому что я абсолютно, эгоистично не против, если ты тоже окажешься заражён мной, — едва слышно произносит Чонгук, зажмурившись, наивно веря, что если не смотреть в лицо напротив — значит не будет так страшно. Словно признание останется просто в воздухе и не станет реальностью. На самом деле он боится открыть глаза и обнаружить в ответ насмешку, равнодушие или тишину. Тэхёна пробирает до мурашек от дрожащего голоса Чонгука и этой обезоруживающей искренности. Без игры. Без привычной защиты. Без бравады, за которой обычно прячутся люди, когда им неудобно быть настоящими. И именно поэтому слова Чонгука бьют так сильно — не в слух, не в разум, а куда-то глубже, под рёбра, туда, где Тэхён давно привык держать всё под замком. Внутри что-то резко щёлкает — он чувствует это почти физически, как сдвигается невидимый механизм. Дыра, до этого гудевшая чернотой, вдруг перестаёт быть пустотой. Не исчезает полностью — нет. Скорее заполняется чем-то тёплым, тяжёлым и живым. В неё просачиваются горячее дыхание, чужая уязвимость и честность — и это уже невозможно игнорировать. Он мягко цепляется пальцами за затылок Чонгука, притягивает ближе. Их лбы соприкасаются. — Открой глаза, — приказывает Тэхён. Чонгук подчиняется. Глаза распахиваются — полные страха и растерянной откровенности — и натыкаются на пронзительный взгляд напротив. На секунду Чонгук тушуется: кажется, Тэхён смотрит прямо внутрь него, раздевает до самых костей, читает мысли. Не телом — сердцем. Тэхён не отвечает словами. Он целует — долго, медленно, с той осторожной глубиной, от которой у Чонгука шумит в голове. В этом поцелуе нет насмешки, нет провокации, нет игры на публику. Только чувство — горячее и оглушающе правдивое. Этим поцелуем Тэхён пишет, прямо ему под кожу: ты — мой фокус. Мой чёртов Брутальный Мальчик. Мой целиком. Он вкладывает в него всё, что пока не произнесено вслух: ответ на признание, благодарность за эту пугающую бесхитростность, за доверие, за дрожащий голос, пробивший брешь в его броне. И где-то между столкновением дыханий, между тихо сбитым ритмом сердец и пальцами, сжимающими кожу, Тэхён осознаёт: некоторые вещи рождаются раньше букв. А слова — догоняют чуства позже. И пусть ночь молчит, но каждый сантиметр этого дома будет помнить, как пахло их безумием. Спустя несколько дней. Троица направляется к баскетбольному полю университета Ёнсе. Асфальт горячий, воздух — электрический, будто в него вдули злость и феромоны. — Мне чё-то сыкотно, — бурчит Чимин, поправляя рубашку и косясь на поле. — Я ж говорю — трус, — фыркает Хосок. — Чима, собери яйца в кулак и напомни себе, что ты у нас — секс в баночке, — отвечает Тэхён, приглаживая ворот его приталенного пиджака. — Ага, в ржавой банке из-под шпрот, — кривится Чимин и оглядывается через плечо, выискивая пути к побегу. — Брось, тебе идёт рыжий. Ты теперь как Angry Bird, — усмехается Хосок, закручивая на пальце свой чёртов браслет. На поле тренировка в самом разгаре. Однако, заметив медийщиков, тренер сразу рявкает: — Перерыв! Пять минут! Вся баскетбольная команда, мокрая как после дождя, плетётся к скамейке. И тут взгляд за взглядом цепляется за троих. Кто-то выкрикивает: — Глянцевая Троица! И тут же раздаётся свист, смешки, подначки. — Эй, кто пустил моделей на тренировку? У нас тут вообще-то спорт! — О, пресса подъехала! Прячьте личную жизнь! — Чонгук, улыбнись, тебя сейчас в журнал засунут! — Тэхён, только не пиши потом, что мы тут все безнадёжные! — Хосок, прикрой пресс, а то половина команды сейчас забудет, как мяч держать! — гаркает тренер. — Автографы давать будете или сразу готовиться к порке? Все смотрят в одну точку: на Тэхёна, Чимина и Хосока. Чонгук проводит рукой по лицу и сдерживает нервный смешок. В голове, словно молния, проносится: «Господи, да у меня не команда, а стая павлинов. Тупых, самодовольных, экзотических павлинов на стероидах. Эго — на потолке, мозги — в отпуске.» Тэхён щурится. Взгляд скользит по трибуне, как лазер прицела. — Цыц, — бросает он коротко. И поле, где только что бурлило, затихает. Пластмассовая бутылка катится в тишине. Он пихает Чимина в сторону Юнги, как боеголовку к цели — вперёд, к любви. — Иди, тигр. Это твой Олимп. Чимин идёт. Сердце — в пятках, душа — на ладони. А Тэхён тем временем шагает к своему брутальному мальчику с кубиками. Чонгук стоит у края скамейки, успевает сделать глоток воды — и застывает на месте. Тэхён подходит вплотную. Берёт его за мокрую майку, тянет на себя — резко, уверенно — и целует прямо в губы. На глазах у всей команды. У тренера. У Бога. У чёрта. У всех. Целует смачно, метит территорию и ставит печать: «Моё!» Тэхёну плевать на последствия. Это не импульс — официальное заявление. Клеймо. Наглое, громкое, без права на обжалование. Через мгновение Чонгук слышит — взрыв: свист, вопли, смех, кто-то уронил бутылку, кто-то просто уронил челюсть, а кто-то — ориентацию. Тэхён отстраняется. Губы мокрые, глаза пылают. — А теперь сделай вид, что дышишь, — и подмигивает. Чонгук завис. Уши — красные. В голове — короткое замыкание. — Ахуеть! Вы — лучшая голливудская пара с тех пор, как Ромео с Джульеттой откинулись на вечеринке у Шекспира! — хлопает в ладоши Хосок, наблюдая со стороны. Чимин неуверенно подплывает к Юнги — руки по швам, глаза упрямо в траву. — Привет… — едва шевелит губами он. — Серьёзно? — Юнги от удивления чуть не давится водой, вытирает рот тыльной стороной ладони, смотрит сверху вниз, делает шаг ближе и слегка наклоняется к нему. — Ну наконец-то, рыжик. Долго ж ты шифровался. Я тебя уже через объявления искал: «Пропал парень. Двадцать лет. Глаза с поволокой. Очаровательный, как грех. При виде объекта теряется, краснеет и сбегает в неизвестном направлении. Если кто видел — звонить Юнги. Заберу, возможно даже с доплатой». — Я... ну... думал, ты не в теме… — уши Чимина вспыхивают. — Не в теме? — Юнги ржёт в лицо. — Ты на меня слюни капал, когда я просто проходил мимо. Раз в месяц появлялся в спортзале и делал вид, что уронил полотенце возле моей лавки. Господи, Чим, ты даже носки подбирал под цвет моего худи. Хватит гнать. Пошли. Раз уж ты наконец перестал прятаться за спинами друзей и своей стеснительности — я не отпущу. У меня за полгода тонна терпения накопилась, я всё его на тебя потрачу. Чимин хлопает глазами, в панике оглядывается по сторонам. Юнги крепко берёт его за запястье и уверенно ведёт к выходу с поля. Чимин, поджав губу, послушно идёт следом. Лицо пылает — и явно не от солнца. Рыжий у него теперь не только волосы: уши, шея, ключицы — всё полыхает до самых пяток. Они сворачивают за трибуну, туда, где тень прохладная и интимная. Юнги разворачивается к нему. Бутылка с водой в его руке медленно сминается под пальцами. — Полгода, Чим. Полгода, блядь, — бросает он, прожигая Чимина взглядом. — Ты прятался от меня хуже школьников избегающих физру: увидел — сразу в кусты, услышал голос — испарился в ближайшем туалете. Чимин нервно облизывает губы, пальцы дёргают край пиджака. — Я не… я просто не знал, как подойти… — лепечет Чимин, сбивчиво. — Графический дизайнер, а к кнопке «Привет» не может добраться. Гениально, — отрубает Юнги с усмешкой. Чимин закатывает глаза: — Ты сам тоже не рвался, кстати. — Я рвался. Но я не охотник — я ждал, пока моя приманка созреет. А ты, рыжик, наконец созрел. Теперь я тебя съем, — шепчет Юнги, делая шаг вперёд. Его голос становится ниже, тише, бархатнее. У Чимина ноги подкашиваются. Он стреляет глазами в губы Юнги, потом снова в глаза. Слов нет. Только дыхание — сбивчивое, частое. — Я… — начинает Чимин, но не успевает договорить. — Да ты уже всё сказал, — обрывает его Юнги. Он резко хватает Чимина за ворот, притягивает к себе и целует. Не нежно. Не аккуратно. А жадно. Губы впиваются, зубы встречаются. Руки блуждают по спине, зарываются в волосы, сжимают плечи. Воздух между ними исчезает — он теперь общий. На поле — всё ещё перерыв. Кто-то из игроков вяло отбивает мяч об асфальт, создавая мерный ритм фоном. Кто-то сидит на корточках, потягивая воду из бутылки. Кто-то обтирает лицо майкой, а кто-то просто растянулся на скамье. Но все косятся за трибуну — туда, где только что скрылись Чимин и Юнги. Вся команда краем глаза следит за разворачивающейся там драмой. — Только посмотри на них. Юнги уже проглотил нашего Чимина, будто это бутерброд с авокадо. Осталось только салфетку подать, — шепчет Тэхён, толкая Чонгука локтём в бок. — Да он его не ест, он маринует — с наслаждением, по слоям, — усмехается Чонгук, не отрывая взгляда от сцены. — Если он начнёт лизать ему нос, я ухожу, — прыскает Тэхён. — А если Чимин начнёт? — подмигивает Чонгук, чуть повернувшись к нему. — Тогда я сниму это на видео. Такое нельзя терять — сохраню для потомков, — выпаливает Тэхён. Они оба смеются, прикрывая рты руками, чтобы тренер меньше слышал. Чонгук бросает взгляд на Хосока. Тот светится, болтает с парнем из команды и абсолютно не замечает, что его уже минут десять сканирует взглядом девчонка с трибун. — А Хосок всё ещё в своём «я просто в дружелюбном режиме»? — спрашивает Чонгук. — Он в режиме «случайно обаяю тебя до бессознательного состояния». Посмотри на него: сияет, будто только что вышел из рекламы зубной пасты, — парирует Тэхён. — Думаешь, он понял, что на него пялится сестра Юнги? — Чонгук поднимает бровь и отхлёбывает из бутылки. — Сестра Юнги? Вот это поворот. Он бы и в зеркале её не заметил. У неё в скетчбуке, по-моему, уже второй эскиз скул Хосока готов, — Тэхён делает глоток воды из бутылки Чонгука, не отводя взгляда от объекта обсуждения. — Кстати, я всё жду, когда выйдет второй «Фокус» обо мне? Или ты уже пересмотрел материалы и решил, что одного выпуска с меня хватит? — выдаёт с лёгкой издёвкой Чонгук, склоняясь ближе. Тэхён медленно поворачивается, прожигает его глазами, отчего у Чонгука спотыкается дыхание: — Выйдет. Скоро. Знаешь, как назову? — Ну? — «Читать осторожно: может затянуть, а потом отлипнуть не получится», — хрипло шепчет Тэхён ему в ухо, наклоняясь так близко, что по коже пробегает ток. Он отстраняется, задерживает взгляд на глазах Чонгука, и добивает: — Или вот ещё вариант: «Трахается аки Боженька лично проверял». — Ты офигел. Это уже не «Фокус», это «18+» с гифками, — смеётся Чонгук. — Да ты сам в комментарии полезешь и будешь писать: «Где продолжение?», «Хочу ещё», «А можно фанф с ним?» — фыркнул Тэхён. — Конечно, буду писать: «Автор, ты гений. Давай жги», — легко соглашается Чонгук. — Только подпишись под псевдонимом, чтобы не так палевно было. Хотя кого я обманываю? Ты и в реальной жизни ходячий спойлер. Кстати, моя статейка отлично тебя прорекламила. Ты бы знал, сколько СМС мне прилетело с предложениями «раскрепостить Чон Чонгука». И скажи спасибо, что я до сих пор никому не слил твой номер телефона. — Напомни, почему я вообще с тобой разговариваю? — устало вздыхает Чонгук. — Потому что я, в отличие от Юнги, хотя бы не пытаюсь съесть тебя заживо, — подмигивает Тэхён. Чимин и Юнги возвращаются на поле — взлохмаченные, словно за углом не целовались, а решали судьбу мира прямо на телах друг друга. Юнги отхлёбывает воду и уже собирается отпустить очередную колкость в сторону Тэхёна, как его дёргают за локоть и протягивают книгу: — Брат, вот, ты просил. Юнги кивает, забирает книгу — и тут же замечает, насколько пристально Хосок смотрит на его сестру. У него на лице буквально горит надпись: «любовь с первого кадра». Подбородок приподнят, грудь колесом, зрачки расширены. Хосок уставился на девушку, забыв моргать. В голове шумит. В животе творится хаос из бабочек и адреналина. — Даже не думай, Хося. Это моя младшая сестра, — рычит Юнги. — И что? У неё своя жизнь, — бормочет Хосок и уже подходит ближе. — Привет. Я Хосок. Танцую, немного снимаю, уже влюблён. — Соха. Учусь, немного рисую, уже запала на харизматичного парня, — хихикает девушка. — Мы сработаемся, — цедит с довольной улыбкой Хосок. Тем временем Чонгук щёлкает Чимина по боку и наклоняется к нему: — А как вообще вышло, что ты сам подошёл к Юнги? Ты же обычно по стенкам скользишь и в вентиляцию прячешься, когда он рядом. — Да проспорил я, ладно? — закатывает глаза Чимин. — Проспорил? — переспрашивает Чонгук. Он резко поворачивает голову и стреляет глазами в Тэхёна. Тэхён ловит этот взгляд — прямой, уязвимый, прожигающий до костей. В нём читается всё: злость, обида, нервный смех, застрявший в горле и, как ни странно, всё то же восхищение, вывернутое наизнанку. Грубое, дикое, но живое. Пальцы Чонгука чуть подрагивают — и это сводит с ума. — Какой же ты настоящий, — усмехается Тэхён, приобнимая Чонгука за талию. — Ты совершенно не умеешь скрывать эмоции. Твои глаза, поджатые губы, заострившиеся скулы — всё моментально выдаёт, о чём мечется твой мозг: злость, обида, нежность, желание. И сейчас, я на все сто процентов уверен: у тебя внутри настоящий ураган, и ты даже не пытаешься его спрятать. Это чертовски цепляет. На тебя спорили. Хосок был уверен, что ты припрёшься и снесёшь мне челюсть. А Чимин ставил на то, что ты даже не пикнешь. — Хосок выиграл. Я покрасился в рыжий и всё-таки подошёл, — тепло улыбается Чимин. — И знаешь… это стоило каждого нервного тика. Так что спасибо, Чонгук, что не струсил и всё же решился. Если бы не ты, я бы, наверное, ещё полгода прятался по углам. — А я уже себе такого надумал… — выдыхает Чонгук. — Уже сценарий в голове прокрутил? С дракой, криками, швырянием стульев и обязательным «не трогай меня»? — Тэхён скользит по его спине рукой, успокаивающе постукивая. — Ага. И ты, как в замедленной съёмке, заходишь в комнату. Плащ развевается от вентилятора. Ты шепчешь: «Прости». Я шиплю: «Ненавижу». Ты драматично падаешь в обморок, а я — на колени, в слезах, потому что ты воспользовался мной, — хмыкает Чонгук, коротко целуя его в губы и получает в ответ мягкий укус. — Ты смотри, не перегрейся от собственных фантазий. Это я тут пишу статьи, а у тебя, похоже, в голове весь Netflix запускается, — ворчит Тэхён. — Признайся, ты бы сам хотел, чтобы я тебя выносил на руках после этой драмы, — бухтит Чонгук. — Не думай слишком много, брутальный мальчик. Просто наслаждайся моментом. А то напишу «Фокус» с пометкой: «У него чрезмерно яркое воображение», — усмехается Тэхён. — Тэхён. Погнали, нас уже заждались в K-ARTS, — бросает Чимин, проверяя телефон. — Ты заводишься быстрее, чем Wi-Fi в кампусе, — напоследок бросает Тэхён, оборачиваясь через плечо. Он уходит, оставляя Чонгука на месте — с тем самым выражением лица, когда хочется и ржать, и догонять, и хватать за талию. Несколько дней спустя. Суббота, раннее утро. На часах — 5:03. Таунхаус полон тишины, но в одной из комнат воздух колышется от жара. Тэхён нависает над Чонгуком. Его руки не знают покоя — скользят по спине, плечам, бёдрам. Тэхён изучает его пальцами, будто рисует карту тела, на которой каждая точка — его личная территория. — Ты вообще умеешь спать? — хрипло спрашивает Чонгук. Его волосы растрёпаны, глаза хищно сверкают, а губы пьяны от поцелуев, и этого чертовски мало, поэтому он сам тянется за очередной лаской. — А ты вообще умеешь дышать, когда я рядом? — улыбается Тэхён и смотрит на Чонгука, под собой. Тэхён наклоняется ближе. Его губы касаются подбородка — мягко, мимоходом. Потом — щеки, век, ресниц. Он снова и снова перечитывает Чонгука по буквам, как любимую книгу, которую знает наизусть, и всё равно наслаждается каждой страницей. Не пропуская ни строчки. И, наконец, губы. Он накрывает их своими — жадно, до дрожи. Сминает, тянет, вгрызается. Поцелуй не мягкий. Голодный. Звериный. Язык, зубы, дыхание — всё смешалось, этим невозможно насытиться. Это только разогревает. Он опускается ниже. Его губы прокладывают дорожку из поцелуев по груди Чонгука, соскам, вдоль живота. Он обводит языком пупок, задерживается, вкушает момент. Поднимает взгляд. И встречается с глазами Чонгука. Контакт — ток. Ни слов, ни жестов не нужно. Всё сказано взглядом. Тэхён хищно улыбается уголком губ и медленно опускается ещё ниже — к паху. Он несколько раз проводит языком по крупной головке, ощущая солоноватый вкус, целует и ласкает уретру, высовывает полностью язык и широкими мазками проходит по всей длине подрагивающего от напряжения члена. Затем накрывает горячим ртом половину длины, смыкая плотнее губы, складывает язык лодочкой, прижимает ближе к стволу и медленно скользит губами к основанию, поднимается к головке, повторяет манипуляции и слегка ускоряет темп. Чонгук стонет в голос, цепляется пальцами за простыню, потом за волосы Тэхёна. Сердце гремит в груди, как барабан в пустом зале. Пульс отзывается в висках, вибрирует в горле, и кажется, весь мир свёлся к ощущениям. Он не может оторвать взгляда от Тэхёна, шепчет его имя, как мантру. Тэхён сосёт жадно, с наслаждением, каждый раз насаживаясь до упора. Одной рукой он сжимает мощное бедро Чонгука, другой массирует мошонку и нежные яички. Чонгук подаётся бедрами навстречу горячему рту. Это невероятно приятно, когда головка раз за разом упирается в мягкие стенки горла. Возбуждение нарастает, скапливается в паху и завязывается тугим узлом, готовым вот-вот прорваться. Тэхён сильнее втягивает щеки, плотнее сжимает губы и быстро двигает головой. Последние пара толчков — и член Чонгука пульсирует, выстреливая семенем глубоко в горло. Чонгук зажмуривается. Мозги плавятся. Лицо пылает, пальцы вцеплены в затылок Тэхёна. Он тянет его к себе, жадно впиваясь в губы, чувствует свой собственный вкус на его языке. — Это было охуенно, — шепчет он. — Я совру, если скажу, что мне самому не понравилось, — Тэхён ныряет рукой под подушку, вытаскивает тюбик со смазкой, выдавливает немного геля на пальцы. Приставляет большой палец к анусу, кружит, дразнит. Он всасывает бархатную кожу шеи, оставляет яркий засос и спускается поцелуями к паху. Чонгук стонет, требует большего, подаётся бёдрами навстречу. Два пальца медленно входят в его растянутый анус, это третий заход за эту ночь. Пальцы прокручиваются внутри, раскрываются и безошибочно нащупывают простату. Губы Тэхёна снова опускаются на его член: сначала слегка посасывают крупную головку, затем нежные яички. Язык широкими мазками проходит по всей длине ствола, переходит на шовчик мошонки, ласкает и возвращается к головке. Уже через мгновение член Чонгука послушно отзывается на все манипуляции и опять каменеет. — Хочу тебя в себе, — шепчет Чонгук, голос срывается в глухой рык. Тэхён отстраняется, вытаскивает пальцы, подтягивается к лицу Чонгука, наклоняется к его уху, обжигая тёплым дыханием кожу. — Что так понравилось? — Ты сводишь меня с ума. Я теряю контроль рядом с тобой. — Тогда держись. — Тэхён несколько раз проводит смазанными пальцами по своему члену, направляет головку к разработанному входу. Толкается, сразу заполняя собой полностью. — Осторожнее с желаниями, брутальный мальчик. Я исполняю их без фильтров, — выдыхает Тэхён. Он замирает — всего на пару секунд, позволяя перевести дух, и внимательно наблюдает за тем, как напротив сменяются эмоции. Чонгук смотрит прямо в глаза — без тени смущения, с жадным голодом и абсолютной, беззащитной открытостью. И это обезоруживает. Подчиняет. Пригибает к земле сильнее любой силы. Тэхён начинает двигаться, медленно, наслаждаясь моментом. Он чувствует, как кольцо мышц сжимается и растягивается вокруг ствола. Чувствует, как горячо и тесно внутри, и от этого срывает остатки контроля. Дыхание сбивается, пальцы сильнее впиваются в талию Чонгука, а в голове остаётся только одна мысль — ближе. Ещё ближе. Словно расстояние между ними до сих пор невыносимо большое. Чонгук закатывает глаза и глухо стонет, грудная клетка ходит ходуном, а тело горит под их слиянием. Волосы раскиданы по подушке, влажные от пота, отдельные пряди липнут к вискам. Ресницы дрожат, он вот-вот расплачется от возбуждения, губы приоткрыты, язык коротко касается верхней губы — и снова срывается в тягучий стон. Руки шарят по простыне, ищут, за что зацепиться. Тэхён ускоряется, закидывает голень Чонгука себе на плечо, рукой упирается в раскрытое бедро, лежащее на постели, меняет угол проникновения, двигается мощно, толкается глубоко внутрь, насаживая Чонгука по самое основание. — Вот так мне нравится, больше всего, — шепчет он, скользя губами от колена к лодыжке, оставляя влажный след и несколько поцелуев. — Когда ты весь распластанный и только мой. Хотя ты и сам это знаешь. Чонгук мечется на простынях. Он изгибается, закидывает голову, сминая под собой подушки. Губы приоткрыты, на них — одни стоны, то приглушённые, то надрывные. Ресницы мокрые, глаза то распахиваются, в поиске Тэхёна, то снова захлопываются, не выдерживая этой близости. Тэхён ускоряется. Каждый раз — почти выходит, и тут же врывается обратно: резко, сильно, до самого упора. Пальцы Чонгука ищут опору, но опоры нет — только Тэхён, только его прикосновения, его взгляд, его власть. Тэхёну сносит крышу. Он ведёт ладонью по кубикам пресса Чонгука, сплёвывает себе на пальцы, окольцовывает его напряжённый член и дрочит в такт своим толчкам. Каждая эмоция Чонгука — как искра по нервам. Его изломанная поза, румянец на щеках, испарина на коже и даже неосознанные всхлипы — это искусство. Красивое, настоящее, идеальное. Это картина, которую хочется не писать — проживать. Тэхён облизывает губы, ускоряется, срывается на бешеный темп, при каждом мощном толчке задевая простату. Смотрит на это сокровище, разложенное перед ним, и знает точно — он будет помнить каждую деталь. Каждый стон, каждый взгляд, каждую дрожь. На особенно глубоком толчке Чонгук прикусывает губу и кончает, выстреливая жемчужными каплями себе на живот. Тэхён замедляется, ещё несколько раз толкается и изливается внутрь.

Суббота. Позднее утро. Тэхён закрывает ноутбук, откидывается в кресле. Позади — плотная неделя, в воздухе пахнет свежесваренным кофе и жарким сексом. В квартире — абсолютная тишина. Чонгук спит, и в этой тишине есть покой. Но фокус всегда требует свежей жертвы. Или, скорее... Рубрика «В фокусе»: Приятно познакомиться, Чон Чонгук! Чонгук — имя, которое хочется произносить на вдохе. Или выдыхать сквозь зубы, сжав простыню. Для читателей это, разумеется, лишь метафора. Что мы о нём знаем? Официально — студент университета Ёнсе, капитан баскетбольной команды, любимчик тренера и ночной кошмар соперников на площадке. Неофициально — ходячая провокация. Спокойный на первый взгляд, он держит спину прямо, плечи — широко, а свои карты — при себе. С виду — типичный спортсмен: дисциплина, режим, холодная собранность. На деле — опасная смесь инстинкта и расчёта. Чонгук не производит впечатление человека, которому нравится быть в центре внимания. Однако внимание само прилипает к нему намертво. На улице — заинтересованные взгляды. В коридорах — шёпот за спиной. На матчах — восхищение техникой, граничащее с одержимостью. Так кто же ты, Чонгук? Ты — не просто человек. Ты лабиринт. Живой, дерзкий, затягивающий. Ты врываешься в грудную клетку без разрешения. Заполняешь воздух, поле зрения, мысли. Распутываешь внутренние узлы и заполняешь пустоту. Сам того не осознавая, становишься выходом. Вот только рядом с тобой не хочется его искать. С тобой хочется заблудиться ещё сильнее — и не выбраться. Никогда. Ты уверенно держишь удар. В игре. В жизни. В постели. А с теми, кто узнаёт тебя по-настоящему, становишься другим — редким, смешным, откровенным. Ты говоришь мало, но твоё тело — сплошной язык. Ты отвечаешь — руками. Взглядом. Улыбкой. Ты — не фокус этой статьи. Ты — её причина. И не пытайся читать между строк. Ты сам их пишешь. На моей спине, на моей коже, на моих губах, в моей памяти. Теперь я знаю, кто ты. Чон Чонгук — капитан баскетбольной команды, мрачная икона дисциплины и скрытого таланта. Ты тянешься к свету, даже не зная, что для меня светом стал именно ты. Приятно познакомиться, Чон Чонгук. И, чёрт возьми, ты действительно в фокусе. Ты в центре чужих разговоров. В центре чужих фантазий. В центре меня. А я — тот, кто знает, где у тебя слабое место. И да, оно не на площадке.

Автор: Ким Тэхён.

И нет, это не любовь.

Это зависимость.

💬 Групповой чат: РЖАВАЯ БАНДА 🐥 Чимин: Тэхён, ты спишь с Чонгуком или с его душой? Я только что прочитал твою статью. Я ПЛАКАЛ. 😭 🌞 Хосок: Не, ну это уже не «В фокусе». Это «В чувствах». Новая рубрика: как я залетел в роман и не выбрался. 🐥 Чимин: Ты — не просто человек. Ты — лабиринт. Тэхён, ты Чонгука по географии изучал? Или это маршрут до его трусов? 🐱 Юнги: Ты врываешься — без разрешения. Звучит как жалоба в полицию. "Проникновение без стука." 🌞 Хосок: Тэх, ты чё, ключи от задницы сразу выдал? 😭😭😭 Был нагибатор — стал приёмник. 🐥 Чимин: Ага, раньше таран был. А теперь welcome-письмо шлёт. 🐯 Тэхён: Умники. Просто не каждый заслуживает быть впущенным. А кто заслужил — тому и без стука можно. 😌🔑 🌞 Хосок: 🥲 Боже, как романтично. Я аж всплакнул. 🐱 Юнги: «С тобой хочется заблудиться…» Меня так же «заблудило» в приложении доставки еды. Но у тебя, Тэхён, конечно, более… животные инстинкты. 🐯 Тэхён: Завидуйте молча, озлобленные черти. Некоторым из вас ещё до «грудной клетки» расти и расти. 🙄 🐥 Чимин: Скажи честно, он хотя бы читал это? 🐯 Тэхён: Он спал. Я вдохновлялся. Каждый муза как умеет. 🐱 Юнги: Бог ты мой. Да, ты в ЛЮБВИ. 🐯 Тэхён: Вы все — плебеи. Меня любовь вдохновляет на оргазм, а вас — на тик-токи с фильтрами. 🙄 🌞 Хосок: Дайте человеку премию за самую страстную статью о парне, который даже не знает, что стал поэтической формой. 🐱 Юнги: Я оформил подписку: «Сплю с музой». Выпуск №1. 🐯 Тэхён: Тебе — только в чёрный список, Юнги. С вещами — на выход. 🧾🚪 🐯 Тэхён: А тебе бы, Чим, тоже стать лабиринтом. Впусти уже Юнги во все трещины и в каждый поворот — не строй из себя загадку века. Пока вы с Юнги сидите и тупите, у меня тут кино в 4K — без цензуры и монтажа. Реальная страсть и жаркое пламя. А у вас — только пустые разговоры. 🐥 Чимин: Вообще-то… У нас уже вышел режиссёрский монтаж. 😏 🐱 Юнги: У меня в нём главная роль. С полным доступом. Без ограничений. 🔥 Я в ЛЮБВИ. 🐯 Тэхён: Вот это да! Добро пожаловать во взрослое кино, мои сладкие. С опозданием, конечно. Но я рад за вас. Осталось только Хосю пристроить. 🌞 Хосок: А я уже пристроен. 🐱 Юнги: Я тебе пристроюсь, идиот. Только попробуй мою сестру нагнуть! 🌞 Хосок: Да я вообще просто чаю попить заходил… 🐥 Чимин: Ага. «Чай», который ты с её шеи хлебал. 🐯 Тэхён: Вот и пошло по наклонной. Скоро будет: «Мама, познакомься, это Хосок». 🐱 Юнги: Хося! Не трогай мою сестру, понял, пудель? 🐯 Тэхён: Ого. Режим «старший брат» активирован. Чима, держи его, а то Хосю сейчас в асфальт вотрут. 🐥 Чимин: Юнги, милый, спокойно. Не надо в асфальт. Хося — наш бро. Мы с Тэхёном его любим. Как ты — свою сестру… 😇 🌞 Хосок: Спасибо, брат. Я тебя тоже люблю. Только без поцелуев — у меня аллергия на липкий сахар. 🐱 Юнги: Нет, я его всё-таки бацну. Ты посмотри, какой он любвиабильный. Всех он любит… 🌞 Хосок: Нет, только одну. У меня в планах — жениться. 🐱 Юнги: Ты ещё слово «зять» произнеси — и я закажу тебе киллера. 🌞 Хосок: Верните мне чувство безопасности. Я с вами как в клетке с волками. Откинув телефон в сторону, Тэхён смотрит на мирно спящего Чонгука — такого красивого в мягком золотистом свете обеденного солнца. Кажется, время на секунду останавливается, затаивается вместе с его дыханием. Он вдруг задумывается: заслуживает ли Чонгук быть впущенным? Вопрос не отпускает, жужжит в голове назойливой мухой, сбивая внутреннее равновесие к чертям собачьим. В голове шумят отголоски привычного цинизма. Тэхён вздыхает. Он давно научился держать сердце на замке — чтобы внутри было тихо, ровно, безопасно. Не хотел подпускать кого-либо слишком близко. Это казалось чересчур сложным и опасным. Но Чонгук… каким-то образом всё равно прошёл сквозь эту привычную броню. Заинтересовал. Угадал. Понял. Он будто интуитивно чувствовал, как нужно вести себя с ним — сначала хотел врезать, потом неожиданно поцеловал, а после, набравшись смелости, выдал Тэхёну в лицо, что тот сам нарывался. А то, что случилось после, Тэхён прокручивает в голове снова и снова. Он закусывает губу, вспоминая их первый раз — как остро всё ощущалось, как ярко горело внутри. Чонгук был тогда живой, смелый, волевой, откровенный. А когда подарил своё признание, Тэхён впервые за долгое время почувствовал в сердце настоящее тепло. Это был переломный момент. Такая искренность, такая уязвимость в голосе… и в глазах — надежда. Простая, чистая, почти детская. И этим, пожалуй, показал больше, чем любыми словами. Этим — завоевал. Буквально на ощупь нашёл нужный ключ. И вдруг всё стало кристально ясно. Да. Возможно, даже сегодня.

***

Тихий океан — гладкий, ленивый. Вокруг — только горизонт и небо, застывшие в бесконечном синем фоне. Мистер Х сидит на палубе своей яхты с чашкой кофе. Босые ноги закинуты на ограждение, рубашка нараспашку. Лёгкий ветер шевелит волосы, но внутри — ни капли покоя. На коленях — планшет, подсвеченный мягким светом. На экране — статья. Та самая. «В фокусе: Приятно познакомиться, Чон Чонгук.» Он читал её раз пять, если не больше. И с каждой строчкой в груди звенит. Фразы Тэхёна бьют так остро, будто лезвие завернутое в шёлк. Ты врываешься — без разрешения. Мистер Х усмехается. Именно так Тэхён однажды вошёл в его жизнь — без предупреждения. И создал в ней ураган, к которому, как ни странно, хочется возвращаться. Он прекрасно понимает: эта статья не только о Чонгуке. Она и о нём тоже. Это — откровение. О том, как Тэхён умеет чувствовать. Как умеет любить — даже если не говорит об этом прямо. Он прикрывает глаза. В груди распускается боль — тёплая, тихая. Он вспоминает: Тэхёна ранним утром, с чашкой кофе, который тот всегда остужал подолгу. Тэхёна, что не боялся молчать и ронял дерзкие слова. Тэхёна, смотрящего в глаза — прямо, нагло. И в этом взгляде не было страха — только жизнь. Глубокая, цепляющая. Тэхёна — нежного в прикосновениях, дикого в танце, страстного в постели. Он словно огонь и вода в одном теле: противоречивый, порывистый, и невозможный для забвения. Мистер Х скучает. Честно, до ломоты. Скучает по его телу — по длинным ногам, сильным и грациозным, по жилистым рукам, в которых было ощущение силы, и никогда — угрозы. По изгибу спины, по ключицам, по коже, что пахла морем, кофем и сладкими ночами. Скучает по голосу — бархатному, чуть хрипловатому, как старый винил. По тишине, которую Тэхён заполнял даже дыханием. По тому, как он смотрел на мир — не глазами, а сердцем, головой, кожей. По тому, как не принадлежал никому, даже когда отдавал себя полностью. Мистер Х делает глоток уже остывшего кофе. Закуривает. Он вспоминает Сеул — город, в котором не смог остаться. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Он уехал оттуда в спешке, как беглец, к чему абсолютно был не готов. И сейчас, сидя посреди океана, он вдруг ясно осознаёт: после него в сердце Тэхёна осталась пустота. Эти слова не написаны для него — и всё же он читает себя между строк. Читает паузы. Недосказанность. Тоску, которую очень хорошо знает. И понимает: этот баскетболист, Чон Чонгук, сумел заполнить то место, которое болезненно пустовало. Это знание глухо стучит в висках. Но вместо ревности внутри разливается странное, тихое тепло. Потому что он не злится. Наоборот. Он благодарен. Благодарен за то, что Тэхён всё ещё умеет чувствовать так глубоко. Несмотря ни на что. Мистер Х глубоко вдыхает солёный воздух. Отпивает кофе — вкус кажется пресным. Он зажмуривается, откидывается назад, снова открывает глаза. Вновь просматривает статью. Читает последнюю строчку. И шепчет: — Надеюсь, Тэхён… мы ещё встретимся. Не как тень из прошлого. Не как призрак. А как кто-то, кто вернулся — и наконец остался.

***